Границы и Грезы

Я нахожусь в пяти секундах от остановки сердца — и это лучший из вариантов. Гораздо легче помереть прямо сейчас, чем стать участницей любовного треугольника — а я не сомневаюсь, что Габриэль устроит именно это. В его мозгу перекати поле: вечно интриги плетет. Забавляется тем, как другие злятся. Обожает внимание к своей персоне — жить не может без самодовольства. Ему ежедневно нужно быть в каком-то чертовом испанском сериале со страстями — впрочем, не зря он испанец, верно?

Беды не миновать...

Просто вспомним, как Эспен вытрахивал из меня все здравое, попутно выражаясь предельно доходчиво: «Любого убью, кто мое тронет». А Габриэль тронет. Точно.

Я не имею в виду, что он насильник — совсем не так. Но он задира и выскочка. Эспен дал ему почву для продуктивного роста невообразимых драматичных сцен. Более того, Гарсье считает, что ему за это необходимо в ноги кланяться. Однажды сказал:

— Ну, слушайте, как у вас все скучно-то было бы без меня! Так хоть есть, что рассказать!

Он прав. С ним тоски не сыщешь. Регулярный апокалипсис.

Габриэль крутил сотни романов в кадетке, переспал с каждой девушкой, за исключением меня — и это не преувеличение. В знак «превосходства» набил себе на шею паутину — этакий паук, который в сети кого угодно затащит. Когда понял, что в послужном списке не хватает Ривер Акосты, начал виться рядом да СМС строчить сутки напролет. Дразнил. Подглядывал в общественном душе: как пробрался в женский — неизвестно. Сфоткал там меня со спины, а потом грозился отослать кадр преподам. Цена за отмену отправки — секс. Я сама пришла к директору и обо всем поведала. Что было за сей проступком Габриэлю? Ничего. Потому что он сын одного из высокопоставленных людей совета. Максимум пожурили. Ведь от меня он отстал лишь на время.

Теперь картина яснее, да?

Вот, что мы имеем: двух мужчин, которые скоро кровь лить будут. Один — ревнивцев жуткий, собственник. Второй — энергетический вампир. Я в аду? Скажите, что самолет, на котором мы летели, разбился, я умерла и попала в преисподнюю — единственное разумное толкование.

— Что это, твою мать, за хуепутало гребаное?! Объясняй мне, Рив, — рычит Эспен, обхватив мою руку.

Дождался, когда Гарсье смотается, и принялся ситуацию решать. Как бы ему объяснить, что это сложнее, чем кажется...

— Мы учились вместе, — бормочу, вкатив губы в рот.

— Это я уже слышал, — густо чеканит, склоняясь, ища мои тревожные глаза своими темными, — Почему он хотел обнять тебя? Вы были близки? Ты говорила, что поклонников не имелось. С хрена он тогда на тебя смотрит с таким интересом?

Как могла забыть: у Эспена, ко всему прочему, с самооценкой не порядок. С ума сойдет, думая о том, что я предпочту другого парня. Приплыли, называется.

— Он всех девушек обнимать лезет, — поясняю, сглатывая, и встречаюсь с более яркой складкой между бровей, — Нет, мы не обнимались никогда. Но для него это обычное дело. И он не был моим поклонником... он просто хотел... повстречаться со мной, чтобы самоутвердиться больше. А не рассказывала я потому, что он размышлений не стоит — я о нем не думала и не вспоминала, — клянусь в правде, трепеща от волнения, — В годы учебы... да, порой он донимал, домашку скинуть просил, а мне несложно, я скидывала. Концентрировалась на экзаменах, так что не отвлекалась на сторонние... помехи.

Это на самом деле истина. Даже тот инцидент с душем — я слез не лила. Спокойно устаканила возможный позор. И снова за книжки. Габриэль извинился ни раз, выглядя действительно осознавшим проступок. Но все не так, как кажется: мы не контактировали ежедневно. То за косички дернет, то подсядет за парту, то сообщение любовное отошлет — всего пару дней из месяца, не масштабнее. Домашку просил каждый вечер, конечно. А в остальном был занозой в заднице не так часто: вполне терпимо. Я воспринимала его комаром, не развозя проблему: пищит и пищит, прихлопнуть могу, когда к уху подлетает.

Эспену правильнее не знать подробностей. Я не собираюсь их лбами сталкивать. Мне это боком выйдет позже. Надо донести, что люблю лишь его одного, что чужих не желаю, и что на манипуляции вестись — себе дороже. Вот только что-то подсказывает мне: это не сработает.

Можно, пожалуйста, сразу с окна скинуться? Я уже устала.

— То есть он пытался тебя трахнуть? — произносит убийственным тоном, — Не ходи вокруг да около. Прямо говори.

— Эспен, он всех пытался...

— Мне плевать на всех. Я говорю о тебе, — перебивает, скрипя челюстью, — Ривер, он пытался? Он причинял тебе хоть какой-то вред?

Ха... ха-ха... как уморительно. Какой чудесный вопрос. Есть ли функция «пропустить»? Конечно нет. Мы же в жизни, тут так не получится.

— Он хотел меня завоевать. От безделья. Но вред не приносил. Все хорошо. Тебе не о чем переживать.

Как же я сейчас лгу. Как же я, не исключено, пожалею о вранье позже. Однако выкладывать все карты на стол в данный момент — неадекватно. Он и без того дышит, как бык. Поуспокоится и расскажу все-все. Наверное. Я еще подумаю. Раз тридцать.

Из меня вылетает дыхание, когда мужская рука в перчатке неожиданно цепляет подбородок, фиксируя взгляд приподнятым. Эспен выпускает кислород через нос и громоздко шипит:

— Вот это, — бегло обводит глазами целиком, от ног до макушки, — Только мое. Не говори с ним, если подойдет, и если подойдет — сразу сообщаешь. Ты звучишь оправдательно: мне не нравится. Лжешь в чем-то, сто процентов, и я узнаю в чем, Рив, а потом вымещу на тебе свое безмерное негодование сама знаешь каким путем. Конкретно отругаю. Сейчас будь хорошей девочкой: иди к парням до вечера. Потом ко мне. Все поняла?

Черт возьми...

Я реально пискнула от гнета и покрылась мурашками, когда вторая рука скользнула к талии и сжала ее.

— А ты чем будешь занят? — часто хлопаю ресницами.

— Позже узнаешь, — говорит загадками, чем заставляет сжаться от неведения, — Не дай Бог я расстроюсь сильнее, Ривер. Не дай Бог, — он наклоняется еще ближе и холодно заверяет почти в губы, — Его убью, а тебя из под себя не выпущу сутки. До такой тряски доведу, о который ты не подозревала никогда. А сейчас иди.

Мужчина отпускает меня, тут же чеканя шагами в противоположную от общежития сторону, и я чуть не падаю, опираясь руками о колени, сгибаясь в три погибели от перенапряжения. Дышу часто и грузно — потому что легкие отказали, когда он выдавал все эти речи. Чувствую, как в груди образовывается пожар, и стараюсь себя успокоить.

Ладно. Он же не может залезть в мое прошлое, верно? Телепортироваться туда и выведать подробности. Максимум — пробьет характеристику Гарсье. Ничего страшного не случится. И фотка из душа останется тайной. Разве что Габриэль расскажет... но он же дорожит местом на базе. Сложит дважды два, что выкинут отсюда, если посмеет вякнуть. Сам к Эспену не пойдет, а я от него шарахаться буду — и дело с концом.

Я очень надеюсь, что так и будет.

Вбираю в нос запах извечной осенней слякоти и распрямляюсь, кивая самой себе. Катастрофы не произошло. Маленькое недоразумение. И все быстро замнется. К тому же это поможет Эспену: от суицидов отвлечет. Тут вон как весело: гонять от Ривер Акосты чужих парней. Ему есть чем заняться.

Не иду в столовую, так как объелась в самолете — Эспен заказал уйму еды и велел поглотить все до последней крошки. Попадаю в общежитие, где иногда киваю другим наемникам, в качестве приветствия — они из отряда Фога. Наверное, Рой Уилсон уехал домой, а потому освободилось место для Габриэля. Жалко. Рада за него, но скучать буду — одной его теплой улыбки хватало на то, чтобы почувствовать себя лучше. Глаза добрые-добрые, сам открытый и светлый, ко всем радушен. Интересно... он такой в отца или в мать? Может, в обоих?

Поднимаюсь по сетчатой железной лестнице на второй этаж, а потом шурую по коридору до конца. Стучусь, так как ключ-карту забыла.

И лучше бы я не стучалась.

Это определенно кошмарный день. Мне будто зарядили пощечину. Я ненавижу этого человека. Свято верила, что жизнь меня с ним развела навсегда. Ни тут-то было.

— Косточка! — поддельно восклицает девушка, вскидывая руки, — Привет!

Челюсть отвисает. От назойливого обращения, которое преследовало меня долгие годы, передергивает. Дразнила так из-за фамилии. Ребят подначивала не общаться со мной. Смеялась с того, что телефон старый. Они с Габриэлем два сапога пара — условные «Король» и «Королева» училища.

Невообразимый зуд селится в сердце. Прямо там, где все отвечает за несправедливость. Я не тупая и, хоть мне и хочется верить в галлюцинации, предельно ясно, что все реально. На всякий случай завожу руку и щипаю себя за спину — тщетно.

Почему выбрали их? Что за чума такая? Нашествие идиотов.

Я смотрю за спину японки и встречаюсь со взглядами парней — крайне недовольными. Кастор и Джастин тут же встают с кроватей и спешат, чтобы втянуть меня в совместные объятия, а я дышу с перебоем. Жмурюсь и льну поближе. Они по голове гладят. Щеками к макушке примыкают. Не такой я нашу встречу представляла. Радости ноль.

— А меня вы не обнимали, — дуется дура, скрещивая руки на груди, — Почему?

Вся ее суть состоит в этом — необходимость получать мужское внимание. Так было в кадетке. Так будет здесь. И, судя по тому, где она находится, ее взяли в наш отряд. Пожалуйста, пусть я все-таки ошибаюсь.

— Ты для нас никто, и ты обижала Ривер, — цедит Рик, не слезая с постели, — Иди уже в свою комнату. Тут тебе не рады.

Стоп. Откуда он знает?...

— Ой! Я всего-то сказала, что она — зубрилка странная! — Чалли стонет и шлепает пухлыми губами, — И что моя попа — в тысячу раз лучшее ее зада! Это же правда, мальчики!

Ах, вот оно что. Она тут изложила подробную сравнительную характеристику. И действительно. Нет ошибки. У меня бедра симпатичные и аккуратные, а у нее роскошные. Эспен ведь обожает такое... Волосы длиннющие, темные, идеально прямые, в то время как мои — чуть ниже лопаток, секутся на кончиках. Ростом выше — примерно сто семьдесят пять сантиметров. Во всем имеет преимущество. А еще я поистине скучная — сотни раз рассуждала. Со мной говорить не о чем. Историй не расскажу увлекательных. У Чалли жизнь яркая. Моя — блеклая. Кто знает, чем происходящее обернется позже...

— Нахер пошла отсюда, — рычит Джастин, пока я обреченно утыкаюсь лбом в грудь Кастора, — Тебе выдали жилье. Свали.

И Чалли уходит, виляя пятой точкой. Напоследок хмыкает:

— Косточка друзей нашла наконец-то. Как мило.

Но я и глазом не успеваю моргнуть, как вдруг Рик спрыгивает с постели и обхватывает запястье, командуя и мне, и товарищам:

— Вы здесь остаетесь. А ты со мной идешь.

Я ошарашено следую за ним в коридор, где меня ведут к лестнице, не отпуская мягкую хватку на руке. Ничего не понимаю, но мужчине верю, так что не спорю. Таким образом мы скоро оказываемся в спортзале, где тренируется пара парней. Рик заводит нас в пустую комнату — мы тут когда-то праздновали мое поступление на базу и первую успешную миссию. Он отпускает меня и вкатывает розоватые губы в рот, прежде чем произнести на тяжелом выдохе:

— Ты должна уехать, Ривер.

Чего?...

Мои глаза выкатываются в смеси шока и испуга, ресницы опускаются часто. Какого черта он говорит такое? Небольшая комната без окон душит, вровень тому, как лицо мужчины искажается в печали.

— В смысле?...

Он потирает лоб, упираясь руками в бока, и сдавленно бормочет:

— Я помню, какой ты была, когда мы познакомились. День, когда ты зашла в нашу комнату. Зажатая от смущения и неловкости, но с жизнью в глазах — они блестели. Сегодня ты заходишь с абсолютно потухшим взглядом, и он тухнет уже давно, с каждым месяцем здесь. Это место не для тебя. Сейчас тут появились те люди, которые будут изматывать тебя сильнее, хотя и без них существует один человек, — прямо намекает на Эспена, отчего мои брови сводятся, — Который тебя истощает, все из тебя высасывает. Поэтому, пока не поздно, ты должна уехать. Ради себя. Ты хороший человек. Хорошим людям надо держаться подальше от плохих людей.

Простите... я что-то не вникаю. Он оскорбляет моего мужчину и желает, чтобы я свинтила сверкая пятками? О чем мы вообще беседуем?

— Рик, — мои кулаки непроизвольно сжимаются, а он прикрывает веки от этой реакции, — Во-первых, не тебе решать, что мне делать. Во-вторых, Рейдж прекрасный человек...

— Прекрасный человек, который выкидывает тебя на дороге, а интимом занимается до синяков на твоей нежной кожи, да, — раздосадовано произносит, глядя на мою шею, и я тут же ежусь, прикрывая ее ладонью в стыде, — Почему ты это терпишь?

Я не хочу его слышать. Не хочу с ним общаться о таком. Потому сжимаюсь и топаю по потертому полу к двери, попутно кидая:

— Есть разные наклонности, разные... фетиши, Рик. Это нормально. Если тебе нравится что-то нежное, то это не значит, что Рейджу должно нравится так же.

Но он снова берет мое запястье — аккуратно. Тянет от двери и не отпускает, в чем нет опасности, однако я все равно ощущаю себя уязвленной. Из-за того, что не желаю обсуждать истину. Признавать правду.

— Мы не нравится нежное, мне нравится уважительное — об этом я говорю, — наклоняет голову, смыкая челюсть, — Ты себя слышишь? Почему тебя не волнуют твои чувства? Почему ты игнорируешь то, что комфортно тебе? Почему в приоритете он, а не ты сама? Ривер, я взрослый мужчина, и я прекрасно вижу, что такое — не в твоем духе.

Я вспоминаю, как просила Эспена быть мягким и дать мне понять мои предпочтения, однако он все равно сделал так, как ему хочется, уже через двадцать минут. Так или иначе, я все еще не считаю нужным думать об этом. Все было хорошо. Мне было приятно, пусть это и не то, о чем мечтаю. Без разницы. Ему лучше знать. Он опытный, а я нет. Если бы было плохо, не получила бы столько оргазмов. Конечно, мне приятнее нечто более нежное и чувственное. И все же, вновь: Эспен разбирается в подобных делах, он грамотнее.

Наверное, в этом и состоит проблема: когда ты любишь, ни за что не поймешь, как обстоит реальность на самом деле. Многое размывается: границы, к примеру. И все во имя грез.

Вы берете подростка из детдома на опекунство, но он неблагодарен. Постоянно причиняет вред. Однако вы оправдываете проступки травмами и отдаете всю свою любовь для исцеления — и не имеет значения, как это сказывается на вашем состоянии.

Я думаю, что взяла ответственность, когда пообещала Эспену не уходить, а это подразумевает собой некоторые жертвы. Так что все в порядке. Тут только моя вина: я добровольно согласилась на нередкое пренебрежение.

— Мне... это... это в моем духе. Ты не понимаешь, — отнекиваюсь, тупя взгляд к коричневой мужской футболке, — Прекрати. Я не буду с тобой говорить на эту тему.

— Хорошо. Не на эту. Поговорим про то, как ты торчала одна, на холоде, в лесу. Или такое тебе нравится тоже, Ривер? — чуть давит, вынуждая зажмуриться и закачать головой.

В моей голове крутится лишь одно: «Я не хочу быть честной с собой». Предохранители срываются, из горла исходит крик — возможно потому, что в груди до сих пор болит. Он попросту взял и надавил на рану, что кошмарно подло.

— Рик, я приехала сюда и была счастлива тому, что наконец увижусь с вами! — поднимаю голову, вырывая руку, и застаю грустные карие глаза, — Наша комнаты, вы все — мое безопасное место! То пространство, в котором я могу наконец почувствовать себя замечательно! А ты портишь это! Ты заставляешь меня ощущать себя ужасно и здесь! Зачем?!

Мой желудок скручивается, когда я смотрю на мужчину. Сострадание, которое выписано на его лице, почти слишком для того, чтобы вынести. Я в курсе, что он хочет, как лучше, но мне хуже. Это гложет и размазывает. Я вот-вот заплачу.

— Ты кричишь, что тебе необходимо безопасное место, где можно выдохнуть, — пытается донести проницательным тоном, — Это ответ на все вопросы. С ним тебе вечно хреново.

Солидарна, разумеется: нельзя отключать мозг и не думать, ведь тогда ты действуешь во вред себе. Но не ему включать мои извилины. Я не готова анализировать, гораздо легче фантазировать, по типу: «Прогресс есть, у нас получается!». Мне казалось, что все наладилось. Потому мычу что-то нечленораздельное, снова отходя от него, но на этот раз вглубь помещения, и выскребаю с яростью:

— Я люблю его! Ясно? Что я поделаю с тем, что люблю?!

Он запрокидывает голову, шепча:

— Это не любовь.

На мне вырисовывается вся степень абсурда от высказывания. Я вскидываю руки, обвиняя:

— Да кто ты такой, чтобы судить о том, каково мое чувство?!

— Я не сомневаюсь в твоем чувстве, — отрицает, стараясь держать голос ровным, дабы не добиваться просветления ором, — Я говорю о чувствах его. Это не любовь, Ривер.

Не надо так. Пожалуйста, не надо.

Он писал письмо. Он раскаивался. Впустил в свою душу. Любит. Эспен меня любит. Ведь так?

— Неправда, — шмыгаю носом, содрогаясь.

Я знаю, что Рику жаль за то, что он творит. Это его естество: возлагает на себя те роли, которые другим неподвластны. Взваливает ношу, за которую его можно как любить, так и ненавидеть. Убивает мальчиков на миссиях: ни один из нас за такое не возьмется. Расшатывает меня сейчас, колупается во внутренностях — ради блага. Но я терпеть не в силах все то, что он несет. Я не могу.

— Правда, — стоит на своем, мягко жестикулируя и шагая ко мне, — Что угодно, но не любовь. Ты ему спасательный круг, ты ему няня, подушка для битья или для слез — ты все это для него, но не любимая девушка. С любимыми так не поступают.

Он стремиться обнять, но я увиливаю и окольцовываю себя руками самостоятельно, умоляя со злостью и горем:

— Замолчи.

Конечно, он не замолкает. Глупо было надеяться. Сам себя подталкивает продолжать, будто это что-то изменит. Черт, а ведь он правда верит, что я уеду после его фраз. Смешно.

— Задай себе вопрос: ты бы поступила так с ним? Обходилась бы с ним так, как он обходится с тобой?

Я не давлю на жалость слезами: они льются бесконтрольно. Подбородок дрожит. Я не ненавижу Рика сейчас. Я не ненавижу Эспена. Я ненавижу себя. За то, какой наивной дурой являюсь. Если бы на моем месте была моя подруга, я бы говорила те же вещи, что слышу от мужчины. Привыкла сочувствовать ему, однако он не сочувствует в ответ — это жестоко, но это то, что мы видим.

Та, прошлая Ривер, давным-давно дала бы отпор тому, кто к ней груб. Но что нынешняя Ривер сможет, если ее вечно крутят на карусели под названием «Не покидай меня-Иди нахуй»? Я расшатана, как винт на горке, с которой катаются пять лет. 

— У него есть причины, — борюсь, кусая соленые губы.

Рик испускает тяжелый выдох и вновь пробует меня обнять: на этот раз получается. Я прижимаюсь к нему, тихо хныкая, совершенно не зная, нужен ли мне был этот разговор по итогу. Я же не брошу Эспена. Не уеду. Просто теперь буду жить в бóльших сомнениях, страдать чаще.

Крепкие руки обвивают меня так нежно, как возможно. Без романтики. Существуют разные виды отношений, и я уже подчеркивала, что с этими парнями мы стали семьей. Они братья мои. Поэтому неудивительно, что один из «родственников» решил вразумить. Другой вопрос в том, что я бы не хотела слышать данную горечь.

— У любящего мужчины не найдется причин для того, чтобы обидеть свою женщину, — бормочет, складывая подбородок на мою макушку.

От него пахнет вкусным одеколоном. Не дерзким. Приятным.

— Он не знает, как по другому, — тихо всхлипываю, — Он борется. Это сложный путь. Нельзя судить его.

Да, Эспен порой ужасен. Но означает ли его девиантное поведение то, что он не заслуживает тепла? Не заслуживает будущего? Для меня это не история про «черное» и «белое». Все многогранно, а потому неоднозначно.

К тому же: он бы меня поддержал и спас, если бы я упала. Вне сомнений. Я не говорю о чем-то физическом: не про укус змеи и вертолет. Я говорю о моральной ране. Произойди с моей душой что-то невообразимо страшное — мужчина был бы рядом. Сильным плечом. Так, как я для него в паршивые моменты. Он не пользуется мной. Эспен готов отдавать не меньше. Просто случая не подвернулось подходящего: я более стабильна эмоционально, могу быть себе опорой без костылей.

— Вот только на этом сложном пути, который он проходит исключительно благодаря тебе, ты застреваешь в холодном лесу, — Рик перебирает мои волосы и гладит по спине, пока я без стыда мочу слезами его обтягивающую футболку, — Он выкидывает тебя, когда ты мешаешься. У него был выбор: высаживать тебя там или не высаживать. Был выбор?

— Был, — сдаюсь за неимением выигрышных доводов.

Рик кивает на моей голове и задает финальный вопрос, который снова крушит в щепки.

— Если человек любит, он высадит?

Я не нахожу слов для ответа. Если честно, я даже не нахожу требуемого легкими кислорода — приглушено задыхаюсь плачем. Друг шепчет что-то ласковое, когда скромно оседаю на пол, и садится со мной. Держит мое предплечье одной рукой, а второй стирает слезы. Я подаю голову вперед, чтобы уткнуть нос в натренированное плечо. Рик полагает, что победил: вот-вот мотну головой и соберу манатки, отправлюсь домой. Подытоживает еще тише:

— Он огромный эгоист. И то, как он обидел тебя — это случится опять, много раз. И случится гораздо сильнее.

Я не согласна. Эспен сделал выводы. Учится на ошибках. Дорожит мной, пусть и странным образом. Рик просто общей картины не видит. Если бы он знал целиком, не выдвигал бы таких утверждений.

— Ты ошибаешься, — препятствую еле слышно, подрагивая, как ребенок.

До Эспена все было иначе. Словно моя жизнь треснула и разделилась на «до» и «после». Я помню, как помогала себе прежде — спасением от терзаний являлись маленькие действия. Твердишь себе мантру о том, что обязана быть выносливой и стойкой, рисуешь линии в альбоме — и это утешает. А теперь, когда во мне проросла любовь к мужчине, покой, которого и так было мало, покинул меня полностью. Мантры и рисование не вытаскивают из патовых состояний. Единственное, что способно залатать раны от его рук — его же объятия. А если объятий нет, наступает смерть.

Любовь... она всегда такая?

До Рика, наконец, доходит, какая это бестолковая работа — пытаться отвадить меня от «монстра» двухметрового. Потому что, если вы считаете его ночным кошмаром, я считаю его котенком — вот и все обоснование.

Мне плевать, что он когда-то орал на меня в ломке: «Отдай порошок или я причиню тебе вред!», «Я перестану тебя любить!», «Сука, что мне с тобой сделать?!». Позже ему было жаль — этого недостаточно. Но мне почти хватает. Рик строгий. И он не проходил то, что прошел Эспен. Так что он неправ.

Мужчина укачивает меня — так ощущается. Деликатничает в касаниях, но не в речах.

— Ты сама травмирована. Хрупкая девушка. Ранимая. Тебя не любили, — от этих слов мои вены скручиваются, а в глазах застывает новая пелена отчаяния, — Это о тебе должны заботиться. В мире есть мужчины, которые полюбят тебя так, как ты того заслуживаешь. Они есть...

Когда кто-то выражает сочувствие, уделяет внимание, вам автоматически хочется выть и распасться в искренней боли, что сидит глубоко внутри — так и со мной. В горле першит от количества эмоций, и я перебиваю товарища, ставя жирную точку, которую он не посмеет оспорить — с этим никак не пободаться, каким бы упертым бараном он ни был.

— Мне не нужны другие. Мне он нужен. Только он, — снова рыдаю и хныкаю, — Я люблю его. Я не хочу другого. Я его хочу. Я не могу, Рик, я не могу, я спать не могу без него, жить без него не могу, ничего без него не могу, мне больно, Рик, прекрати и замолчи. Я никуда не уеду. Пожалуйста, не осуждай меня. Будь хорошим. Не надо так со мной: я тебя очень прошу.

Вот так и наступил переломный миг: я поняла, что сломлена всецело. Прежде гордость в груди жила, в позвоночнике — стержень, в сердце — стойкость. Эспен все растворил, а взамен посеял лишь нужду в нем. И от этого не отделаться.

Рик протяжно выдохнул через нос. А затем принялся успокаивать и извиняться. Вымолвил что-то вроде:

— Прости, что твой друг — категоричный военный. Не буду так больше. Прости меня.

Я даже усмехнулась, сквозь слезы — ведь что тебе еще остается, кроме как плакать и смеяться с собственной никчемности. Мы просидели так еще полчаса, пока мои глаза окончательно не высохли от лишней влаги.

О чем я размышляла в это время? О том, что продолжу быть рядом, как и поклялась. Когда-нибудь мы вместе пойдем к психологу, где проанализируем отношения Эспена ко мне. Все постепенно. Плавно. Добьемся того самого «долго и счастливо». Оба об этом мечтаем, а значит справимся.

Мы отряхнули колени от пыли на полу и пошли к парням, где меня пригрели в объятиях. Я сидела между Кастором и Джастином, слушая то, как прошли их дни. Тёплые свитеры ребят приводили в жар бока, а их смех приводил в жар щеки.

Лисенок возмущался по поводу запеканки — ее не подавали, так как повара нарушили условия хранения творога. Все скисло. Это правда печально. Я сочувствовала от всей души.

Джастин не успел урвать пачку сигарет в коллекцию на стене. Договорился с продавцом на сайте барахолки, а тот наткнулся на другого покупателя, что предложил большую сумму, и продал без раздумий. Джастин ведь готов был заплатить столько, сколько захотят — а его не оповестили. И это тоже грустно — обрадоваться находке до трепета, а через час получить отворот-поворот.

Они увидели на моей ладони две дырочки, когда выводили пальцами линии жизни, и спросили о том, как так получилось. Я, без подробностей, поведала о змее. Надо было видеть эти лица. Превратились в мальчишек и давай заваливать меня уточнениями с активными восклицаниями. Я гордо кивала головой: мол, смелая, все без слез вынесла. В следующую секунду почувствовала себя виноватой и призналась, что все же плакала. Кастор ахнул:

— Дак я бы тоже разрыдался! Нихрена себе — тебя палка мягкая кусает. Страшно и больно.

— Ты же в курсе, что вылетел бы из отряда, если бы на задании плакал от такого? — гримасничал Джастин, но тут же исправился, — Ривер, к тебе это не относится.

— Боже мой! А ты у нас такой бравый! Да-да! — прыснул рыжик, — Я хотя бы без стыда заявляю, что чего-то боюсь. На это тоже мужество надо иметь.

Рик просто читал очередную книгу. Хотя его наушники сломались. Так что он, вероятно, читать лишь пытался.

Мы сходили на обед в столовую. К счастью, не застали Чалли. Я узнала, что ей выдали отдельную комнату, ведь в нашей места нет. Никто не огорчен тем, что у нее условия индивидуальные. Лучше вместе, чем порознь. Так что пусть наслаждается пустыми стенами, а к нам ни за что не лезет — разве что к Эспену явно будет, ведь ему тренировать ее придется...

Но это мало волновало меня, когда на телефон пришло СМС. На улице вечерело, а я и не заметила — часы с друзьями пролетели слишком быстро. Послание воспринялось глазами мягко, посыл показался любовным.

От кого: Эспен.
«Приходи ко мне, Рив».

Вы знаете, здесь хотя бы нет матов, как в предшествующих текстах. И меня, в кои-то веке, разблокировали. Так что все чудесно. Я попрощалась с друзьями до следующего дня и попросила их подождать меня на завтраке — хочу восстановить режим. Тренировки возобновить — к миссиям надо бы размяться. Они заобнимали меня вновь, и, таким образом, я отправилась к Эспену в приподнятом настроении, почти позабыв о диалоге с Риком.

Зря.

Как только стучусь в дом, дверь открывается. Меня затаскивают внутрь и припечатывают к стене без шансов выбраться. Я ударяюсь спиной, из губ вылетает писк. Задираю голову. Зеленый нефрит залит гневом. Мужское тело пышет от ярости. Я раскрываю рот в испуге, но меня сразу перебивает гравийный хрип:

— Я же сказал: «Не дай Бог мне расстроиться сильнее, Ривер», — его рука цепляет подбородок пальцами, крепко сжимая, когда он склоняется к моему лицу и заявляет натянутым злым голосом, — Так вот я расстроился.

___________________
Для просмотра gif нужно включить vpn.
От автора: наши ребята, Рив и Эспен такие «☠️🤬». Тем временем Чалли и Габриель:

[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]

Простите за лишний юмор... Больше не буду...