Границы и Грезы

Эспен

В норвежском языке есть такое выражение: «Самая мощная любовь в жизни человека — любовь матери. Остальное второстепенно». Я не знаю, о чем они говорят, ведь единственная женщина, которая действительно меня любит — Рив. И, если бы бы пришлось выбирать, я бы все равно не выбрал Марию. Мне противны чьи-то чужие чувства: будь то милосердие или внимание. Единственная душа, которой я дышу — душа моей маленькой Ласточки. А потому я предприму все на свете, чтобы ее сохранить.

Еще я слышал цитату по телевизору, которая осела в сердце — «Одиночество — это когда в доме есть телефон, а звонит будильник». В моем доме действительно трещала лишь назойливая мелодия в шесть утра, а по иным причинам мобильный вибрировал только из-за рабочих СМС. Я все еще отлично понимаю эту фразу, но отныне она больше не про меня, ведь рядом лежит та, о ком я мечтал.

Мне двадцать восемь лет казалось, что я никому не сдамся — погряз в проблемах и травмах, навечно в темноте. Однако теперь я любим — к тому же той, кто любима мной. Наверное, так и выглядит рай, а если нет, то рай мне не нужен.

Я размышляю об этом только потому, что пришел к выводу: ничто не будет прежним. Все изменилось. Словно я долгие годы шел по хрупкому стеклу над пропастью, а Рив вытянула меня на крышу высотки — именно поэтому мне страшно. Потому что я до сих пор не сошел на твердую почву. Обрыв близко. И, если однажды упаду, девушка прыгнет следом — этого нельзя допустить. Я пока не придумал способ, но он найдется. Должен найтись.

Я очень боюсь убить ее собой.

Ведь так нечестно: топить спасателя. Он с благими намерениями, а ты его за собой на дно тянешь. Что, если это произойдет? Что, если это уже происходит, но я слишком глуп и не замечаю? Обещал ей к психологу пойти и к Берти не возвращаться — действительно хочу не солгать. Но разве получится? С рождения считался безнадежным. Я за себя ответственность нести не могу, а тут надо и за Ривер — по-другому никак. У меня получается быть мужчиной на заданиях, но дома, наедине с мыслями, не выходит. Как мне собраться?

Проблема в том, что я никому не могу дать любовь. Помню, почему ненавидел новость о маминой беременности. Родители вечно отмахивались от ласк, не хотели уделять внимание, не откликались на просьбы поиграть. А тут она. На свет должен появиться ребенок, который заберет у меня даже то, чего нет. И я представил, как окончательно уйду на задний план, хотя и до того был откинут в самую пыль. Это больно — вообще перестать существовать для кого-то значимого. Я являлся для них грязным пятном на скатерти, что лежит на столе — раздражает и вызывает неприязнь, но оно на виду. С рождением Берти это бы изменилось — я быстро уловил, что на пятно не просто поставят тарелку, а попросту выкинут ткань и заменят новой. Так что все мое нутро с трудом выносило факт наличия младенца. Мария держала дочь на руках и укачивала, пусть и с психами, а я злился на то, что этот кулек в принципе существует. Конечно, осознал ошибку, однако слишком поздно. Презираю себя за это.

И что случилось с Ривер? Похожая схема. Сначала обижал и гнев демонстрировал, а только потом проявил нежность, раскаялся. Это бесчеловечно, но я не думаю, что человеком быть умею. Нет во мне чести, смелости и доброты. Такой мужчина ей не подходит, и я бы убил себя, чтобы облегчить ей дни, однако Ривер данный расклад не нравится — поэтому я немного сбит с толку.

Она призналась в чувствах. Пожалуй, мне ни разу не было так хорошо и погано одновременно. Словно то, что внутри сидело и долго мучало, взорвалось, чем принесло облегчение, но поразило осколками плоть. Я мгновенно понял, чего именно мне не хватало — важного компонента, который лечит и зашивает твои открытые, вспоротые раны. Он состоит всего из одного небольшого слова, однако это все, что нам, людям, необходимо.

Любовь.

Я снова вспомнил Берти — не знаю, почему. Может, мне было стыдно. Ведь то, что сказала девушка, прокладывает тропу в свет, а Берти никогда на нее уже не ступит. Разве справедливо так поступать? Шагать вперед, когда кто-то важный лежит под землей. Нет, это совсем нечестно. Тем не менее сердце говорило: «Будущее с Ривер тебе намного ценнее, чем прошлое с сестрой». Подсознание оспаривало: талдычило, что так себя вести запрещено. Я выбрал сердце. Пока что держусь. Надеюсь, не брошу борьбу.

Единственное, что помогает увидеть результативность — наш зрительный контакт. Я был уверен, что не переборю ни одну преграду, на протяжении всех этих мерзких, тягучих лет. Сейчас способен в глаза смотреть: да, лишь одному человеку, но это демонстрирует прогресс. Значит, позже я выиграю и другие схватки с травмами? Это возможно, наверное? Наверное, это возможно...

Ривер не просто странная. Она не в себе. Любить такого, как я — апогей ненормальности. Что я ей дам? На что девушка рассчитывает по итогу? Ночью забивал в чат GPT: «Чего женщины хотят получить от серьезных отношений?». Когда увидел одну из теорий, заблокировал экран со скоростью света.

Дети.

Гребаные дети. Ривер задумывается о таком? Или она просто плывет по течению? Молюсь на второе. Я ненавижу это. Не стану родителем какого-то плода. Не мое и не про меня. Пожалуй, я бы был тем папашей, который уходит за хлебом и не возвращается — позор, но так лучше. Счастье дарить не умею ни себе, ни другим. Оно будет кричать, вымогать что-то поесть, о нем нужно заботиться — знаю на примере себя и сестры. Разумеется, я бы не причинил этому отродью вред, я — не мой отец. И именно потому, что не хочу ранить, ушел бы сразу. Так что, если в какой-то параллельной реальности Ривер, не дай Бог, забеременеет — тут же отправлю на аборт. А если она конченая дура и возомнит играть роль мамочки, отсыплю денег и заблокирую. Я люблю ее, но у всего есть пределы. Дети — предел мой. Потолок, который не пробить.

Еще один бред — брак. Я не возьму кого-то в жены. Это слишком. Опять же: надеюсь, Ривер не мечтает о подобном.

Я откидывав этот бардак, когда возвращаюсь с едой в спальню: размышлял обо всем, пока готовил завтрак. Тут тосты с джемом и яичница. Слегка ванильно, подавляюще кинематографично, но все не так, я не какой-то романтик — ей нужно питаться, поэтому кормлю. То, что у нас ночью было — ни с чем не сравнимо. И мне немного стыдно... как-то переборщил. Она довольная, ей нравится, но мы абсолютно разные в предпочтениях, и это тоже заставляет волноваться...

Если подытожить: вчерашний день был для меня чрезмерно насыщенным. События перегрузили мозг. Я рад, что она любит меня, и мне страшно, что она любит. Теперь я обязан быть более ответственным, как и пообещал — это осознание пришло после пробуждения, когда эйфория спала. Однако, если быть честным, я не в курсе, сдержу ли слово. Так или иначе, попытаюсь. А потом, не исключено, обернусь и увижу, какой проделал путь, как проработал проблемы с головой, как стал совершенно другим человек с другими мыслями — Ривер объясняла, что шанс есть. А она умная почти во всем. Ей можно доверять.

Ставлю поднос на тумбочку и ложусь на матрас, обнимая девушку со спины и мягко целуя в помеченное синяками плечо. Самая желанная и нужная, самая красивая. С первой встречи забралась в сердце, пустила там корни — не выдернешь, как бы ни звучало. Чувства к ней — единственное прекрасное, что во мне живет. Все прочее пускает яд и вынуждает органы гнить, но не это. Она своим теплом лечит. Я этого не заслужил, однако обрел — никак не разберу, за что надо мной смиловались.

В комнате свежо: зашторил стеклянную стену и включил кондиционер, предварительно укутав девушку в одеяло, хотя максимально не хотелось — она абсолютно голая, что поистине потрясающий вид. Но здоровье важнее, чем мои прихоти, естественно. Так странно: любить кого-то настолько поглощенно. Даже когда уйдет от меня, когда бросит — не прекращу. Уж это знаю наверняка.

— Рив, — шепчу, заправляя раскиданные по подушке волосы за ухо, — Пора просыпаться, моя хорошая. Три часа дня.

Она тихонько стонет и берет мою руку, что пробралась под одеяло. Снимает ее со своего живота и тащит к губам, мягко целуя костяшки, отчего пульс замирает.

Хорошо. Теперь я снова настроен жить. Теперь утренний мозговой штурм кажется бредом. Все хорошо будет. У нас с ней. Я ужасный кретин, мечусь из стороны в сторону. То суицид на уме, то грезы о будущем. Но ведь раньше не было даже планов: сплошные наркотики и порезы. Значит, не с концами потерян.

Она загоняет меня в вечный анализ себя настоящего, хотя прежде я занимался исключительно анализом прошлого. Это сложно. Я могу думать всякую ересь, потому что кошмарно запутан. Говорю же: не подхожу ей. Ривер стабильность нужна, кто-то достойный, а я не то что бы женский эталон мужчины.

Я осведомлен, что она любит меня за тело и голос. Душа черствая и уродливая, так что все очевидно. Хотя, пораскинув детальнее, и тело отметается — все в порезах. Значит, любит за тембр. Я не против. Вообще о ее любви заикаться не смел, так что мне любой вид подходит. Только бы меня не бросала. Я хрипеть чаще начну, если именно это очаровывает.

— Давай еще вместе поспим, — вяло бормочет, не разлепляя глаз, и жмется спиной к моей груди, — Я очень устала.

Я ее люблю за все и сразу. И за голос в том числе, как она меня. Он отличается от всех, что слышал. Вызывает подкожные мурашки и ставит на колени. Я без нее ничего не вижу. Будто стоял во тьме, а Рив принялась ласково звать, отчего ориентируюсь на нежные ноты и постепенно отдаляюсь от промозглого одиночества.

Я бесшумно выдыхаю и опускаю ресницы, залезая пол одеяло почти целиком, чтобы сблизиться с ней больше. Здесь тепло. Уютно. Здесь покой. Не хочу быть где-то, где этого нет. Не смогу.

Но вопрос про детей убивает. Я так напуган, что подумываю впредь не обращаться к общению с роботом. Рив в наш первый секс просила не надевать презерватив. Что, если в этом была ее задумка? Наплодить двойню-тройню. Это то, что она имеет в виду, когда обещает не оставлять меня? Что впоследствии мы заселим ее живот эмбрионами?

Девушка, словно чувствует, разворачивается ко мне лицом и лениво поднимает веки. До сих пор соображает с трудом, но спрашивает:

— Что-то случилось, мой котенок? Ты переживаешь.

Я мотаю головой и обвиваю талию, сдвигая хрупкое тело к своему, впритык. Утыкаю нос в щеку, невесомо целуя. Она такая... родная. Что люди делают, если желают сохранить человека рядом с собой навечно? Как мне с ней разделить каждую отведенную минуту? Я ощущаю, что это именно то, о чем молится все мое нутро.

— Эспен, — аккуратно проговаривает, — Поделись, пожалуйста...

— Я не хочу жениться и тем более не хочу детей, — это льется само, бездумно, с опаской, а Ривер перестает дышать, — Никаких детей. Ты же тоже не хочешь? То, что мы вместе, не означает вот этот... вот этот пиздец?

Если она заговорит о том, что ее цель — материнство... наверное, я сразу закину вещи в сумку и свалю. Не одеваясь. Голым. Чтобы поскорее.

Пожалуйста, скажи мне, что тебе не сдались младенцы, вылезающие из твоего идеального входа.

Девушка закоченела. Когда отрываюсь от нее со страхом, вижу нахмуренные брови. Она тяжело моргает и так же вдыхает, бубня чуток шокированное:

— Ого, какое доброе утро...

Кажется, проснулась окончательно. Я испытываю вину, однако мне просто нужно разрешить хотя бы один треш в своем черепе, избавиться от этой возникшей ноши. Пусть она поклянется, что тоже не фанат семьи, и мы продолжим встречаться.

Рив перекатывается на спину и заводит руку в волосы, таращась в потолок с полминуты, а потом дергает подбородком:

— Ну, я ни разу не задумывалась о детях всерьез. Не знаю, что тебе сказать. Нас никто не заставляет обзаводиться потомством. Тебя никто не заставляет, Эспен. Мы вроде... далеки от этого, да? Нам бы другое решить. Ты, как бы выразиться помягче... очень спешишь, понимаешь?

Я недоволен. Неоднозначные предложения. Мне нужно конкретнее.

— Если мы вместе, у нас никогда не будет свадьбы и детей. Ведь так? — нервно сглатываю, добиваясь подтверждения.

Это не мудачество. Существуют люди, которым общепринятые идеи чужды. Я — из таких. Неправильно винить меня в отсутствии любви к продолжению рода. Я такой, какой есть, и это не изменить.

Вы ненавидите тарантулов, а кто-то разводит их дома в террариумах. Каждому свое.

Ривер поворачивает голову, скользя грустным взглядом по моему стушевавшемуся лицу, и прикусывает нижнюю губу цвета спелой вишни. Через пару секунд медлительно заверяет:

— Верно, да. Не думай об этом. Я ни к чему такому тебя не склоняю и не ожидаю. Мы не над этим работаем и не ради этого. Мы просто... стараемся сделать тебя счастливым.

Камень рушится с плеч. «Сделать тебя счастливым». С детьми я счастлив не буду, а значит они отпадают. Спасибо. На мне даже появляется улыбка, и я вновь льну к девушке вплотную, нежно целуя в шею. Туда же шепчу самое искреннее:

— Я тебя люблю. Невероятно люблю.

На нее находит толика облегчение. Закапывается пальцами в моих волосах и глаза прикрывает, ругая с изнеможенной усмешкой:

— Ты меня реально с ума сведешь своими выкидонами. Кто так будит? Мог бы сочинить нечто более обыденное.

Наверное, мне следует почитать инструкцию в искусственном интеллекте, как делать это лучше. Она права. Главное выбрать тот, где есть премиум подписка. Бесплатный о детях говорит, а значит разработчики — идиоты.

— Я приготовил завтрак, — отвлекаю и ее, и себя, припадая губами к ключицам, — Поешь, а потом в душе хорошо сделаю. Пожалуйста.

Я не хочу быть тем, кто только ранит, я хочу, чтобы со мной она хотя бы изредка ощущала комфорт и покой, радость. Но пока, похоже, это несбыточно. Суть не в завтраках и не в дорогом отдыхе на вилле — я не так глуп, чтобы не понимать это. Суть в регулярных поступках. То, как ты относишься к человеку на постоянной основе, а не в моменты извинений. И я действительно заложу усилия на то, чтобы добиваться прощения приходилось реже.

Ривер кладет щеку на подушку, смущенно изучая тарелки на подносе. Я обвожу губами сосок, радуясь тому, что никто не спешит одеваться. Скучал по ней: до одури. Грущу, когда натягивает вещи, хотя мы наедине — не чужие ведь, зачем себя тканью сковывать.

Аккуратно кладу ладонь на одну грудь, поглаживая центр большим пальцем, а вторую, обделенную вниманием, целую. Ривер приоткрывает рот, наблюдая за моими утешающими действиями. И все равно: она до сих пор витает в каких-то мыслях. Я ее опечалил. Либо предыдущей темой, либо нашей ночью. Потому беспокоюсь, поглаживая талию:

— Что-то болит?

Девушка протирает глаза, как бы избавляясь от хаоса, и возвращается в реальность с тем ответом, который приводит меня в расстройство.

— Быть честной... болит все, кроме головы. Не знаю, как ходить.

Действительно переборщил.

Идиот.

— Не надо ходить, — опровергаю, неустанно выводя губами дорожки на коже в фиолетовых пятнышках, — Я тебя носить буду. Позавтракай. Потом душ, где...

— Нет, — проговаривает с малой строгостью, отчего мои брови изламываются, а голова отрывается от груди, — Через пару дней. Ты замучил. Я люблю тебя, и мне хорошо, но сегодня мне нужно отдохнуть, ладно?

Ладно... это странно, но выбора нет. Остается только смириться.

***
Ривер

Мы провалялись в постеле целый день, предварительно недолго помывшись в душе. Эспен был игривым, а я копалась в его гребаном ультиматуме о семье. Да, хорошо, дети — не мое тоже. Но то, как категорично он звучал... по меньшей мере выбивает табурет из под ног. Вроде как глупо расстраиваться из-за того, какой мужчина ненадежный — потому что он такой всегда. Но я расстраиваюсь. Немного. Это просто мои чувства.

Наверное, корень печали в том, что я изо дня в день сражаюсь с его травмами, а он решил установить правила, нарушив которые, я тут же окажусь для него лишней.

Хотя, рассуждая под иным углом... простите, но Эспен Аберг — последний кандидат на звание «отец года». Как с ним строить семью? Я нянькаюсь с карапузом в одной руке, а другой заматываю порезы мужа? Не жизнь, а сказка.

В любом случае я отказалась размышлять о таком глубоко. Он чушь придумал. Только недавно девственности лишил, а тут детей нарисовал чудом. Придурок.

К вечеру удалось забыться. Попросила его отнести меня в бассейн, чтобы поплавать да ноги онемевшие размять. Эспен подхватил меня на руки — я была все еще раздетой — и потащил исполнять желание. Сам купаться не полез по какой-то причине. Сидел в боксерах на кафеле, свесив ступни в прохладную воду, и наблюдал за мной: задумчивый и влюбленный.

С одной стороны бассейна открывался вид на веранду, а с другой — на море. Звезды снова заполонили небо: только они и фиолетовая подсветка со дна освещали пространство. Я бы хотела остаться здесь еще на неделю, но отпуск заканчивался. Эспен продлили проживание на два дня, и это все, что у нас было — сорок восемь часов в райской обители перед возвращением в серость.

Мы воспользовались ими непрактично. Большую часть времени лежали в кровати за разговорами и фильмами, вкусно ели, а остаток часов я наслаждалась купанием — это правда все. Никаких вылазок или новых катаний на гидроциклах. Выбрали тотальный отдых, так как знали, что скоро придется погрузиться в напряжение.

Мужчина сказал, что через неделю точно пройдёт миссия — их давно у нашего отряда не было. А там вновь смотреть на то, как Рик стреляет в мальчишек. Вновь укладывать верессеканцев лицом в пол. Вновь вдыхать запах железа. Получать отдачу автомата. Я устала лгать себе в том, что люблю это. Всей душой и сердцем — ненавижу.

Но варианты отсутствуют. Куда податься с военным образованием, кроме как в военную сферу? Мечты про искусство — инфантилизм. Родители ни раз подчеркивали, и они правы. Тем более я ни за что не уеду без Эспена, а он занимает должность капитана, с которой его не отпускают. Так что такова моя судьба — быть на базе «Эйприл». Но я не сильно жалуюсь. Там семья моя — Рик, Кастор и Джастин. Там моя любовь зеленоглазая. Все не ужасно, если не драматизировать. И со всем можно свыкнуться.

Со всем, кроме потери того, кого любишь — твердило подсознание.

Я правда боюсь, что однажды Эспен исчезнет. Все превратится в труху, ведь он меня растопчет, а со временем слово «мы» сотрется в пыль, так как ничего не останется, многое забудется, даже если забывать не хочешь. Он обещает сражаться, а затем выглядит как тот, кто пожалел о пророненной клятве. Мне страшно.

Я попыталась узнать его лучше, и мужчина поддался. Неторопливо рассказывал о том, что давно минуло, пока я перебирала шелковистые локоны цвета шоколада — мне всегда нравился лишь мармелад, но теперь, кажется, я полюблю молочные плитки. Потому что они будут напоминать о нем.

— Твой позывной... Почему «Рейдж»? Ты сам выбрал?

Он игрался со мной пальцами, пока я осторожно рассматривала татуировки на руках и торсе — разные надписи, кривые плотные линии, змеи, падшие ангелы, витиеватые объемные узоры. Эспен сказал, что это ничего не значит, зачастую эскиз выбирал не он, а мастер, ведь ему на себя плевать, главное — закрыть шрамы. Это очень грустно — презирать собственное тело от макушки до пят. Я беззвучно поклялась, что однажды добьюсь того дня, когда мужчина будет хотя бы без ужаса подходить к зеркалу. Это случится. Вы еще увидите. Обязательно.

— Нет... или да, — пробормотал он, — В интернате была одна девочка. Увлечена мной. Спасала несколько раз, в душевой, по ночам — у меня бы получилось, если бы не она. Я на нее не смотрел толком: лишь проклинал за то, что ломает мои планы. На одной лекции кто-то спросил о позывных, и понеслось. Все начали придумывать себе заранее, красоваться. Я не придумывал: потому что не считал, что доживу до работы на базе, как бы О'Коннор не подводил к этому, когда приезжал мозги промывать. Та девочка меня Рейджем в обиде назвала: я ее послал на три буквы, когда она спросила о самочувствии, ведь прошлой ночью руки мне бинтовала. Рейдж — «Ярость». Мне показалось, что оно подходит. На базе небылицы потом сочинили: мол, я голыми руками женщин террористических душу, а оттого и позывной такой.

Большинство приходят с учебы домой и заваривают чай. Эспен приходит домой, заваривает мятный чай и спешит вскрыть себе вены. Я не могу винить его за то грубое высказывание по поводу семьи. Я могу лишь похвалить его за то, что он задумался о таком в целом.

— Ты говорил им, что это не так?

Эспен лишь обреченно качнул головой.

— Нет. А зачем? Люди всегда думают, что знают о тебе больше, чем ты сам.

Я была готова найти ту героиню, что предотвратила его смерть, и кланяться в ноги. Если бы не она, он бы со мной не лежал. Не были бы мы знакомы. Он бы не узнал, как приятно может быть спать без кошмаров. Я бы не поняла, что такое любить. Собиралась выведать подробности о том, как она выглядит, как ее зовут, но сочла, что ему и без того тяжело вспоминать тот отрывок жизни. Эспен и сам перевел тему.

— Фог ведь тоже не Фог, разумеется. И Синч. Но они выбрали, когда на базу поступили: тебе дают парочку вариантов, либо сам сочиняешь, как я. Капитанам на позывных настаивают, а солдатам — нет. Однако можно. Как Кастор, допустим: назвал себя Бибером. Чтобы я говорил: «Джастин, Бибер — на позиции». Это же так весело в его понимании, — пробубнил Эспен, и я тихо захихикала, целуя его в висок.

— Ну, они такие, — пожала плечом.

— Они такие, — вздохнул он.

— А Снид?

— Про него не в курсе. Недавно же пришел. Но я узнаю. Он мне не нравится, — аж покривился, — Расскажу тебе, как все выясню. Вместе посмеемся, да?

Ладно, порой мы бываем сплетницами. Ну и кто нас осудит?

— Да, мой котенок. Вместе.

Он так же поведал мне про Аманду: то, как однажды она предотвратила необратимое. То, что пустило по мне мороз.

— Полтора года назад я поехал к ней стричься, мы тогда уже долго были знакомы. И меня переклинило прямо в машине. Берти опять заговорила. До этого кошмары снились ужаснее, чем обычно. Я решил, что хватит. Остановился и достал нож, всего себя изрезал вдоль и поперек, вот здесь решающий, — он вытянул руку, проведя пальцем по длинному шраму от запястья до сгиба локтя, который был перекрыт чернилами, — Просто опустил голову и ждал конца. Но через секунду Аманда позвонила, что для нее странно — она из тех, кто напишет, боится телефонных разговоров. Я прижал динамик к уху, а она вся в слезах взмолилась поторопиться на стрижку, помочь ей. Я выскочил из машины, добежал до дома — Слава Богу, там выходил какой-то дед, домофон открылся. На пятом этаже ее квартира. К ней бывший пришел: неадекват полный. Угрожал и избить хотел. Я из него, естественно, всю дурь выпотрошил, выкинул за порог. Потом Аманда смотрит, а с меня хлещет. Сознание потерял. Она в скорую помощь позвонила. Я там кое-как договорился, чтобы этот вызов никуда не вносили, денег заплатил много. Так что... Аманда хорошая, хотя и не нужно было так поступать. Ты на нее не злись. Ты ведь злилась когда-то.

Я даже не нашла слов для ответа. Обняла его покрепче, и мы долго лежали друг напротив друга, аккуратно целуя в губы. Это было правильным. А уже через несколько часов нам пришлось покинуть безопасное место.

Путь до базы неблизкий. Снова вертолет, потом самолет и машина. Эспен не солгал: к Берти мы не вернулись. Ему далось это тяжело: я заметила. Но он справился, к тому же сумел набраться настроения: мы выходим из Доджа, у здания администрации, с вполне себе веселыми лицами. Не так кисло, как думалось, хотя оба устали.

Воздух пахнет сырым асфальтом — это логично, так как он действительно сырой. Дождь моросит. На мгновение кажется, будто только проснулась: не было никаких пляжей, я просто легла здесь спать и сошла с ума. Говорила же: стоит тебе побывать в счастье, и привычное несчастье ощущается еще тяжелее.

Эспен поправляет балаклаву и перепроверяет перчатки: все закрыто. Теперь видеть его нормальным смогу исключительно по вечерам и утрам, в доме. В остальные часы встречаюсь с приведением — я имею в виду, если бы они носили не белые простыни, а черные. У них же тоже вырез проделан только для глаз.

— Хочешь сходить к парням? — произносит, пикая ключами и поправляя лямку спортивной сумки на плече, — Или примем душ, и ты позволишь мне расслабить тебя после долгой поездки хорошими поцелуями?

Спасибо, что мы стоим очень близко. Нас никто не слышит — да, никого и нет, ведь сейчас завтрак, но все равно! Я поджимаю губы, алея. Практически пищу:

— К парням. Побуду с ними. А потом к тебе приду спать, — ставлю акцент на последнем слове, и мужчина измученно тихо стонет.

— Ривер, я голодный уже хренову тучу лет. Последний раз ласкал тебя на базе, в нашу вторую близость. Ты шутишь? Скажи, если делаю это плохо, — наклоняется, ловя мои глаза своими, говоря неподдельно виноватой интонацией, — Я все исправлю, научусь...

— Ты делаешь это потрясающе, — еле выдавливаю слоги, задыхаясь от стеснения, и он хмурится, — Я ничего приятнее не испытывала, клянусь.

— Тогда почему...

— Потому что я устала, и у нас, видимо, — толкую, запинаюсь, сжимаю кулаки, — У нас... разное либидо. Тебе надо каждый день, по три часа. Мне нужно два-три раза в неделю, не больше.

Я поперхнулась ни единожды, пока толковала.

Слышали бы меня отец и мать, которые провожали на службу со словами:

— Не залети только от какого-то солдатика! Работай! И целомудрие сохраняй: для мужа единственного. С пузом не примем домой.

Что ж, дорогие родители... целомудрие утеряно, простите. Ну а чего вы ожидали? Что я вот этому мужчине сердца откажу? Не такая у меня выдержка прочная, совсем не такая.

Эспен окунается в анализ. Делает шаг назад, опираясь спиной о машину, и скрещивает натренированные руки на груди. Думает, думает, снова думает, бесконечно думает, прежде чем произнести:

— Я все понял, — ответственно кивает, как если бы отдавал себе приказ, — Надо чаще ходить перед тобой голым. Ну, чтобы поднять твое либидо. Тебя же привлекает мое обнаженное тело? Член?

Господи, вашу ж мать...

Сюр в том, что его голос что ни на есть серьезный, отчасти научный. Он прикалывается? Я без шуток бью себя по лбу в истощении, а потом вскидываю ладони и мычу:

— Черт, просто пошли, ты невыносимый, я не знаю, о чем тут говорить.

Эспен ворчит что-то про себя, и мы направляемся в сторону домиков. Нет, конечно, я до умопомрачения в него влюблена, но что мне с собой поделать, если я наполняюсь желанием чуть реже? Тем более путь без преувеличения вымотал. Мне лишь нужно увидеться с друзьями, а потом лечь в постель, прибиться к родному телу, невинно целоваться и поспать. Я что, так много прошу? Отцепиться от моей нижней половины хотя бы на семьдесят два часа — звучит несложно. Но не для Эспена.

Та наша близость, в его день рождения — это отняло у меня способность передвигаться на сутки. На следующий день, после реабилитации, мы просто отдыхали, как я и упоминала. Сегодня — начало третьего дня. Пусть подождет хотя бы до ночи. Не переломится.

— Ты странная, — негромко повторяет под нос, подстраиваясь под мои шаги, — Но я тебя безумно люблю. Прости, что лезу. Что надоедливый. Ты же не разлюбила? Если разлюбила — нестрашно. Я все понимаю...

— Я люблю тебя, невероятно сильно, — нежно перебиваю, и его грудь под серым худи опускается, избавляясь от суетливости, — Мне с тобой хорошо в этом плане, обещаю. Вспомни, как прошу не прекращать — я бы так не говорила, если бы неприятно было.

Эспен, судя по всему, улыбается: застенчиво. Умиротворенно вдыхает свежий воздух и кивает, когда выходим на развилку, собираясь повернуть к общежитию:

— Я рад, это очень важно. Но все равно почитаю еще. И ты подумай: вдруг мне что-то исправить следует. А лезть не буду часто, чтобы тебе комфортно было. Договорились, любимая?

Окей, сейчас улыбаюсь и я: как кретин. Почесываю затылок, довольная выданным теплом. Он способен меня в лужу превратить своей заботой. Сразу чувствую себя замеченной и значимой, а этого не хватает.

— Договорились...

— Ривер! Ривер Акоста! — доносится из-за спины, и мои глаза выкатываются от ахренительно знакомого тона, — Ривер, подожди!

Дежавю. Испытывали ли вы когда-то это? Я — да. Прямо сейчас.

«— Эй, Ривер, стой! Дай домашку списать!»

Скажите, что я ошибаюсь, молю.

Мы с Эспеном синхронно оборачиваемся. Я не верю собственным глазам. Вы, должно быть, подмешали мне что-то в воду. Это невозможно.

Парень с татуировкой паутины на шее несется ко мне сломя голову. Кадетская форма. Выданный рюкзак базы «Эйприл». Я пошевелиться не в силах, изучая то, как скоропостижно скончался мой покой отныне.

Откуда он тут взялся?!

— Ох, ешки-кошки-палки, как давно я тебя не видел! — запыхавшись смеется, тормозя около меня и стремясь утянуть в объятия, почти рушась своим высоким телом на мое маленькое, однако тут же оказывается откинутым в сторону, и я выхожу из комы, когда меня резко дергают за мужскую спину.

Эспен вот-вот взорвется. Прячет меня за собой, заведя руку, и зубами скрипит от вспыхнувшей ярости. Я лишь мельком выглядываю вперед и вижу, как знакомый покачивается, чуть не упав на асфальт задницей, а следом дергается от пробирающего баса:

— Ты кто, Сука, такой?! — у него отвисает челюсть, а глаза судорожно кидаются ко мне, на что Эспен сиюсекундно заслоняет закаменевший торсом окончательно, — Перед капитаном стоишь. Отвечай, когда спрашивают. Или тебя, салагу, и этому научить?!

Узнаю Рейджа. Он перестал быть Эспеном, не успев колибри крыльями в полете махнуть. Я давно его таким не видела: озверевшим. Подобным образом общался со мной при первых встречах. Дьявол воплоти. Смена котят закончилась, видимо.

— Габриэль Гарсье, — одногруппник пытается лепетать четко, — Мы с Ривер учились в одном кадетном училище. Меня взяли сюда, в отряд капитана Фога, место освободилось. А Вы?...

Поверь, тебе лучше не знать, кто он.

— Я — капитан Рейдж, — чеканит, пока мои глаза прикрываются от негодования и обреченности, — Запоминай сразу: руки свои по швам держишь, когда я с тобой говорю. К Ривер не подходишь, а если рискнешь — вылетишь отсюда пулей. Все ясно?!

Пульс долбит в ушах. Я конкретно влипла.

— Ясно...

— Свободен. На глаза ни мне, ни ей не попадайся, если жизнью дорожишь.

Итак, вы скоро станете свидетелями увлекательного шоу: на базу прибыл главный бабник кадетки, который периодически подбивал ко мне клинья от скуки, видел меня голой в душе, а так же не привык сдаваться и бесконечно ищет приключения на задницу.

Господи, ну за что?