Глава 44
Я пытаюсь найти причинно-следственную связь. Ну, понимаете... у собаки заболела лапка — значит что-то случилось на прогулке или долгий воспалительный процесс дал о себе знать. Рядом с вашим домом пострижен газон, хотя вы его не трогали — получается, это либо добрый сосед, либо волонтеры пришли на помощь. Все логично и ясно — везде.
Кроме ситуаций с Эспеном.
Он держит меня прижатой к стене так плотно, что легкие болят. И я судорожно раздумываю: вызвано ли данное поведение тем, что мужчина как-то узнал о кадрах из душа? Но ведь это странно: пугать свою девушку за то, в чем нет ее вины. Я, как бы выразиться... не сама себя сфоткала и отправила Габриэлю — а если бы и сама, все было до наших отношений. Я же не кричу по поводу проституток, к примеру.
Или, быть может, он злится на... а на что, черт возьми, ему злиться? Я нигде не провинилась. Какого хрена вообще огребаю?
— Эспен, — бормочу с тряской, страшась последствий гнева, — Объясни, чем конкретно ты расстроен, нормально. Без... причинения вреда. Пожалуйста.
Я даже не способна пошевелить головой: голые пальцы крепко фиксируют подбородок. Он без маски, благодаря чему видны желваки на шее. Рик объяснял, что моя реальность не такая, какой кажется, и сейчас, похоже, я с ним соглашаюсь. Потому что это неправильно — так поступать с кем-либо, кто любит тебя и кого любишь ты. Я бы, допустим, ни за что не припечатала его к бетону — не из-за того, что силенок не хватит, а из-за чуткости и уважения. Хотя, определенно, порой он заслуживает того, чтобы ему хорошенько так вмазали — простите, накипело.
Эспен сужает глаза и складывает губы в полоску, прежде чем прохрипеть с той же яростью:
— Объяснить нормально? По-моему, это ты должна объяснять, почему не рассказала мне про твои интимные фото в вашей переписке, шантаж, а так же вечный флирт с его стороны. Сходил до Холдена и провел там несколько часов. Он вскрыл все ваши диалоги. Я прочитал «от» и «до». Ты мне солгала, — изъясняется, чеканя каждое слово по моим органам.
Ага.
Так подождите... он правда признается мне, что без спроса залез в личное, настолько наглым образом? И ничуть себя не считает в некоторой степени... мудлом? Ясно. Здесь все ужасно запущено.
Не собираюсь быть лицемерной и вспомню, что однажды залезла в его тумбочку: застала исчерканные листы. И все же это другое: мы тогда не встречались, были чужими. Я, скорее, воспринимала это некой игрой в разведчицу. Но когда ты вступаешь в серьезные отношения, играм не место.
Я упущу тот нюанс, как все внутри скулит от боли его физического и морального гнета, какое предательство он развернул — банально устала передавать, какой мрак Эспен порой сеет в мою душу, как громоздко топчет мое сердце. Ненавижу моменты, когда кажется, словно мужчина меня не любит — сейчас именно такой момент.
Это как ограбить магазин, а в суде сказать: «Выбесило то, что в вашей рекламе было бесплатное печенье к каждой покупке, но на кассе мне не выдали вкусняшку».
Буквально.
Я поднимаю руку, чтобы коснуться запястья в шрамах, и стараюсь выражаться спокойно, несмотря на подкожный мандраж.
— Понятно. Мы обсудим это. Только отпусти, наконец.
Давайте на чистоту: если он меня тут резать и бить начнет, я уйду навсегда, как бы обратно не хотелось. При условии, что останусь живой, разумеется. Я готова стерпеть и простить многое, но в этот список не входят тяжкие телесные. К счастью, мужчина не имеет цели убивать или оставлять синяки: хмурится и недовольно убирает руку, после чего я могу спокойно дышать. Тело покалывает и немеет — от переизбытка адреналина. Слишком мало прошло времени от того дня, когда он схватил меня за запястье до фиолетовых отметин, поэтому я не убеждена в том, что такие поступки — не его норма. Ему предстоит доказать. Пока даже не приступил.
Я стаскиваю кроссовки, упираясь носком в пятку поочередно, и робко иду к постели, заправляя локоны за уши. Сажусь на заправленное покрывало, а Эспен решает продолжать стоять в зажатой позе — предплечья на груди скрестил. Таранит меня взглядом, и я вижу, что его, отчасти, где-то обидел мой намек насилии — будто он не планировал ни за что. Однако предшествующие действия говорят об обратном, и я вновь запутана.
Наверное, молчанка копилась во мне кошмарно долго. Я говорю мало, предпочитая слушать. Порой пробивает на речи пламенные, конечно, но и они не составляю огромную тираду. Причина и в том, что я не хочу перегружать его изнуренный мозг какими-то неурядицами. Он и и так страдает, а я лишь добавлю повод полагать, что все в нем — ошибка. Встречаться с суицидником — равно из часа в час маневрировать в шторме. Это сложнее, чем кажется.
— Ривер, открой рот и объясняй мне свое гребаное поведение, — грузно напоминает, — Того ублюдка я избил. Тебя предупреждал о последствиях, а значит ты понимаешь, что произойдет дальше...
— Не произойдет, — перебиваю на выдохе, и Эспен выглядит поистине ошарашенным данной «наглостью», — Или это то, что ты хочешь? Взять меня против воли? Принудить к интимному контакту, наказав унижением и издевательствами? Так тебе нравится?
Его будто ударили по лицу: все наполняется протестом и мятежом к услышанному. Он наклоняет голову, бегая по мне взбешенными глазами, и отрезает:
— Ты ненормальная? Что за чушь порешь? Я тебя к любому нашему сексу подготавливаю, забочусь о том, чтобы боли не было, чтобы принимала меня легко. Трахаю сильно, да, но ты от удовольствия кричишь, так что...
— Я не хочу, чтобы меня трахали. Я хочу, чтобы меня любили! — выдавливаю неожиданно слезливым тоном, затыкая вновь.
Губы Эспена расходятся. Клянусь, что чувствую, как мужское сердце пропустило мощный удар. Я не знаю, что он думает, как относится и в чем плещется. Мне ужасно жаль: за то, что изо рта льется переполох. Стыдно. Но я просто... я просто устала.
— У меня нет сформированной речи, поэтому я буду говорить все, что на сердце лежит, — заикаюсь, заламывая пальцы, которые сложены на коленях, и вешаю нос, — Ты вправе принять или выгнать: но сначала дослушай до конца, если хотя бы немного ко мне уважения держишь, — глаза намокают заранее, позоря пуще прежнего, — Я тебя боюсь. Ты меня пугаешь. Словами и поведением. Тем, как к стене жмешь. Мне больно было. Я ударилась. Да, это военная база, а я — солдат. Но я так же девушка, а ты не враг на миссии, так что такая грубость пренебрежительна. То, что ты вскрыл мои переписки — мерзко. Я знаю, что в твоей парадигме мира нет понятий «здоровые отношения» и «нездоровые», потому что у тебя не было отношений. Однако это нездорово, Эспен. Так поступают только те, кто не ценит женщин. Вторгаться в личное — низко и подло. Но еще более низко то, что ты ругаешь меня за кадры из душа — ведь в той ситуации я жертва, а не монстр. И я ни с кем не флиртовала, флиртовал только он, но винить меня за это — все равно что мне винить тебя за связи до нашей встречи. Почему я не рассказала тебе? Потому что ты меня пугаешь — я говорила. Мне страшно, ведь я не уверена, что мне не навредят. Я не чувствую безопасность, из-за чего во мне нет доверия. Рассказывать что-то такое можно лишь тому, кто тебе комфортен. Когда ты знаешь, что тебя обнимут и утешат, а не кинут на кровать, чтобы выпороть или вытрахать — или что там еще в твоем извращенном уме, — теперь по комнате расстилаются всхлипы, слезы становятся горячими, я все еще не в силах поднять взгляд к виновнику моего надрыва, — Ты постоянно такой: игнорируешь меня и мои просьбы. Я просила тебя дать мне время сориентироваться в предпочтениях, быть пока что ласковым, но ты выдолбил до талого, и тебе было плевать. Метишь засосами, а мне даже не нравятся засосы, честно говоря. Я хочу нежность. Я хочу бережливость. Хотя бы раз. Это не в твоем духе, но это в моем духе, и мы могли бы хоть раз сконцентрироваться на мне, а не на тебе. Кто-то фанат жесткого полового контакта, некоторые девушки, предполагаю, очень любят такое. Может, во мне ошибка, если я не люблю. Тем не менее ничего не изменить, прости. Конечно, ты готовишь меня и делаешь хорошо, я не называю тебя насильником. Просто объясняю, что все же приятнее мне от чего-то нерасторопного. Я отдаюсь тебе без остатка, а взамен получаю мало, почти ничего. Этот мир поступил с тобой несправедливо, однако это не дает тебе право быть несправедливым ко мне. Я тоже ранена, я тоже разбита, но ты не придаешь значения. Так получается, что Вселенная вращается вокруг тебя одного: я тебя лечу, я тебя спасаю, я тебе помогаю. Ты мог бы выделить хотя бы один день на то, чтобы Земной шар обернулся вокруг меня хоть на пару часов — это не про вертолеты и больницы, это про трепет и истинную любовь, отношение к моей личности. Тебя не интересует, как больно мне от моих травм. Я не прошу меня латать, я прошу просто не забывать о том, что я тоже человек с негативным опытом, которому трудно. Вот сегодня, например... я перенесла уйму стресса из-за Габриэля и Чалли, твоей новой подопечной, которая меня травила всю кадетку. Но, зайдя в твой дом, я снова слышу о твоих чувствах, и мы вообще не собирались говорить о моих. Ты произносишь: «Я расстроен». Не спрашиваешь: «Расстроена ли ты?». В этом суть, Эспен, — подытоживаю с горькими хныканьями поперек горла, — Теперь ты либо прогонишь меня и пойдешь резать вены, либо кинешься извиняться — мне ни то, ни другое не нужно. Тошнит от твоих гребаных «прости». Все, о чем умоляю — поступки, а не долбаные слова, которыми ты кидаешься, как ребенок самолетиками.
Я не чувствую языка: он сражался за тяжелые слоги так активно, что теперь просто плюхнулся на небо и отнимается. И мне боязно поднимать взгляд: лучше не знать, какую реакцию вызвал сей фурор у Эспена. Встреча с гневом в третий раз за сутки раскромсает меня с концами. Поэтому вытираю липкую кожу, страдая от заплывшего зрения, и поднимаюсь, чтобы покинуть дом. Нечего здесь больше делать. Мужчине нет до меня никакого дела: Рик ясно выразился. И он не ошибся...
— Я прикасаться боюсь: не знаю, согласна ли ты на касание. Поэтому голосом прошу: не уходи, если хоть что-то в тебе хочет остаться, — шатко произносит Эспен, звуча так, будто его протащили по асфальту, перевязав шею колючей проволокой.
Моя ладонь уже легла на ручку двери секундами ранее, но замерла от услышанного. Он... что он говорит? Это точно было сказано? Или померещилось? Плечи неустанно дергаются от рыданий. Я шмыгаю носом, как самый расстроенный ребенок и медленно поворачиваюсь, задирая нос. Кажется, нам обоим становится лишь хуже.
Эспен смотрит на меня со всем сожалением в мире, с огромным раскаянием, и добивает тем, что заводит напряженные руки за спину. Черная футболка открывает вид на зажатые мышцы. Действительно трогать не планирует и, одновременно, показывает отсутствие намерений. Меня вот-вот вырвет: из-за обилия рыданий. Я все вытираю и вытираю глаза колотящимися руками, но это бесполезное занятие.
— Я этого не достоин, — плавно кивает, хотя голос подрагивает, — Тебя. Не заслуживаю ничего того, что с тобой связано. Если ты уйдешь, я с собой не покончу, об этом не переживай, уходи смело и не оборачивайся. С базы не выпровожу, с миссий не сниму, донимать не стану, — он, кажется, сейчас подавится от того, как старается держаться ровно, — Но, если ты хочешь остаться... если ты по какой-то причине до сих пор хочешь... я предлагаю ответи нас в душ. Там не пристану ни за что, никак. Просто умоем тебя, успокоим. Или сходишь одна — это твой выбор исключительно. Потом я тебя накормлю ужином. Мы ляжем в постель: спать, либо смотреть фильм. Я подумаю о том, как ответить. Переживаю, что выражусь неправильно: мне нужно несколько часов. Утром по делу рот открою. И мы так же можем сделать что-то другое. Как ты скажешь. Я за тобой последую, куда прикажешь.
Вы смотрите, какой послушный.
Это мне всего-то надо было его ткнуть мордочкой в провалы? Не верю. Не похоже на Эспена. Подозрительно, хотя он так... чист? Почти невинен по взгляду, что растапливает меня, как масло под палящим солнцем.
Десять минут назад я была уверена, что любви в нем нет. Сейчас переключаюсь на то, что если внеземная любовь и существует, она вот такая. Потому что ощущения зашкаливают от степени трепета данного момента. Он точно не лжет: наверное, я впервые за все время верю ему всецело, что опрометчиво, разумеется, однако я лишь откровенно делюсь чувствами.
И мне определенно нравится, что мужчина не кинулся извиняться в той прежней манере. Раньше мне приходилось решать, как мы вырулим из проблемы, а тут он взял ответственность и предоставил варианты. Показывает что-то тотально безопасное, где мы будем ставить акценты на моем состоянии, а не на том, как ему совестно или плохо.
Я не превратилась в ребенка, с которым нужны сюсюканья. Все еще дееспособна — просто в сегодняшнюю ночь от меня этого не требуют, что необычно.
Это нормально, если я немного побуду такой, какой он меня называет? Маленькой.
— В душе правда не будет намеков и подтекстов? — уточняю через всхлип, глядя на него в отчаянии, — И засматриваться не станешь?
Клянусь, он бы упал на колени и воздал хвалу Господу за то, что я не ухожу, однако не демонстрирует облегчение — чтобы не нагнетать.
Вау. Эспен умеет соображать.
— Не будет и не стану. В глаза исключительно, — четко заявляет, а потом фактически умоляет, — Прошу, не плачь. Не знаю, что делать, чтобы ты не плакала. Я тупой мудозвон, конченный, все твои слова принимаю и признаю, — он носится взглядом по моему лицу в растерянности и неожиданно находит «подходящее» решение, — Хочешь меня избить?
Преждевременные выводы. Соображать — все-таки не его стезя.
Это что ни на есть нуждающийся вопрос. Мужчина хлопает ресницами в надежде, пока я таращусь в ступоре.
— Рив, избей, выпусти пар. Вот хлебальник, не стесняйся.
У нас отныне такие ролевые игры?
Спятивший. Хотя чему поражаюсь?
— Эспен, я не желаю причинять тебе вред, — ворчу через остатки скатывающихся слез, параллельно поучая, — И у тебя не хлебальник. Так о себе не говори. Дурак.
Не вру: он на грани того, чтобы назвать меня странной. Опускает голову в расстройстве от отказа. И это могло бы быть смешно, если не копать глубже. Для него подобное — естественно. Получить побои ради чьего-то удовлетворения. Отец бил и наслаждался. Эспен запомнил схему. Потому и выдает абсурд.
Я ведь снова заплачу.
Но, вместо подступающей истерики, совершаю несколько цельных вдохов и выдохов, а затем разворачиваюсь в сторону ванной комнаты. Он не идет следом. Когда оборачиваюсь в дверном проеме, замечаю, что мужчина с места не сдвинулся. Повторно выведывает:
— Точно вдвоем? Это то, что ты хочешь сердцем? Я не давлю, если иду туда с тобой?
— Ты не давишь, — скромно отзываюсь, теребя кофту, — Спасибо, что переспрашиваешь. Я ценю.
Таким образом мы попадаем в длинную, неширокую комнату. Безумие в том, как он раздевается — неторопливо, бесконечно поглядывая на мои эмоции. Ну, знаете... я приспособилась, что этот мужчина с себя одежду срывает и ходит голышом без стеснения, сверкая задницей. Сейчас сравним с девственницей, которая впервые предстанет перед партнером в чем мать родила.
Простите... но он такой... хороший и милый. Я растаяла. Тупорылая дебилка. Вините, сколько сочтете приличным.
Оставляю свои вещи на стиралке и перекидываю волосы вперед, чтобы хоть чем-то прикрыться. Эспен смотрит в потолок, что забавно. С нас бы трагикомедию писать...
Он задвигает раздвижные стеклянные двери, когда оказываемся в небольшом пространстве. Ловко достает лейку. Мышцы груди и рельефный пресс светятся прямо перед носом. Мои щеки краснеют от шутливых слов:
— Эй. Ты тоже не засматривайся.
Вообще-то мы так не договаривались... Тем не менее запрокидываю затылок, чувствуя себя так, будто меня спалили за грязными делишками. На душе становится теплее: этого он и добивался. Расслабить, дразня. И я люблю его. Я очень люблю.
Эспен настраивает температуру воды. Напор слабый. Он подносит лейку к моему лицу, благодаря чему вялые струи попадают на грудь, и проговаривает в сомнениях:
— Можно дотронуться? Или сама?
Боже, это прекрасно, но он кретин, пусть и любимый. Я просила не трахать меня до посинения, а не трястись над контактом с моим мизинцем.
— Ты можешь прикасаться ко мне, — мягко объясняю, — К талии, лицу, рукам. Просто не грубо. И можешь целовать в губы, — его выражение меняется на шокированное, — Мы не расстались и не взяли паузу. Будь аккуратен. А так я разрешаю, котенок.
Кадык перекатывается, когда мужчина тяжело сглатывает. Он прикрывает глаза и приближает ко мне голову, раздумывая полминуты, теперь держа лейку поодаль. Сбивчивое, тихое дыхание обволакивает лоб. Я держу голову задранной на максимум из-за разницы в росте, и внутренности содрогаются от красоты напротив. Не перестаю верить, что когда-то он будет знать о своей привлекательности. Но до этого нам, очевидно, далеко.
— Я думал, что расстались, — ранимо бормочет.
— Те, кто расстались, не моются вместе голышом, — подразниваю, переводя тему.
Он поддается. Отвлекается. Дует пухлые губы и бормочет, не убирая лица близь моего лица.
— Да? Какое глупое правило.
А ведь если бы не Рик, у нас бы не было этого. Я бы не выговорилась, и мы бы продолжили стоять на той чертовой точке, которая меня испепеляет. Не питаю иллюзий, что Эспен закрепился за текущим результатом и не вернется к тому, с чего начали, однако и копаться в переживаниях не стану. По крайней мере не сегодня. Я хочу насладиться.
— Оно справедливое, — тихо отвечаю и нерасторопно кладу ладонь на заднюю часть шеи.
Он прослеживает действие и вновь смещает все внимание к моим губам. Наверное, мы потратим всю воду базы, так как шланг не прекращает шуметь, но это неважно. Важно то, как Эспен склоняется еще ниже. Его губы щекочут мои в пронзительном шепоте:
— Аккуратным всегда буду. Перестроюсь. Чтобы только комфортно тебе со мной было в этой части. Я тебя люблю. Если бы мне выбор дали: Берти воскресить или с тобой до конца быть, — мой желудок падает, дыхание замирает, а он опять грузно сглатывает перед тем, как продолжить вытаскивать из себя немыслимое, — Тебя бы выбрал. Клянусь. С тобой жизнь проводить.
Прошу, умертвите меня, иначе с катушек слечу.
Это переизбыток. Он всю душу вывернул на признание, и, судя по блестящим глазам и подрагивающей руке, упертой в плитку, я понимаю, что вопрос о выборе возник в нем не после моих слез. Эспен обдумывал долго и дотошно, а я усомнилась в его любви. Любит, конечно. Дико любит. Только с ошибками ужасными. Но учиться способен: слепому заметно. Да, как черепаха шагает к свету, и все же шагает. Ему всего-то надо быть со мной нежным, наркотики не употреблять и себя не резать — все тогда кардинально иной вектор примет. «Всего-то». Как легко, ага...
Я жмурюсь и привстаю на носках, трепетно соединяя наши губы. Он содрогается и испускает еле слышимый стон. Раскрывает рот в неверии, однако мигом отвечает лаской на ласку. Почти невесомо втягивает мою нижнюю губу, легко посасывая и проводя по ней мягким теплым языком, прежде чем отпустить и соединить наши слезящиеся глаза.
Господи, мой пульс реально остановится.
Так ненормально, что мы целуемся, будто годы не контактировали, хотя от крайнего поцелуя не прошло и дня. Но нас никогда нельзя было назвать адекватными, поэтому все соответствует статусу.
Массивное тело закрывает от всего, нависает, но это не привносит ни капли испуга. И я отзеркаливаю его махинации, только с верхней губой до тех пор, пока мы не начинаем целовать синхронно. Языки не встречаются друг с другом, все происходит плавно, однако обоих кроет девятиметровая волна чувств. У меня и раньше была та близость с Эспеном, которая искажает реальность, но эти минуты явно займут одно из призёрских мест среди прочих.
Он нерасторопно помещает руку на мою талию, лишь проводя по изгибу и ребрам, а не впиваясь мертвой хваткой, и я чуть оттягиваю его волосы, получая глухое хныканье в рот. Из меня исходит такое же, когда его торс слегка подается вперед, потирая мою грудь горячей кожей.
Это словно вся неопределенность, которая бушевала во мне по поводу него, лопнула и перестала существовать.
Пахнет мятой. Эспен уже принимал душ сегодня, раз встретил в домашней одежде. Я мылась тоже, когда зашла обратно к парням, но я так же готова не вылезать из этой запотевшей комнаты еще вечность, целуясь только таким образом. Он вновь проводит по моему небу языком и напоследок уделяет внимание каждой губе, а после отводит голову. Его лицо разгорелось, длинные ресницы трепещут — поспорю на тысячу баксов, что пребываю в таком же виде. И, когда он жмурится, пытаясь оклематься от фейерверка внутри, я догадываюсь, что мне не нужно смотреть вниз, чтобы понять, как кошмарно тверд его низ.
Упс...
Ну, я не специально. Честно-честно. Кто виноват, что сия штука встает по щелчку, когда он имеет дело со мной? Надеюсь, это такой комплимент. Просто, знаете... крайне откровенный.
Эспен чуть паникует, боясь быть застуканным, и приподнимает плечи, мельтеша глазами. Выдает:
— Я начну умывать тебя, ладно?
— Ладно, — невинно киваю, подавляя усмешку.
Он звучал так опечалено тем, что есть обстоятельства, которые от него совсем не зависят. И я притворяюсь дурочкой, не замечая возникшую сложность, дабы не вводить его в больший стресс и не получать оправдания.
Вода касается припухших щек, а шершавые пальцы принимаются бережно водить по коже, снимая липкий слой засохших слез. Я вижу, что он размышляет: скрупулезно разбирает те мои истеричные слова, а оттого не вникает в повисшее молчание. Я уточняю наверняка:
— Ты все понял из моей речи?
Эспен моргает, возвращаясь из хаоса, и вкатывает губы в рот, раздосадовано мотая головой. Берет мочалку и гель, пока я держу лейку, и застенчиво бормочет:
— Все, кроме одного момента.
Я считаю это победой, потому что три с половиной месяца назад он бы не понял ни черта. О чем толковать, если в его видении «любовь» называлась «ненавистью».
— Какого? — без укора выясняю, кусая внутреннюю сторону щеки, когда он проводит мочалкой по моим плечам.
— Неважно, — шепчет, — Я разберусь потом. Иначе это снова разговор обо мне, а сегодня мы говорим о тебе.
Обычно он трахал меня. Сейчас он трахает мое сердце — уважением и заботой. Но я не имела в виду то, что мы полностью забудем о нем, вовсе нет. Я имела в виду быть командой. Не тащить все без помощи.
— Скажи. Это обо мне, — чутко складываю слоги, — Я хочу знать, в чем случился пробел.
Кажется, это работает: его угрызения совести стихают. Тем не менее тон максимально стыдливый:
— Дети кидаются самолетиками, да? — тупится в сторону, — В смысле... игрушечными, пластмассовыми? Ты так сказала, — я приоткрываю губы, наполняясь болью, но он аккуратно перебивает, — Не отвечай. Я сам в чате GPT посмотрю. Ты вечно мне все разжевываешь.
Откуда он может знать такие банальности, если его в детстве всем на свете обделяли, кроме синяков? Глупая была аналогия, однако я приводила ее без задней мысли, в порыве. И, когда представляю, как он гуглит это, а на экране вылазят картинки счастливых ребятишек, мои внутренности скручиваются. Настоящее издевательство над тем, с кем подобного не случалось. Лучше бы эту задачу взять на себя: я буду деликатной, а не беспощадной, как интернет.
— Делаются из бумаги, — доношу, и его брови сводятся, словно слышит глупости, — Листы сворачиваются определенным образом. Я покажу тебе позже. Мы их вместе можем запустить. В лесу. Правда... не далеко они летают. Но это весело.
Эспен копается в информации секунду и сконфужено повторяет:
— Весело... — ему совсем непонятно используемое слово, — Ладно. Да. Я хочу, если ты хочешь. Потом, через пару дней, после миссии.
Я знала, что операция близко. Вероятно, сразу в первый день окончания отпуска. А значит мы поедем работать через сутки. Не особо волнуюсь, так как все мужчины отряда опытные, и такая жизнь, наверное, стала для меня больше нормой, чем апокалипсисом. Однако сейчас я не хочу увязать в возможных негативных исходах.
Я хочу провести с этим мужчиной мирное время, потому что у нас его мало.
Мы провели в душе еще полчаса, медленно отмывая друг друга и периодически целуясь. Потом поужинали и легли в постель. Он прижимался ко мне со спины, обнимая одной рукой талию, поглаживая ладонью живот через ткань. На мне была его серая футболка и черные боксеры. Мы оба пахли мятой. Накрылись одеялом до ушей, прикрыли веки, и уходили в сон, вдыхая свежий воздух, так как окно стояло на проветривании. Я ни за что не забуду, как заботливо он примостил губы к моему затылку, устраняя каждую тревогу. Прежде я охраняла его сны. В ту ночь он охранял мои.
Но что-то изменилось под утро.
Проснувшись, я поняла, что Эспен вообще не спал. Его глаза были красными от усталости. Он сидел на матрасе, рядом, и я перевалилась на другой бок, тут же осознав, что нас ждёт обещанный серьезный разговор. Мужчина оглядел меня в тоске и смущенно протянул лист — держал в руках исписанную бумагу. Я считала, что увижу новое письмо. Но я увидела... стих.
— Он некрасивый... — тихо-тихо проговорил хриплый голос, — Я не умею, Рив. Показываю, потому что... чтобы ты поняла. И потом скажу, к чему пришел. Хорошо?
Пожалуй, у него мастер спорта по нестандартным пробуждениям.
Я прочистила горло и протерла глаза, прежде чем сесть к стене и боязливо нырнуть в очередную горячую реку.
***
Что я знаю?
Глок, кровь и смерть.
Ты любима,
Но из меня хреновый поэт.
Не напишу красиво,
Скрою уродство за многоточием,
Как рассудишь - это твое полномочие.
Нет света без тьмы.
Нет звезд без луны.
Так для меня и ты:
Без тебя сосуды пусты.
Век ползу,
Как пришла - я восстал.
Борюсь с адом: силы есть.
Раньше лишь умирал.
Гублю сердце нежное.
Руки в крови...
Ты такая безгрешная,
А во мне грехов пруд пруди.
Целую неверно,
Губы привыкли к боли.
Мои зубы - клыки.
В теле нет контроля.
Свет дала,
Я нещадным остался.
Вся сгораешь дотла,
Ждешь, чтоб я отозвался.
Но мой голос жесток.
Тон пугает в ночи.
Тут не нужно читать между строк.
Я молю тебя прямо: прости.
Все не сразу.
Медленно, верно
Доберусь до покоя в груди.
Будет сложно,
Но путь того стоит.
Только ты, прошу, подожди.