Глава 45
Эспен
Почему никто не сказал мне, что расставаться — так чертовски сложно? Похоже на то, будто питон заглотил жирафа, которого ему ни за что не переварить — неподвластная задача. Я провел в этом чувстве ночь: не спал, смотря за тем, как ее аккуратное лицо утыкается в мою грудь. Позже сел к стене, а Ривер по пятам — переложила щеку на колени и рукой ноги обвила. Я перебирал волосы. Боялся дышать. Больно было до жжение в горле. Потому что мы, черт возьми, правда разорвем отношения — ведь это единственный решение, которое нам остается.
Я действительно включал мозг — даже больше, чем когда-либо. Поначалу идея казалась бредовой, однако позже я понял, что она разумна. Есть ряд причин — оспаривать их бессмысленно. Попытаюсь изложить всю эту сложную цепочку в голове, дабы показать, как я пришел к выводу.
Что мы знаем о Ривер Акосте, помимо того, что она — самая прекрасная девушка из всех девушек мира? Мы знаем, что она — прекрасный боец. Ни за что не сдается, как бы трудно ни приходилось. Сражается до конца. Если поставила цель — не отступит. Вот так и со мной — ей плохо, но она руки не опускает. Это истощает — если бы я знал, насколько сильно, давно бы что-то предпринял. Однако Рив не делилась. Все в себе держала стоически: лишь бы я был в порядке, отчего мерзко до тряски. Обижал ее даже в сексе, о чем не догадывался, и мне не то что стыдно, мне жить не хочется. А жить надо. Хотя бы ради того, чтобы ей не причинить боль.
Если мы продолжим встречаться, Ривер и дальше будет отдаваться до изнурения. Я могу попробовать быть лучше, но у меня не получится сразу, так что девушке придется мучиться вновь и вновь. Она заслуживает хорошего партнера сразу, по умолчанию, поэтому я ей не подхожу. Так или иначе, терять ее навсегда — невыносимо. Мы разойдемся на время, я исправлюсь, а потом возьму хрупкую руку гораздо ответственнее, чем прежде. Это перерыв на пару месяц, пока работаю с психологом. Я просто должен обезопасить ее, потому что боюсь сломать окончательно.
Несложно догадаться, как тяжело будет заниматься со специалистом — вспоминать прошлое, копаться и разбираться в мельчайших деталях. Я начну срываться в пущее отчаяние, рыдать по ночам, сходить с ума, а Ривер жалеть кинется, забывая о себе и своих чувствах. Так что мы создадим паузу, подождём, когда превращусь в стабильного мужчину, и обнимемся на века. Это правильно.
Меня колошматит от сделанного выбора. Без нее страшно. Без нее никак. Привязан, как мальчишка, досада гложет, как ребенка. Именно поэтому я обязан действовать: взращивать стержень, быть тем, кто ее достоин. Тем, кто ничем не обидит и будет крепко стоять на ногах.
Иногда вам нужно отдалиться, чтобы не разбиться, и я считаю это взрослой позицией. Осознанной. Верной. Я люблю ее, а когда любишь, сделаешь все на свете. Это чувство тебе не позволит вести себя иначе.
Чтобы донести посыл, пишу стихотворение. В конце подчеркиваю: «Только ты, прошу, подожди». И, когда Рив читает, в ней вспыхивают смешанные эмоции. Она откладывает лист по завершению и разевает рот, смущенно глядя в глаза. А во мне скрежет. Выпровожу вот-вот. Снова один останусь. Снова в темноте. Самостоятельно искать свет — и ведь как мало шансов, что найду.
— Эспен... — бормочет с малым испугом, — Это... это очень красиво. Но ты же не удумал со мной... расставаться? Ты не вкладывал такую мысль? Мне показалось?
Я мученически вкатываю губы в рот, дабы не разрыдаться. Не изменить курс. Не брошусь умолять ее простить и никуда не уходить. Не могу продолжать быть таким эгоистом. Я правда не могу.
Свежий комнатный воздух пропитан запахом мяты. За домом тускло, утро дождливое. Снова холодно. С ней было тепло, а сейчас опять, опять и опять лед. Не хочу быть покинутым. До Ривер всю жизнь страдал. Обрекаю себя на подобное собственноручно. Но я должен перестать быть таким уродом. Поступать взвешенно.
Я беру ее нежную руку, тупя взгляд, и она вдруг рвано выдыхает, заползая на мои колени, обвивая шею и целуя в щеку. Это удивительно и сокрушительно одновременно. Почему она любит? Зачем возится? Я вообще ей не не пара. Безнадежный и глупый. Даже в близости травмировал. Игнорировал. Не слышал. Ненавижу то, что родился. Нельзя было меня рожать, я всем все порчу.
— Котенок, я тебя очень люблю, — шепчет рядом с виском, сжимая мое сердце тисками, — Все будет хорошо, все наладится, мы вместе...
Вот опять. Утешает, хотя это моя задача. До чего я ее довел? Ривер та, кто монологи не устраивает, а вчера говорила напропалую, плакала. Это все моя вина.
— Послушай, пожалуйста, — отстукиваю и кладу руки в треморе на любимые бедра, — Выслушай внимательно. Не перебивай, ладно?
Я не могу ей в глаза смотреть. Жалко туплюсь вниз, между наших тел, туда, где на ней надеты мои боксеры, которые еле держатся из-за несоответствующего размера — впрочем, я и сам еле держусь. Не хватало еще слезы ронять, пока речи веду. Совсем бестолковый. Мне мама объясняла, какой я тупой. Она права.
— Ладно, конечно, — сглатывает, перебирая мои локоны на затылке, — Внимательной буду. Не сомневайся.
А я таким не был. Она ведь просила дать ей адаптироваться. Я не специально пропустил мимо ушей, я лишь не догадался, не придал то значение, которое Рив имела в виду. Отец называл меня неблагодарным ублюдком с кривой рожей. Он тоже прав. Девушка себя выворачивает наизнанку, а я отношусь неподобающе.
— Я хочу сказать... — совестно произношу, зажимаясь в мышцах, — Во-первых, я не знал, что делаю что-то плохое в нашей близости. Я теперь понимаю, но тогда я не понимал, а если бы понимал, то ни за что бы так себя не вел. Это моя ошибка, но я тупой, Рив, и тебе следовало обозначить это более прямо, прервать меня в процессе — клянусь, я бы прекратил сразу же, — сообщаю натянуто и мигом добавляю с тряской, — Нет, я не переваливаю на тебя ответственность, я просто говорю, чтобы ты обозначала все, а не терпела. И мне жаль, что я вынуждаю тебя заниматься этим. Мне очень жаль. Я двадцать семь лет провел в борделях, привык к одинаковому виду секса, и с тобой секс, конечно, другой, я не про это. Я про то, что запутан больше, чем предполагал. Все это ново для меня, поэтому совершаю оплошности. Но такого не повторится. Только нежным буду, если подпустишь когда-нибудь вновь.
Кажется, она испытывает облегчение, ведь я не отрицаю факт «нас». Обещаю, что прикоснусь, не отталкиваю. Я очень ее люблю. Я хочу ее сейчас, а не через два-три месяца. Ласкать аккуратно, быть чутким и нерасторопным. Я так сильно хочу. Она мне нужна.
Мои ладони невесомо поглаживаю кожу. Глаза мельком обращаются к пятнышкам на изящной шее — ей это не нравится, а я все часы той ночи метил синяками неустанно. Нечеловек. Я какой-то монстр. Не хочу существовать.
— Во-вторых... я поступил подло, когда влез в твои переписки, — киваю, держа лоб на ее плече, — Я не знал, что это так, но ты рассказала, и я отныне знаю. Мое «я не знал» не снимает ответственности, конечно. И все же я не знал, Рив, — она кивает в ответ, что ужасно, нельзя меня жалеть, ей лучше корить, — Я был кретином, ожидая того, что ты доверишь мне те моменты. И я был уродом, обвиняя тебя в том, что ты не доверила. Поверь, пожалуйста, что я действительно осознал все это. Я вспомнил... вспомнил, как не делился никакими проблемами с родителями, потому что боялся получить агрессию, так что мне ясно, почему ты предпочла не раскрывать случившееся, — я жмурюсь, чтобы не заплакать, ведь именно потому-то мне и тошно от себя — я приблизился к Йосефу и Марии, я заставлял Рив переживать нечто похожее на то, что переживал сам, — Но я бы тебя не ударил, моя маленькая, я бы на тебя руку не поднял, я не такой, — мои предплечья обвивают ее талию, а голос трескается, — Да, швырял в начале знакомства, но я швырял, как капитан солдата, что тоже ужасно, и все же это другое. Один раз запястье пережал, когда уже вместе были — это под ломкой, Рив, я думал, что это не ты, что ты мерещишься. Я понимаю, что нет мне прощения, что никак не искуплю проступки, однако ты должна быть уверена, что я тебе новые синяки не поставлю. Как бы мы ни ругались, я могу кричать, но не бить, Ривер, клянусь...
— Хорошо, верю, хорошо, — все-таки перебивает с тревогой, так как я скатился к бешеному мандражу, — Я тебя люблю. Мы прояснили это. Все хорошо.
— Ничего не хорошо, — скулю бесконтрольно, обнимая отчаяннее, — Я тебя в таком напряжении держу и боли. Всегда. Ничего не хорошо.
Рив запрокидывает голову, скромно дыша — мы оба дыхание восстанавливаем. Протирает глаза и тыкается носом в мою щеку, заверяя туда:
— Ты исправишься. Все пройдёт.
Я так надеюсь, что это не пустые надежды.
— В третьих, — принуждаю себя наконец-то подвести итоги, — Исходя из всего вышесказанного... мы оба пониманием, что я не стану хорошим быстро. И я очень люблю тебя, Рив. А потому... я буду работать над собой, чтобы быть с тобой. Но пока я не изменился, нам правильнее быть... поодаль, — девушка застывает, я ласкаюсь об ее плечо, толкуя с раскаянием, — Мы вечно говорим обо мне, все вокруг меня — так не пойдет. Я пойду к психологу на следующих выходных, чтобы поменяться. Это будет непросто, и я не хочу, чтобы ты таскалась со мной, убивая себя, так что...
Ривер не дает договорить, как вдруг обхватывает мое лицо и соединяет наши губы в нуждающемся поцелуе, фактически умоляющем. Я замираю, тотально теряясь, а она втягивает мою нижнюю губу и смещается на коленях ближе к центру, касаться не прекращая, что вырывает из меня стон горя.
— Не надо, — разбито произношу, кое-как удерживая себя от того, чтобы ответить на контакт, — Ривер, не надо...
Мои ресницы тяжелеют, потому что она не слушается: целует активнее, мягко покусывая губы, случайно кружа по мне бедрами, приводя низ в твердость по щелчку пальцев. Это издевательство. Я так не смогу. У меня не получится. Ее рот такой обходительный, такой теплый и сладкий — я хочу его попробовать, однако не шевелюсь. Даже руки опустил, сжимая пальцами простыни, безудержно борясь за свою установку.
— Не решай за меня, — проговаривает с дрожью, трепеща всем сердцем, — Я хочу с тобой быть, и я буду. Ты дурак, Эспен. Мне ценно, что ты осознал вину, но не совершай новые ошибки. Мы вместе.
— Но я...
— Нет, — мотает головой, отчего издаю сдавленный стон мучений, — Я пройду это с тобой. А ты сможешь быть лучше в процессе, ты уже лучше — вот сейчас, как идиот, на поцелуи не отвечаешь, обо мне думаешь, волнуешься, что я этим тебя останавливаю, хотя касаться не хочу.
Не надо одному? Правда не надо? Я бред напридумывал?
— А ты хочешь? — плаксиво переспрашиваю.
— Я очень хочу, — шепчет безмерно искренне, глаза в глаза, — Так что поцелуй меня в ответ и займись со мной близостью. Покажи мне, что все понял.
Да пошло это расставание к черту.
Мои руки сами ныряют под худи, мягко кладутся на талию, а лицо подается вперед, чтобы целовать, отчего из груди льется гул удовольствия. Рив не оставляет мне сил сражаться: поддевает низ вещи и стаскивает верх, разрывая поцелуя на секунду, чтобы предстать передо мной почти обнаженной...
Господи, блять.
Это запрещенный прием, так нельзя. Я задыхаюсь и пьянею, наблюдая за нежной грудью, по которой скучал столько дней. Почти уверен, что выгляжу отстало. Со рта слюна вот-вот потечет. Но мне важно донести. Мне слишком важно.
— Я буду чаще о тебе беспокоиться должным образом, — клянусь, с трудом отрывая взгляд, чтобы смотреть в глаза, — Я буду спрашивать и заботиться лучше, чем раньше, намного лучше. Я очень виноватый мудак, Рив, я это знаю.
Она такая красивая.
Кусает нижнюю губу, перекинув волосы вперед, и держит ладони на моем голом прессе. Соски стоят: либо из-за температуры в комнате, либо из-за меня, либо совместно. Мне бы хоть еще один намек, еще одно разрешение — тогда бы сделал все так, как верно. Как ей понравится.
Не хочу без нее. Я так рад, что мне не придется. Так рад, что она не согласна.
— Хорошо, — стеснительно бормочет, приподнимая плечи, — Ну... виноватый мудак желает, эм... чего он желает?...
Ого. О как.
Я щурюсь, наклоняя голову, находя ее поведение донельзя забавным. Да, во многом тупой, но здесь вижу ясно: она хочет чего-то конкретного, но смущается сказать, так что надеется, что у меня будут схожие порывы.
Боже, лишь бы это было то, о чем я думаю.
— Желает то, что желаешь ты, — подталкиваю, проводя ладонями по ребрам, и она краснеет сильнее, — Скажи мне. Тебе нужно только сказать, Рив.
Пожалуйста.
Хоть бы она имела в виду не секс.
Девушка мнется, то приоткрывая рот, то закрывая: никак не соберется. И это подтверждает, что я прав.
Прошу, пусть я буду прав.
— Я... — прочищает горло, — Ты... ты как-то предлагал одну вещь... вот. Я про нее. Я про эту вещь. Про... некоторого вида... поцелуи.
У меня сегодня день рождения? Опять?
Я счастлив стареть так быстро.
Рив опускает нос, застенчиво прячась от зрительного контакта. Все ноет от нетерпения. Так близко. Усадить ее на себя, ласкать, чтобы извивалась и скулила от блаженства. Хорошо извиниться. Я, вашу мать, об этом мечтал.
Помню, как загорелся подобным впервые — когда она на моем члене каталась, без проникновения. Представил, как делает то же самое на лице, и кончил мгновенно. Я обожаю ее пробовать, а последний раз это было полторы недели назад, так что голод скопился не хилый. Наверное, я попал в рай, хотя всю ночь пребывал в аду.
— Нам не нужно быть близко, чтобы не расставаться, — пытаюсь соображать, переплетая пальцы с ее пальцами, — Я понял, что ты категорически не согласна, а разбивать твое сердце я не собирался, Рив, наоборот. Моя цель — не разбить, — она хлопает ресницами, наконец улавливая, — Так что никуда я тебя не гоню, не надо предотвращать разрыв тем, что сядешь мне на лицо...
— Эспен! — пищит, закрывая лицо рукой, и я улыбаюсь, — Замолкни. Не говори так вслух. И нет, я не для этого, честно. Просто хочу тебя. Чувств много. Ясно?
Ясно. Более чем. Спасибо.
Я выдыхаю и аккуратно обхватываю ее, чтобы положить спиной на матрас и разместиться между ног: она кладет руки на мои плечи, молниеносно подстраиваясь и часто моргая от переизбытка возникшего электричества. Мои пальцы заправляют волосы за уши, а глаза скользят по любимому телу, с которым был несправедлив. Я все еще не в курсе, каково это — быть плавным. Как вообще это делать. Однако наловчусь. Все перестрою кардинально — ведь я действительно не намеревался приносить ей дискомфорт. Она кричала и стонала — я был уверен, что нравится. Но это сложнее и тоньше.
Мои губы деликатно опускаются к шее, касаясь не так, как прежде — теперь без синяков, без колючих покусываний. Применяю зубы, но безболезненно, лишь чуток, для удовольствия — и Ривер заливисто выдыхает, сжимая меня коленями. Я легонько всасываю кожу и перехожу к ключицам, выписывая там все раскаяние, а позже, на груди, всю любовь. Обхватываю рукой одну, играясь большим пальцем с соском, а ртом зацеловываю другую — поочередно.
Есть в этом что-то нереальное: мягкая интенсивность, с которой я незнаком. Ощущение, будто от медлительности мое горло иссушается, а низ твердеет, как никогда. Горячее дыхание изо рта, поверх влажной от ласк кожи, заставляет Рив изогнуться дугой и пролепетать:
— Эспен... пожалуйста, да.
Я фактически робею над ней, вроде бы действуя опытно, а вроде бы неумело — контраст размазывает всмятку. Сейчас мне не кажется, что я когда-то покончу с собой. Все это стоит того, чтобы жить.
Тонкая нога нерешительно закидывается за мою спину, способствуя тому, чтобы я принялся соединять нас через барьеры. Как тут воспротивиться? Слюна застревает, а тело немеет, когда я двигаю бедра навстречу, надавливая на ее нервы, получая взамен нечленораздельное прекрасное мяуканье. Она дрожит подо мной от упругих действий, нацеленных на ее блаженство, и запрокидывает затылок, открывая доступ к шее, которую целую снова — так же нежно, так же бережно, прямо там, где бьется пульс.
В эту секунду до меня доходит смысл того высказывания. «Я хочу, чтобы меня любили, а не трахали». Я любил ее и в тех жестких толчках, но в таких, нежных, любовь читается лучше. Она буквально распадается подо мной, хотя все, что мы творим — практически невинно. Потому что ей действительно нравится это — осторожность. То, что возбуждает сильнее всего прочего. Теперь я осведомлен. Теперь не подведу.
— Я очень тебя люблю, — пронзительно шепчу, возвращаясь к губам, притягивая пылающее лицо за щеку, — Прости за то, что такой болтливый. Но я правда безумно тебя люблю.
Кровать такая помятая, но такая совершенная — потому что на ней лежит та, кто мне не должна была достаться, однако досталась. Пусть это будет сотни тысяч терапий и бесконечные ломки без наркотиков — что угодно. Главное, чтобы я был у нее, а она была у меня.
Рив скулит, когда моя рука спускается, чтобы подтянуть чудесный зад к своему центру, вновь ненавязчиво потерев наши нуждающиеся области друг об друга, через ткани вещей. Я знаю, что не возьму ее сегодня — даже если попросит. Достаточно делов наворотил, так что все, чем мы займемся — ее удовольствие. Сам получаю от этого не меньше. Возможно, я прозвучу жалко, но мне ведь, в общей сложности, и не надо кончать, чтобы быть с ней счастливым в физическом плане. Я счастлив от того, что заканчивает она. И сегодня Рив взорвется прямо на моем лице. За что такая награда?
— Я люблю тебя, — тихо соглашается, — Поэтому я с тобой. Из-за любви.
Слышать, как она говорит это — до сих пор невыносимо. В моей груди лопается какой-то сосуд, затапливая органы лечебным снадобьем. И я соединяю наши рты, как бы запечатывая признание, сохраняя его и высасывая для себя до конца. Языки встречаются без пошлости, отчего протяжно стону — в совокупности с этим, Рив приподняла бедра, чтобы соединиться с моей длиной, которая буквально разрывает хлопковые штаны. Ее розовые губы наливаются кровью от бездумных соприкосновений с моими, а грудь трется об мой торс, что попросту пытка.
Я веду пальцы к резинке боксеров, легко запуская их под белье, но тут же торможу, когда девушка сконфужено заикается:
— Эспен, если ты начнешь трогать так, я закончу до... до чего-то серьезного, — на мне расползается ухмылка, а язык упирается в нижнюю губу в приступе довольства, — Не шучу... это... это слишком.
Она странная — не прекращу повторять. Целовал еле-еле да потерся чуть-чуть — а девушка в экстазе небывалом. Готов поспорить, что вещь внизу влажная насквозь. И мне требуется, чтобы с моим ртом случилось то же самое. Как можно скорее.
— Хорошо. Тогда я перейду к серьезному, если позволишь, — хриплю без давления, выцеловывая уголки губ и мягко поглаживая внутреннюю сторону бедер пальцами, выводя узоры, — Ты мне позволишь, моя маленькая?
— Да, — тихо хнычет, дергая подбородком, — Да, прошу.
Я прокладываю дорожку поцелуев к груди, прежде чем встать на колени между ее ног и перевести взгляд на боксеры, которые собираюсь стянуть... черт возьми. Они серые, а оттого прекрасно видно, как промокли, и это гребаное чудо. Я рехнусь. Рив стыдливо сжимается и отворачивает лицо к столу, но я нерасторопно снимаю лишнее и быстрее обхватываю ее талию, приподнимая в сидячее положение и утягивая в обходительный поцелуй. Она трясется в моих руках, отзываясь с огромным желанием, и стонет, когда пробираюсь пальцами ко входу, без предупреждения выводя там слабые круги. Из меня вынимается один из глубочайших за всю жизнь стонов, как только обилие влаги покрывает грубую кожу фаланг. Из губ сочатся почти рычащие поощрения:
— Моя хорошая девочка, моя любимая маленькая девочка, — она скребет плечи и кричит в мой рот, когда медленно ввожу два пальца внутрь и содрогаюсь от жара и пульсации, — Такая умница.
Через время, если Рив подпустит к себе в плане секса — я уверен, что слечу с катушек. Она буквально обливает мои пальцы, сжимаясь вокруг них так ахренительно тесно, что я не могу понять — это гребаный ад или небеса. Но, стуча по чувствительным местам, получая хныканья, я определяюсь, что все же попал во что-то недосягаемо светлое.
Она расстроенно стонет, так как убираю руку, но тут же затихает, ведь ложусь на матрас и заботливо тяну к себе. Тормозит у шеи и кусает внутреннюю сторону щеки — и все-таки нетерпение берет свое, потому что я не успеваю подбодрить, как девушка уже перекидывает колено с пугливыми эмоциями. Я не даю ей стыдиться дольше: влажно целую бедра изнутри, потихоньку перебираясь к тому, о чем грежу — и наконец мягко дотрагиваюсь языком там, где ей нужно.
Она закатила глаза.
Это самое сексуальные, что мне доводилось лицезреть.
Ее стон громыхает по комнате, вызывая во мне такой же, но я отказываюсь увеличивать напор — осторожно придерживаю бедра и целую без спешки, то посасывая нервы, то проводя по ним круги. Рив раскрывает рот, не в силах вымолвить даже мое имя, и просто отчаянно кивает, моля не останавливаться — я и не планировал. Единственное, для чего отрываюсь — просящие слова.
— Смотри мне в глаза, не отводи голову, я хочу видеть, как тебе хорошо, — тон хриплый и вязкий, — Ничего не стесняйся. Ты невероятно красивая и вкусная. Это понятно?
— Понятно, — тонко скулит, и я тут же возвращаюсь к процессу с гулом, не разрывая с ней зрительный контакт.
Ее низ содрогается, а живот спазмирует, в то время как мой низ жалко толкается вверх в поисках облегчения — но там только воздух. Это уничтожает, и мои брови изгибаются от степени боли, скопившейся во всей длине — зудит и гудит. Но я игнорирую данный нюанс, когда спускаюсь языком ко входу, чтобы подразнить его и войти внутрь настолько, насколько возможно — Ривер бьется в хныканьях, заглатывая кислород и поддаваясь. Я периодически слышу:
— Прошу, Эспен, Эспен, Эспен... прошу...
И действую лишь чуток активнее, вновь присасываясь ртом к ее пульсации. Она не отводит взгляд: он расплывчатый, и все же сконцентрирован на мне. Однако ресницы распахиваются шире, как только начинаю толкать ее бедра, вымаливая прокатиться на лице так, как когда-то на члене — и это ее личная толчка невозврата. Проходит всего пять секунд, прежде чем хрупкое тело изгибается и напрягается, а бедра трясутся так, как ни разу. Я не успокаиваюсь, вырисовывая последовательные зигзаги, а Рив, забывшись, скользит по моему языку сама, догоняя сокрушительный оргазм — и это так мощно, что она аж рот зажимает ладонью.
Мне приходится схватить зад, чтобы девушка не упала, ведь интенсивность разрядки зашкаливает. Мое лицо становится еще более мокрым, влага покрывает все вкусовые рецепторы, туманя рассудок, и я чувствую грусть, когда она отстраняется, перенося вес на мою грудь, с протяжным скулением, выпаливая запыхавшееся:
— Я тебя люблю, черт, я очень тебя люблю.
Все заняло буквально минуты две. Всего сто двадцать секунд. Слишком мало. Она может больше. Я хочу, чтобы Рив получила больше. А потому поглаживаю впалый живот и снова целую внутреннюю сторону бедер, шепча туда:
— Я люблю тебя. Это моя смелая девочка, вот она, справляется со всем так хорошо, всегда так замечательно, — я легонько прикусываю кожу, завожу большой палец, чтобы проникнуть к чувствительному входу, и ее тяжелый, расфокусированный взгляд возвращается к моему, ничуть не противясь махинациям, — Она же повторит это со мной, да? — хриплю, вводя подушечку пальца внутрь, отчего девушка погружается в больший бардак, — Она разрешит мне сделать с ней это вновь? Я буду таким же нежным, любимая.
Второй раз ее лицо наполняется живым желанием, несмотря на обмякшие мышцы. А затем следует то, что заставляет кровь циркулировать с неадекватной скоростью.
— Она разрешит, если ты разрешишь ей поменять положение и касаться тебя ртом, — бормочет без заминок, напрочь растворившись в удовольствии, — Я очень хочу, Эспен. Пожалуйста. Вместе.
У меня, видимо, второе день рождения за день. Такими темпами мне до старости неделю. Но я умру что ни на есть счастливым дедом.
— Ты... серьезно? — уточняю, облизывая свои мокрые губы, — Ты... эм... такое знаешь?
Ривер безвредно цокает и неуклюже слазит с меня, опираясь о татуированную грудь.
— Эспен, я была девственницей, но не из пещеры, — поясняет, и я хмурюсь, однако вмиг теряю дар речи, когда она снова оказывается надо мной, перевернувшись, — Я слышала от других, за двадцать один год — это логично.
Вау, как мы потеряли стеснение.
Меня устраивает.
Я немного растерян, таращась на это восьмое чудо света в виде ее зада и идеального тепла, с которого почти капает, а потом разеваю рот в диком стоне, ведь девушка поддела резинку боксеров и штанов, высвободив мой давно закаменевший член на волю и, матерь Божья, обхватив головку губами.
Святое дерьмо.
Я бездумно вцепляюсь в простыни, дабы не дернуться навстречу ее горлу, но это и не требуется — она берет глубже, помогая себе рукой, и мычит от удовольствия, растягивая мой вкус по теплому небу.
Я сейчас умру.
Не протяну долго. Вообще без вариантов. Меня колотит, пресс напрягается, как и бицепсы, ведь оргазм бушует и умоляет вырваться наружу — это позор. Я жмурюсь через хрипы и стоны, оттягивая разрядку, и погружаю в Рив два пальца, сгибая их в правильном темпе, прикладывая язык к любимой области — ведь если я и кончу, то только одновременно с ней, и она не отвертится.
Девушка вновь распадается в звуках, посылая по мне вибрацию, умело обращаясь с нижней половиной тела, забирая мою душу вместе с каждой каплей, которая непроизвольно выделяется с головки. Наверное, это занимает еще минут семь, пока она, наконец, не сдается во второй раз, после чего сдаюсь и я.
Мы оба распавшиеся и размякшие. Не послушалась, когда хотел оттолкнуть, поэтому приняла всю жидкость в рот, к тому же проглотив — я окончательно умер от шока и эйфории. Кое-как снимаю с себя и тяну в нормальное положение, тыкаясь носом в шею, предварительно укрыв тела одеялом. Так засыпаю, измученный наслаждением и отсутствием сна ночью. Она рядом. Обнимает и в плечи целует. Пожалуй, не было утра лучше, чем это. И я верю, что таких у нас будет еще очень много. Я постараюсь сделать так, чтобы было.
Потому что мне не нужна Берти. Мне не нужен кокаин. Мне не сдалась водка.
Я люблю Рив.