Глава 41
Эспен расстроился, потому что я не захотела возвращаться на виллу голой, не слезая с его члена. Он сказал, что такая поездка удобна, и назвал меня странной, когда я не разделила данное мнение. Пока мы одевались, мужчина ворчал, какая это пустая трата времени, ведь совсем скоро придется раздеваться опять. Он действительно не видел смысла в происходящем.
Так или иначе, мы натянули вещи, преодолевая препятствие в виде трясущихся конечностей. Он гнал быстрее, отчего мое сердце подпрыгивало с каждым скачком гидроцикла по воде. Пухлые губы на шее — вот, что отвлекало от страха. Эспен смотрел вперед, примостив рот к моей коже. Выписывал круги и зигзаги языком, иногда прикусывая так, как любит. Я все еще чувствовала его эрекцию задом и отсчитывала мгновения до того, когда меня бросят на кровать, скуют под собой и не отпустят пару часов. Мужчина определенно был на взводе.
Доказательством тому служило то, как мы сошли на берег: он заглушил мотор и вцепился в мою талию, подняв на руки, к себе. Впился в губы терпким поцелуем, со стоном. Я и пискнуть не успела, а мы уже оказались в спальне, где он, как и предполагала, желал кинуть мое неуклюжее тело на матрас. Однако замер и нахмурился от мягкого толчка в плечи. Эспен опустил меня на ноги и скомкано прохрипел:
— Не хочешь?
Тело обдало теплом от пассивного тона: он явно был расстроен, но запретил себе вкладывать в голос хотя бы намек на грустные эмоции, дабы не давить на меня своим рвением. Я поспешила расслабить его, застенчиво тупясь в пол:
— Имениннику полагается подарок. Не могу же я тебя оставить без сюрприза.
Эспен ничего не понял и собирался возразить. Я помешала ему, удалившись в ванную. И вот сейчас я стою здесь: приняла душ и торчу у зеркала, нервно надевая белоснежный комплект белья. Тонкий ситцевый низ и просвечивающий лифчик, идеально подчеркивающий достоинства. Осталось только ленту завязать, что исходит от бюстгальтера. Я мастерю бант прямо на талии и растрепываю темно-русые волосы...
Окей, это не Ривер Акоста. Это какая-то девственная стриптизерша, которую пригласили на пилон в качестве самого лакомого и дорогого деликатеса. Должен ли мой бюст выглядеть так... объемно и роскошно? Я никогда не видела свою грудь настолько пышной и «вкусной». На всякий случай сжимаю ее и тыкаю пальцем, перепроверяя, настоящая ли она или лиф был натерт каким-то чудо-порошком, который увеличивает интимные части тела. Вроде бы нет. Все свое.
Не знаю, как люди делают это — чувствуют себя уверенно перед сексом. Я выгляжу совершенно, если убрать глупую физиономию и перестать ходить. Топчусь неумело, никакой грации. С другой стороны, пока я тут размышляю о смысле собственного бытия, там, за стеной, лежит мужчина, который на меня слюни пускает — а значит тревожиться не о чем. Он меня съест даже если я в листву завернута буду. Такой он человек — вечно голодный, не привередливый.
Я протираю разгоревшуюся от волнения шею и открываю дверь, выходя в спальню...
Господи Боже мой.
Он лежит на кровати, вероятно, голый — на низ накинуто только белая простынь, а татуированный торс обнажен. Привстает на одном локте и дар речи теряет, пока я его мысленно проклинаю — и без того в лице была стушевавшейся, а сейчас так вообще расплылась и глаза выкатила. Эспен действительно слишком красив для этого мира. Слишком.
Я сомневаюсь в том, что он испытывает: эмоции не читаемы. Но ровно в тот момент, когда мой взгляд скользит по спортивной фигуре, кислород высасывается из легких каким-то невидимым пылесосом. Тонкая простынь поднимается.
Она реально поднимается под гнетом встающего члена, который буквально превращается в кол за считанные секунды.
Эм... мне нужно снова с ним поздороваться? Он, вроде как, вежливо поднялся при виде дамы сердца. Я правда хочу поднять руку и помахать ему. Ну, на всякий случай. Разрядить тяжелую обстановку...
— Эспен, — давлюсь смущением, ведь он не двигается, только скользит по мне жадными глазами, — Ты в порядке?
Я понимаю, что он совсем не дышал, лишь тогда, когда из ноздрей выходит шумный поток. Блестящие тьмой глаза закрываются во мраке комнаты, освещенной лишь луной за стеклянной стеной, желваки на шее играют, а через мгновение мужчина коротко кивает сам себе и густо хрипит:
— Итак, я буду трахать тебя жестко и быстро, и я хочу, чтобы ты кончила не один, не два, и не три раза — мне без разницы как, но я этого добьюсь. Таково желание именинника, — мои женские органы снова пищат, а кровь стынет, ведь Эспен распахивает ресницы, глядя на меня совершенно невменяемыми зрачками, — Теперь иди ко мне, если не боишься, чтобы я мог сделать со своим невинным подарком самые грязные вещи.
Ага. Хорошо. Весело.
Да поможет мне Бог.
Что, черт возьми, в его понимании «жестко» и «быстро»? Разве наш первый опыт был не таким, спустя полчаса от начала? Я хочу полагать, что он утрировал ради красивого словца, но, судя по всему, Эспен ни капли не шутил. И я чувствую, что мое белье намокает, когда вижу, как он спускает руку к простыне и поправляет свою длину с тихим стоном, закусив нижнюю губу... блять.
Мне не приснилось. Он действительно сотворил это, выглядя так, словно проходит кастинг на порно актера, а я сижу в судействе. Что ж... первый тур засчитан. Посмотрим, как справится со вторым.
Или как справлюсь я.
Я в курсе, что мужчина выкинул данный трюк специально, будто подцепил меня на крючок, как рыбу, таща к себе леску — манипулирует и поторапливает. Плевать, потому что я ведусь, как глупый птенец за червячком в клюве матери. Мои онемевшие ступни шагают по паркету, пока Эспен сопровождает каждое движение темными глазами, не отрываясь от груди. Извращенец.
Я тереблю белую ленту, тормозя у постели, и полагаю, что меня швырнут на простыни, но, вместо этого, Эспен неожиданно нежно дотрагивается руки и аккуратно тянет на свои колени, подтягиваясь в сидячее положение. Я расширяю глаза, располагаясь над его, к счастью до сих пор прикрытым, членом, и непонятливо ежусь. Он окидывает меня не греховным, а любовным взглядом и заправляет локоны за уши, ласково проводя большим пальцем по щеке. Свет луны падает на одну половину выточенного лица, освещая заботливое и, отчасти, виноватое выражение. Эспен тяжело выдыхает и прижимает губы к моему плечу, мостя легкие поцелуи рядом с лямкой лифчика, одновременно бережно поглаживая по спине. Я тут же расслабляюсь и чувствую себя в разы лучше, словно он некий фокусник, способный взбудоражить и отвлечь за считанные секунды.
— Забываюсь с тобой, — шепчет откровенное признание, — Люблю тебя сильно, чувства агрессивно льются. А ты нежная. Тебе нравится аккуратно, неторопливо.
Я жую нижнюю губу, тихо выпуская кислород, и льну лбом к его виску, будучи благодарной и стыдливой. Так неловко весь кайф ему обламывать. Ужасно неловко.
— Я пока не знаю, что мне нравится, — скромно выкладываю на ухо, трепеща от неустанных трепетных касаний, — Мы сегодня третий раз вместе. Я не успела разобраться. Прости...
— Не надо извиняться. Моя вина здесь, — хрипло исправляет.
Я так его люблю. И согласна была на тот план по уничтожению моего низа с помощью хаотичных толчков — это привлекает, в целом. Однако то, как сейчас — вот, что плавится заставляет куда хлеще. Когда Эспен относится ко мне, как к кому-то хрупкому, душа наполняется жаром. Близость в море была невероятной — лучшее, что мы имели.
Вероятно, дело в том, что обычно он жесток ко мне. И я нуждаюсь, чтобы меня холили хотя бы в этом доверительном процессе.
— Мне приятно твоей быть, в твоей власти, по твоим правилам, — смущенно толкую и слышу, как тяжело перекатился кадык, — И я не хочу, чтобы ты двигался, как черепаха, вовсе нет. Но... я так же не хочу, чтобы ты убивал меня членом.
Он отводит голову, улыбаясь от слова «черепаха», и спокойно кивает, довольный тем, что снял с меня истину.
— Давай найдем наш темп, моя маленькая, хорошо? — воркует, целуя в уголок губ, — Никаких черепах и смертей.
— Давай, — стесняюсь и тараторю, — А как думаешь, все черепахи в рай попадают или есть те, кто нагрешил? За попы людей кусают, а это разврат, и их отправляют в ад...
Я пищу, ведь меня ловко кидают на матрас и пихают ноги так, чтобы развести колени и устроиться между ними. Следом исходит стон — Эспен присасывается к шее более весомым поцелуем и прикусывает кожу так, что я отчаянно прогибаюсь под ним, из-за чего наши тела трутся друг об друга. Он опирается на одну натренированную руку, а второй лезет к заду, сжимая плоть, низко шепча:
— После этой ночи меня точно отправят к чертям, исходя из твоих рассуждений. Я ведь не черепаха, Ривер. Укусами не ограничусь.
Я хнычу под ним, сжимая горячие плечи, а он уже ловко просовывает пальцы под мою спину и мастерски работает с застежкой, ослабляя натяжение тесного белья. Моя грудь вздымается часто, а все внизу пульсирует, как только мужчина отрывается и встает на колени, стискивая челюсть от того, на что таращится — прямо на трусики, которые, черт возьми, просвечивают. Спасибо одноразовой бритве, которую я нашла в ванной, в ящике для посетителей — без нее бы сгорела от позора.
Эспен оглаживает бедра, подцепляя ткань, чтобы нерасторопно стащить ее по моим трясущимся конечностям. Я старательно игнорирую член, который крайне готов — с головки выделяется капля смазки, потому что мужчина правда изнемогает, как минимум с гидроцикла, а как максимум с бани, где хотел довести нас обоих до взрыва.
— Ты потрясающе выглядишь в нем, моя девочка, — томно хрипит, больно кусая свои губы, и затевает работу с бантом, — Так красиво упакована — мне жаль портить обертку. Но, Рив, то, что под этим, намного лучше. Прости, моя хорошая, но я не могу больше оттягивать. Не могу ждать.
Вопреки словам, он снимает лифчик без резких движений и откладывает его в сторону. Я вновь оказываюсь голой, и сжимаю простыни, когда он оглядывает меня с великим желанием и приподнимает колено для поцелуя, прежде чем опять устроиться между ног, тут же кусая сосок и притирая к моим нервам член, кружа там, дразня нас обоих со стоном. Я все роняю и роняю его имя задыхающимся голосом, не в силах говорить что-то еще, попросту отдаваясь ему, как всегда, подчеркивая в очередной раз — жить без этого не получится. Он нужен мне. Постоянно. Везде. Ближе.
— Зацелую тебя внизу утром, в душе. А пока, — его рот поднимается к моему, ласково касаясь губ, в то время как длина спускается ко входу, что вынуждает нас обоих сойти с ума окончательно, разум туманится, — Прими меня, пожалуйста. Я буду внимательным. Хорошо сделаю...
— Умоляю, — плаксиво перебиваю, давно разбитая недостатком интимности, и обхватываю любимое лицо, целую в ответ, — Сначала медленно, адаптироваться дай — я про это говорила. Потом быстро, как хотел. Умоляю, Эспен, ты мне необходим. Я люблю тебя.
Кажется, это все, что ему было нужно — глаза блеснули во мраке чем-то донельзя переполненным, а через миг он заполнил меня. Уверенно, поступательно — так мужские бедра вминаются в мои. Длина погружается без препятствий, и мы оба скулим от фантастических ощущений единства. Мои ноги сжимают его, и не только ноги — он подрагивает в напряженных мышцах и неотрывно следит за лицом, полностью пьянея от того, в какой эйфории я нахожусь.
Вы знаете, оказывается, Эспену необязательно трахать меня со всей дури, чтобы убить членом. Я умираю уже на этом этапе — от блаженства.
Он дотрагивается грубой ладонью талии — совсем трепетно — и утыкает нос в шею, осыпая поцелуями кожу, застыв внутри меня. Я дышу с перебоями, привыкая и подстраиваясь под его размер. Да, я пропитана влагой, и мне не больно, но такая заминка просто нужна мне, чтобы не потерять сознание и окончательно свыкнуться с тем, что меня не отпустят.
— Это похоже на... черт, — шипит, ведь я невольно сжимаю его вновь, — Похоже на то, что я всегда желал. На то, что я не должен быть ни в одном другом месте. Только с тобой. Никогда не думал, что буду предан конкретной женщине, все это было не для меня. Но сейчас больше всего жалею, что не встретил тебя раньше.
Я благодарна за высокопарные признания, однако мне было бы прекраснее, если бы он наконец задал темп.
— Эспен, прошу, двигайся, — практически ною.
Он скрипит зубами и отдаляется от ключиц, прежде чем утянуть меня в развязный поцелуй с языками. Я напрочь теряюсь, пухлые губы отвлекают от процесса, забирая мой заливистый стон, когда мужская рука обхватывает заднюю сторону моей ноги и закидывает голеностоп себе на плечо, прижимая мое колено к моей же груди.
— Я здесь, моя хорошая. Всегда здесь для тебя.
И, вопреки нежным словам, он вдруг выходит и толкается в меня так решительно, что дух захватывает. Я поняла, в чем дело — этот ритм для него действительно плавный. Он просто не понимает, что в моем видении трахать так — уже быстро и жестко. Что же будет позже?...
Он гортанно стонет, задавая нехилый темп, и выбивает из меня частые всхлипы, вперемешку с каким-то тонким мяуканьем. Уходит членом чуть правее — в совокупности с данным углом проникновения, это моя личная точка невозврата. Я распадаюсь на части, обмякая под массивным телом, абсолютно вверяя ему себя, никак не протестуя. Ногти тихонько скребут плечи, а мозг плавится из-за темных глаз, которые опускаются туда, где мы соединяемся. Безудержное рычание и более мощный толчок вынуждает заскулить.
— Только мне принадлежишь, только моя, только со мной такой быть можешь, — я отчаянно киваю, совершенно бездумно, а он присасывается к моей груди и ставит яркую собственническую отметину, — Сама отдалась. Теперь не отделаешься. Любого, блять, убью, кто мое тронет.
Это не преувеличение. Надеюсь, все понимают. И я пытаюсь что-то ответить, произнести хоть слово, но слоги обрываются из-за более интенсивных движений.
Та часть, что исходит от основания его члена, о которой я стесняюсь говорить прямо, бьется об мой зад каждый раз, когда он с силой шлепает бедрами, загоняя себя до предела. Отныне мужчина кажется мне каким-то быком, пока я являюсь ланью, которую зажали под тисками. Разница нашего роста, соотношение мышечной массы наших фигур — вот, что доводит до онемения в лобной доле. Это просто... это не может не возбуждать.
Я готова завыть, когда он закидывает мою вторую ногу на свое свободное плечо, вровень первой. Мои глаза закатываются от ярых ощущений. Стеснение от позы не может существовать — я горю приближением к разрядке. Пальцы загибаются, голос срывается, и он ударяет ладонью по моему заду, как бы подстегивая и подгоняя, а следом утешительно целует в губы, хотя без всякого милосердия крушит толчками.
— Я... я очень близко, — отстукиваю, моля его не бросить работу.
Клянусь, если, по пробуждению, застану его в наркотическом трипе, и мы расстанемся на века, с другим мужчиной я уже в постель не лягу. Это невозможно — полюбить так яро во второй раз. А значит этот второй раз не нужен.
Эспен ухмыляется, врезаясь в меня еще активнее, и склоняется к уху, хрипя туда донельзя гравийное:
— Хорошо, моя умница. Ты замечательно справляешься. Давай, Рив. Умираю от желания получить свое имя еще громче... твою мать!
Он выкрикивает от шока, когда давление внизу моего живота взрывается. Нас обоих колошматит, отчего скулю его имя во все легкие. Это накрывает ударной волной, и я ошарашено моргаю, хотя ни черта не вижу, кроме того, как он извивается надо мной и с силой бьет кулаком по подушке, рыча что-то до ужаса разбитое и разочарованное. Через пару секунд я понимаю, чем дело: он истощает меня полностью и наскоро выходит, моментально изливаясь теплой белесой жидкостью мне на живот. Матерится. Сдавленно, много. Оргазм подкрался к нему внезапно, он не планировал кончать, но не смог предотвратить это — лишь кое-как отстрочил неминуемое, дабы я получила свое на все двести процентов.
Я вообще не соображаю.
Считайте, что меня нет.
Мужчина вытянул всю душу без стыда
и гневно отстраняется, снимая мои ватные ноги со своих плеч. Смотрит на последствия в виде спермы и вкатывает искусанные мной губы в рот, протирая лицо, прежде чем громоздко выдохнуть и злобно прохрипеть:
— Не думай, что это все. Мне нужна минута. Потом я положу тебя на живот и брать не прекращу.
Поверь, я не сомневалась.
Он переступает коленями по матрасу, вставая сбоку от меня, и наклоняется для того, чтобы нежно соединить губы. Я вздымаю вялые запястья и окольцовывав шею, лениво отзываясь на поцелуй, а следом стону в требовательный рот, так как Эспен пробирается рукой между ног и вводит в меня два пальца, помещая большой на сосредоточение измученных нервов. Моя спина изгибается от внимательных действий: он нежничает, как бы разрешая передохнуть перед намеченной бурей.
— Огромный минус — трахать тебя так естественно, без барьеров, — вязко шепчет, зацеловывая разгоревшиеся щеки, — Слишком идеально, чтобы долго держаться.
Я оставляю одну ладонь на задней стороне шеи, а вторую смещаю к члену, обхватывая и аккуратно водя кольцом из пальцев — он твердый, но не такой каменный, как обычно. Эспен скулит и жмурится, тут же подавая бедра навстречу моей руке, вымаливая не прекращать.
Удивительно, как он совмещает в себе дикого зверя и малюсенького котенка, который уместится в ручной клади.
— Сдаешь позиции, — дразню, переодически хныкая от того, что творится с моей нижней половиной.
Дыхание перекрывает, как только сильная рука кладется на шею, чуть сжимая. Глаза становятся строгими, брови не выражают снисхождение, а пальцы внутри начинают целенаправленно стучать по той точке, которая максимально чувствительна. Я никогда не думала, что меня может подпитывать что-то такое, однако в животе образуется тяжелый болт наслаждения. Эспен позволяет дышать, но умеренно, частично затрудняя приток кислорода — я ведь реально свихнусь.
— Неумно шутить со мной, Рив, — басисто сообщает, играя желваками, — Просила пожалеть, а сейчас вынуждаешь наказать за дерзость. Так как мне с тобой поступить, м?
Господи, я знаю, что то, что я сказала дальше — верх опрометчивости и кретинизма. Но я не смогла удержаться, ясно?
— Ты что, обиделся?
Блять.
Пока.
Напишите на моем надгробии: «Загубила себя сама».
Его лицо принимает пассивную эмоцию в первое мгновение. Пальцы внутри меня замирают, а рука расслабляет хватку на шее. Я раскрываю рот и выпучиваю глаза, начиная заикаться в каких-то несвязных:
— Эээ... я... ну...
Он резко помешает ладонь на мои губы и произносит не угрозу, а ледяной факт, глядя в глаза:
— Утром ты не сможешь ходить.
Все происходит так быстро, что я едва ориентируюсь: мужчина крутит меня, ставя на четвереньки, словно щенка, и без предупреждения вонзается бедрами в мое мокрое тепло, параллельно шлепая по заду с такой силой, что там наверняка останется синяк. И он не дает привыкнуть к новому положению, как уже обхватывает зад, сжимая до боли, и принимается вытрахивать из меня все здравое и нездравое.
Я же сказала: пока. Запомните меня добрым человеком.
Я осознаю то, как заблуждалась: прежде он действительно был заботливым и чутким, входил устойчиво и без перерывов, но бережно. Сейчас не так. Это безрассудно и хаотично: молотит с неадекватной скоростью. Я даже кричать и скулить не могу, все звуки обрываются из-за грубых ударов. А вот Эспен звучит ахренительно громко: пыхтит и рычит между глубокими стонами. У меня мир распадается так, как ни разу.
И, что самое невероятное — это исключительно приятно. Он прекрасно чувствует, ведь выдалбливать меня стало еще легче из-за нового обилия влаги. Какой стыд.
— Боялась грубости, да? — ругает, вновь мощно шлепая по заду, — Тогда почему ты так течешь с этого, Рив? С тебя, черт возьми, капает. Этот гребаный рот сможет ответить? Чего ты вдруг заткнулась, а?
Боже. Я научусь молиться. Он не лгал: не смогу встать завтра.
Крепкие руки фиксируют мой низ, чтобы бедра не отлетали от толчков, и Эспен попросту использует меня, как боксерскую грушу. Я бесконечно обрывисто всхлипываю, будучи поистине наказанной, что кошмарно пошло и хорошо одновременно.
Я бы попросила мужчину помиловать мое бедное сердце, но он раскромсал его за эти пять минут в труху, так что это бессмысленно.
Ладони не выдерживают. Локти сгибаются. Он видит это и толкает меня в спину, молчаливо приказывая плюхнуться на живот, а следом заползает сверху и снова входит, примыкая своей горячей грудью к моему позвоночнику, задавая тот же неумолимый темп.
Я... я даже... я не знаю, черт!
Зубы впиваются в плечо, а шею снова обхватывают, подтягивая мою безвольную голову к себе. Я поражаюсь, когда мужчина отрывается от укусов и засосов, чтобы завлечь меня в обходительный поцелуй, предварительно прохрипев в иссохшие губы:
— Вот так тебя учить манерам буду. Оргазмы забирать. Принимай и терпи. Кивни, если поняла.
И я киваю, насколько это получается с учетом захвата на шее. Не уверена, способен ли секс исказить пространство, но именно это со мной происходит.
Обещал, что смертей и черепах не будет. Зеленых панцирей правда не наблюдается. А вот могила для моего женского естества выкапывается с энтузиазмом.
Он вкладывает в свои движения все имеющиеся силы, довольный тем, что я поддалась и отдалась. В ушах звенит от того, как мужчина стонет туда мое имя, барахтаясь в долгожданном образе удовольствия, о котором давно грезил по поводу меня и нас. Таким ему хотелось быть — властным до последнего дюйма. Такой он хотел меня лицезреть — покорной и распавшейся. Что тут сказать... в дни рождения мечтам свойственно исполняться.
Из-за того, как часто он стучит в важные места внутри меня, прошлая феерия, по сравнению с нынешней, кажется ничтожной. Я реально боюсь следующего оргазма — он не будет похож ни на что пережитое.
Помимо ошеломительного темпа, меня жадно трогают и целуют — если это можно назвать так. Правая рука беспорядочно впивается в талию и зад, левая периодически увеличивает давление на дыхательных путях, а рот бродит по спине и шее, оставляя за собой фиолетовые пятна. Нет таких слов, которые бы верно описали, что испытывает мое тело. Удовольствие — мизерное выражение, абсолютно не соответствующее ситуации.
Грязные вещи — вот, что он не устает доносить. Рассказывает то, что бьет меня дополнительным током, обжигая дыханием мочку, вызывая мурашки стонами.
— Я скучал по тебе, скучал по тому, как разрушаю твое невероятное тело. И я знаю, сейчас до тебя доходит, — его буквы размазываются от непреодолимой эйфории, — Как на самом деле ты нуждаешься в том, чтобы тебя трахали вот так.
Ко всему прочему, Эспен бесконечно признается в любви, что полный абсурд, ведь имеет он меня тем образом, которым выписывают ненависть.
Поехавший псих.
Правда в том, что как бы я ни любила его заботливую сторону, я также люблю в нем и темные части — такие, как эта. Нет, я не имею в виду те моменты, когда Эспен превращается в дьявола по вине наркотиков, или ломки, или Берти. Я говорю про то, что без ума от него в этот чертов миг. То, как мужчина погружен в меня физически и эмоционально — почти чересчур для того, чтобы вытерпеть, как он приказал.
Тем не менее я умею исполнять команды. Поэтому, когда ладонь снимается с моей шеи и зажимает рот, я лишь плаксиво целую кожу, то ли извиняясь за хамство, то ли благодаря за редкую снисходительную словесную ласку. От моей отзывчивости он теряет дар речи, скатываясь к нечленораздельным нотам, которые добивают своей чистотой.
Ему влегкую удается сорвать с меня новый оргазм, собирая поцелуями пролившиеся от изнеможения слезы — жалеет губами, но ни секунды членом. Я превращаюсь в желейное создание, а он не успокаивается еще какую-то вечность, не слезая с меня, не меняя позицию. Позже ловкие пальцы пробрались под живот, к моим нервам, и опытно закружили по ним, чтобы добиться еще одного взрыва. Все эти пару часов я впитывала поглощенные стоны и хрипы, а в самом конце почти отключилась от величины его второй разрядки, которая пролилась на мою спину. Он все-таки перевернул меня и кинулся утешать подрагивающими руками, невесомо поглаживая и нашептывает разные обещания и успокоения. Пытался в душ утащить, заверяя, что там языком извинится, но я бессвязно ответила, что он спятил, что я не вынесу и не справлюсь. Эспен расстроился, однако не спорил: пролежал с моим бестолковым овощным телом еще минут десять, а позже поднялся и открыл панорамные двери с видом на море. Достал сигареты и сел в кресло, чиркая колесиком. Стоит признаться: мужчина отпросился покурить. Бормотал и лелеял губами.
— Я быстро вернусь, хорошо? И обниму. И спать ляжем.
Так что я смотрела за ним, укрывшись одеялом. Меня не волновало то, каким грязным было мое тело, как все ныло там, внизу. Это было неважно. Единственное, что привлекало сонное сознание — мужской силуэт и скромные клубы дыма. Да, он все еще не оделся, но не думаю, что после этой ночи я посмею стесняться.
Солнце еще не взошло, но небо озарялось первым намеком на свет. В нос поступала наша страсть, утренний бриз, табак — запах, который ни за что не забуду. Так же, как не забуду зеленые глаза, что скользили по моему безжизненному телу в тишине. Я постаралась слабо улыбнуться и пролепетала еле слышно:
— С прошедшим днем рождения, мой котенок.
Он смутился и разулыбался тоже, покачав головой с тихой усмешкой.
— Всегда такой день рождения хочу. До старости.
Прильнув щекой к бесчисленным шрамам на груди, я засыпала в мужских объятиях с этими словами, которые записались в голове навечно. «До старости» — так он сказал.
Потому что Эспену хочется жить.