Границы и Грезы

Я нередко думаю, что мое сердце не может быть разбито хлеще, но Эспен регулярно убеждает в обратном. Тело парализовало: оно стоит как вкопанное, отделившись от разума, который мечется из стороны в сторону, паникуя.

У Эспена день рождения. Сегодня. Восемнадцатого апреля. Я ничего об этом не знала — ну, впрочем, как и все, полагаю. За исключением Джеймса О'Коннора, у которого на руках документы моего котенка — однако полковник точно не тот, кто печет торты и обвязывает коробки красной лентой. Поставь мужчина меня в известность, я бы приготовила ему подарок и сделала сюрприз. Но он не предупреждал, потому что считает, что подарков не достоин. Родители заставляли его извиняться за факт появления на свет. Я не предположу, как можно справиться с этой ношей, а ведь она — лишь жалкий процент от всего ужаса. Единственное, что Эспен получал в свой праздник — удавку и побои. И он думает, что я, как минимум, брошу его, обвиню и оскорблю.

Пульс не пропал — застыл и кипятится, бурлит, ошпаривает плоть. Я ненавижу тех уродов, что издевались над ним, и я ненавижу то, что он верит в их правоту. Как он не понимает, что такие твари не те, к кому стоит прислушиваться? Почему ему ясно, что насиловать Берти — отвратительное преступление; а преступления в отношении себя он одобряет? Эти двойные стандарты в голове мужчины невыносимы. Мне предстоит долго объяснять ему, что он ничем не хуже сестры — а на самом деле во много раз лучше, но такой правды он пока не осилит.

Однако не смею размышлять об этом долго, оставив его висеть в неизвестности. Я знаю, что причиню ему боль своей нежностью: всю жизнь Эспен не получал утешение, а сейчас оно выльется на него в неадекватном объеме. Это душераздирающе: плакать почти двадцать восемь лет в одиночку, а потом получить кого-то, кто вытирает твои слезы. Он не привык к подобному. Не привык быть любимым в день рождения. И я дотрагиваюсь лица подрагивающими ладонями, аккуратно оттягиваю его от своего плеча, абсолютно уверенная, что скоро стану свидетелем надрыва.

— Эспен... — бормочу с осторожностью, погибая от страха в глазах напротив, — Послушай меня, пожалуйста.

Я даже не знаю, как это начать. Сколько еще нужно упомянуть, что я не психолог? Однако мне вечно приходится занимать роль профильного специалиста. Я не против, я просто потеряна.

— То, что ты родился — не ошибка, — мягко пробую, а он отводит голову с подозрениями во лжи, — Я знаю, знаю, что тебе внушали именно это, но они неправы.

Эспен сжимается и приподнимает плечи, осмысливая полученное со скоростью сто миль в час. Его руки до сих пор лежат на моей талии, да в таком треморе, будто вот-вот расстанемся на века. В итоге он лишь мотает головой и заикается:

— Неправы? Почему?

— Потому что они монстры, — заявляю, поглаживая выбритую щеку, — Нельзя прислушиваться к мнению, которое желает тебе навредить. Хочешь узнать, что я думаю о твоем дне рождении, котенок?

Он не отвечает. Просто разбито смотрит на меня в диком испуге и неведении. Словно готовится получить пощечину. Я вбираю кислород и негромко продолжаю:

— День, когда ты родился — самый чудесный день. Мы бы не встретились, если бы тебя не было...

— Ты бы не страдала, — резво перебивает и закрывается от меня, сомкнув челюсть, — Тебе было бы хорошо, если бы не я со своими проблемами.

Кажется, пора признаваться.

Прежде всего я отторгала идею говорить с ним об этом, потому что, тем самым, подставлю себя под огонь с концами — он будет более беспощаден в моментах, если узнает о моей любви. К тому же для меня было и есть важным действие, а не болтовня. Я показываю свое отношение через поступки. Мне и самой не требуются серенады о великом чувстве — достаточно лишь проявлять заботу и не ранить. Но с Эспеном говорить важно. Его никто не ласкал буквами. Это единственный способ успокоить его — прояснить все словами. Я не ощущаю безопасность, а сейчас решила погрузиться в еще большую уязвимость, но если это исцелит его хотя бы на пару процентов — все не зря.

Пожалуйста, будь ко мне мягок.

Пожалуйста.

Мне чертовски страшно.

Если ты подденешь меня тем, что я люблю тебя, если ты смешаешь меня с грязью позже, я уже не выкарабкаюсь.

— Я ведь не рассказывала тебе, что чувствую рядом с тобой, — произношу, шевеля онемевшим языком, — Я расскажу тебе, ладно?

Он морщится и примыкает носом к моему плечу, роняя туда спешное и плаксивое:

— Прости, что тебе больно, ты боль чувствуешь, я знаю, я исправлюсь...

— Нет, я не об этом, — говорю чуть сердито, и он затыкается, — Я про те моменты, когда между нами все хорошо. И, если ты не будешь перебивать меня, я скажу тебе важные вещи. Это будет непросто, я думаю, но ты должен знать. А потом, какими бы ни были твои эмоции, я буду рядом. Прижимать тебя и целовать. Хорошо?

Я неустанно перебираю шоколадные волосы на затылке, толкуя все максимально деликатно, как если бы врачу пришлось сообщить пациенту прискорбную новость о здоровье. Эспен обмозговывает секунд пять, а затем скромно кивает с робким:

— Хорошо...

Он звучит так, будто его сжигают заживо, но выхода нет. Я уверена, что мужчина предполагает любой исход моей речи, кроме правильного. Потому что убежден: «Меня любить не могут». Поэтому я собираюсь взять всю свою смелость в кулак и показать ему ту часть моего сердца, которая до этого оставалась в тени, считая верным не проявляться. Просто... я не очень-то хороший спикер, понимаете? Мне легче передать через верность и поддержку, чем являться оратором.

Я переплетаю наши пальцы и тяжело вбираю кислород, ведя мужчину за собой — клянусь, он словно следует на казнь. Но сегодня это не его голова на плахе палача, а моя. Ведь это я и имела в виду, рассуждая о том, что отдам себя во имя его блага — нельзя было кидаться данным обещание, а потом солгать.

Одно из паршивых свойств страдания состоит в том, что тебе следует испытать боль снова на пути к выздоровлению. Ты вспоминаешь то, что терзало, проживаешь это вновь и вновь, принимаешь — и все для того, чтобы потом тебя отпустило. Я ставлю под огромное сомнение реакцию Эспена на грядущее — неизвестно, чего от него ожидать. Но, надеюсь, я справлюсь с этим штормом.

Залезаю на стол, куда выставлен греческий салат. В духовке, насколько я вижу, находятся две пиццы. Эспен купил готовое тесто, которое разморозилось за время полета. Насыпал вкуснющую начинку из креветок огромных и прочего. Дай Бог, чтобы мы все же поели, а не потратили сутки на слезы. Я, к слову, сама рыдать хочу. Вдруг он меня оттолкнет и пошлет, ведь если кто его и «любил», так это Берти, а я вмешиваться не имею права — говорю же, с ним не угадаешь, что получишь.

— Итак... — прочищаю горло, утягивая его встать меж моих свисающих ног, — Тебе знакомо то чувство, когда от голоса человека все внутри сворачивается... так приятно и волнующе. Может быть, ты испытывал это... со мной?

На удивление, Эспен мигом кивает и коротко шепчет:

— С первой встречи.

Мои ресницы трепещут от трогательности. Я вожу большим пальцем по грубой шрамированной коже ладони и нерасторопно шагаю вперед.

— Хорошо. Именно это я чувствую тоже. С тобой, — он не поднимает взгляд, но хмурится и вмиг наполняется беспокойством, что тревожит меня до зуда в артериях, — Я не видела в тот день ни одну часть твоего тела, ведь на тебе были перчатки и очки, весь закрыт. Но твой голос — это меня сразу пробрало до мурашек... понимаешь?

Боже, как страшно. Пожалуй, легче бомбу проглотить, ведь там конец очевиден, а здесь — слепая зона. Эспен ежится, желая зарыться в песок, как страус, и скомкано бормочет:

— Нет.

О, отлично, спасибо.

Меня душат собственные слоги, но я борюсь за то, чтобы держать тон ровным. При этом не перестаю успокаивать мужчину мягкими касаниями и редкими поцелуями в грань челюсти — он принимает все с благодарностью. Вы можете обозвать его тупым, но на деле он лишь тот, для кого любовь сравнима со знанием ядерной физики. А я, похоже, самостоятельно запихиваю себя в реактор.

— Эспен... каждый раз, когда ты дотрагиваешься меня, сердце бьется быстрее. Мы оба болели одной ночью, с температурой лежали, и мне было плохо, но я была самой живой, потому что ты находился рядом, а это все, о чем мечтаю. Я скучаю по тебе, когда ты исчезаешь. Я рисовала твои глаза, ведь вижу их даже в заветных снах, — мой голос сродни шепоту, — Почему, по-твоему, я забочусь о тебе?

Его рот приоткрывается, а кадык совершает тяжелый перекат, будто горло пересохло — ему нравится то, что я говорю, но он запутан. Тем не менее ответ на конкретный вопрос поступает быстро:

— Потому что тебе меня жаль. Ты добрая...

Я жмурюсь и болезненно перебиваю громче, чем планировала, пока не дала заднюю, не отреклась от решения.

— Я тебя люблю.

Клянусь, как только мои четкие взвинченные слова выходят наружу, веранда погружается в кромешную тишину. Я слышу морские волны. Я, черт возьми, слышь даже пятисантметровый камень, что перекатился на горе. Но я не слышу Эспена. Он замер. Не дышит.

Мой пульс громыхает в висках, грудь вздымается часто, руки уперлись в стол. Я смотрю на него исподлобья, будто нашкодивший щенок на хозяина, в то время как мужчина пялится в пол, редко моргая, словно признание ударило его по затылку и, вместе с тем, усваивается крайне медленно.

Теперь я не уверена, что это было хорошей идеей. Особенно, когда Эспен шепчет подавленное и тихое:

— Что ты только что сказала?

Я не могу разобрать его эмоций. Лицо непроницаемо, фактически пустое и пассивное. Он тоже опирается ладонями о стол, и мое сердце трещит по швам при виде того, как зеленые глаза стеклянеют.

— Я люблю тебя, — повторяю, подрагивая, — Только не оспаривай это, не относись к моему искреннему признанию с недоверием. Я... я правда тебя люблю, это осознанно, это очень мощно. Я приняла, что люблю тебя, примерно через месяц знакомства. А сейчас прошло без двух недель три месяца, так что, да, я люблю тебя уже давно...

Он не дает мне выжить, когда неожиданно всхлипывает, и все то, что рыдало внутри него, прорывается из глаз, а еще изо рта — в виде истошного гула терзания. Мои губы расходятся, ведь он резко обвивает талию до боли в ребрах и прислоняет нос к щеке, которая мигом становится мокрой от слез. Я без понятия, как себя вести, к тому же он ничего не говорит — лишь задыхается в истерике и давится кислородом, которого стало критически мало. Из меня исходит суетливый звук потерянности, так как Эспен морщится и плачет заливистее, хватая воздух в ужасе, и мне кажется, что он вот-вот потеряет сознание, не устоит на ногах.

— Я хочу тебе помочь, — сбивчиво предлагаю, боясь трогать, будто касание способно обжечь его и без того пылающее тело в конвульсиях, — Что мне сделать для тебя, мой котенок?

Он размазывает меня с концами, отстукивая в судорогах, с воем:

— Обнять.

Боже, блять, разорвите меня и залатайте его раны, умоляю.

Я тут же окольцовываю мужскую шею и часто киваю, наспех поглаживая по затылку и плечам, а он льнет ближе, морально уничтоженный и избитый. Возможно, теперь он приблизится к истине. Поймёт, что не слышал подобного прежде, от Берти. Я хочу успокоить его, но не нахожу связных утешений.

— Котенок, все хорошо, я тебя держу, все в порядке, я буду держать. Сегодня твой день рождения, не надо плакать в день рождения, это праздник...

— Я до пятнадцати лет в эту дату плакал, — хныкает, цепляясь отчаяннее, чем крушит в щепки, — Мне говорили, какой я ужасный, извиняться заставляли, били и душили, Рив, но это неважно, неважно...

— Это важно...

— Скажи, что любишь, скажи снова, — перебивает с ревом, почти нечленораздельно, — Ривер, скажи, прошу.

— Я люблю тебя, — еле сдерживаю слезы, — Я тебя люблю. Я всегда тебя люблю. Я тебя не обижу, я очень люблю.

— Ты обещаешь? — уточняет колотящимся детским голосом.

— Я обещаю, — клянусь на ухо, целуя в ту же мокрую покрасневшую область, — Я люблю тебя. Мы все вместе с тобой пройдем, и я никуда не пропаду. Еще наступит тот час, когда эти слова не будут причинять боль, ничто не будет делать так больно, в будущем.

Эспен чуть отстраняется от меня, его челюсть безрассудно трясется при сломленном:

— У меня есть будущее?

Я смотрю в его убитые слезные глаза и дотрагиваюсь щеки, стирая влагу, что является бесполезным занятием.

— Конечно есть, — негромко уверяю, — Светлое и хорошее.

Он дергает подбородком, с которого капает соленая жидкость, и напропалую произносит:

— Без разницы какое. Оно с тобой? Мое будущее будет с тобой? — фактически вымаливает согласиться, не разрывая зрительного контакта, — Я тебя буду любить, а ты меня, мы вместе всегда, так? Мне по-другому не надо.

Я не могу прогнозировать ему сказку, забивая на все, что придется пройти ради волшебного исхода. Не могу лгать. Это означает обнадежить, не показав суть нюансов. Было бы хорошо, если бы все оказалось просто, однако в нашем случае элементарных путей нет.

— Мы приложим все усилия, будем работать над отношениями ради этого, — мягко толкую, игнорируя то, как приятно и воодушевленно скрутились мои органы, — Если постараешься, котенок, так и будет. Но я тебя буду любить всегда, вне зависимости от обстоятельств.

Эспен вытирает слезы тыльной стороной дрожащей ладони и думает несколько секунд, таращась в пол, а потом ответственно сообщает через всхлипы:

— Я не поеду к Берти. Бена попрошу сдать арендованную машину, вещи оставшиеся отправить доставкой, — я вылупляюсь на него, тотально ошарашенная, а он продолжает попытки отдышаться, переодически срываясь на поскуливания, — Она мне говорит, чтобы я тебя не любил, винит меня, а я хочу с тобой, ты живая, с тобой будущее, с ней будущего нет. И я пойду к психологу, онлайн заниматься. И я... я сейчас тебя накормлю. Да. Вот, что я сделаю. Твой мужчина, который тебя любит, которого... любишь ты. Твой мужчина достанет пиццу, нальет сок и позаботится обо всем.

Я наблюдаю за тем, как он покачивается, следуя к духовке, и неустанно работает с дыханием, бесконечно потирая лицо, как бы встряхиваясь. Собираюсь объяснить, что не жду от него чего-то сейчас, ему позволено плакать столько, сколько нужно. Произношу его имя, протестуя:

— Эспен, погоди...

— Нет, я так сказал, — берет прихватку в треморе, строя серьезный тон, — Сядешь и будешь есть. Все. А потом я умоюсь, схожу в душ, мы покатаемся на гидроциклах, я сделаю тебе хорошо, и мы вернемся в дом, где, если ты разрешишь, я буду долго тебя любить. Слушайся.

Замашки капитана не испарятся по щелчку.

Я нервно присматриваю за ним и определяюсь, что не отниму у него самостоятельность. Он хочет пытаться, и он пытается, так что не вмешиваюсь. К тому же мужчине нужно на что-то отвлечься, и это действительно лучше, чем плакать друг напротив друга часами. Это борьба над самоконтролем эмоций, с чем, как нам известно, у Эспена огромные сложности. Похоже, мое признание пошло во благо. Предполагала, что все превратится в пепел, предварительно прогорев синим пламенем, однако мы лишь пережили небольшой тайфун. Я по-настоящему горжусь им.

Не радуюсь раньше времени, у нас впереди громадные сложности, но мы их пройдем, скрепив руки — он доказывает, что готов рискнуть. Я не о том, что мужчина желает забыть сестру — более того, мне это не нравится. Помнить ее — не проблема. Проблема в том, что необходимо помнить правильно. Я о том, что он приступает трудиться незамедлительно, не использует сослагательное наклонение.

— У нас есть вишневый сок и мультифрукт. Тебе какой налить, моя хорошая? — хлипко бормочет, выставив противень на плиту и тыкая в тесто ножом, видимо, для проверки готовности.

Кажется, я расплавилась от любви. Окончательно.

— Мультифрукт, — скромно отвечаю и слезаю со стола, находясь в дисбалансе, — Помочь тебе с чем-то?...

— Да, — вытирает нос запястьем, до сих пор стараясь угомонить дрожащее тело, — Постой пока, пять секунд... — он кладет на тарелку несколько треугольников, помещает коробку сока под подмышку и несет ко мне блюдо с бокалом, ставя все на стол, — Вот, теперь помочь. Сесть ко мне на колени и так кушать. Ладно?

Эспен располагается на стуле и смотрит на меня самым преданным котячьим взглядом, вытянув руки вдоль деревяшек, как бы освободив свои колени, выжидая того, что поддамся.

Скажите, пожалуйста, могу ли я ему отказать? Попроси он сейчас этим тоном спрыгнуть с обрыва — я бы спрыгнула. Потому смущено приземляю зад и вздрагиваю, когда он обвивает мою талию и тянет ближе к себе, поудобнее. Примкнув мою спину к натренированной груди, мужчина открывает сок и наливает его в стеклянный стакан, а позже двигает стол к нам уверенным движением так, что пища оказывается близко, а напиток чуть выходит из бортов, проливаясь на дерево. Я ошарашено смотрю за манипуляциями, получая ласковое, тихое и самое ранимое:

— Приятного аппетита.

Давайте я лишь уточню, что сижу вплотную к мощному телу здоровенного дяди, а слышу голос любящего мальчика-ребенка. Контрасты кружат голову.

— А ты?...

— Я съел много заварной овсянки и разогрел готовый бифштекс, пока ты была в душе, — произносит то, отчего хочу смеяться, — Мне нельзя вредное. Потеряю форму. Капитаны должны быть выносливее всего отряда, чтобы и двоих, и троих раненых если что на себе вынести... а ты меня правда любишь? Сейчас тоже любишь?

Я вздыхаю и беру тарелку, цепляя пальцами горячий кусочек, после нежного ответа:

— Я очень тебя люблю. Хочешь, буду часто повторять?

Он притирается носом к моей щеке и гладит большими пальцами голую кожу выше резинки юбки. Три слова беспрерывно бросают его в котел переизбытка чувств: я ощущаю дрожь и замечаю, что он вновь старается сдержать слезы.

— Очень хочу. Но ты говори, когда тебе хочется сказать, — целует в лицо липкими губами так трепетно, как бывает редко.

— Эспен, я хочу об этом кричать на весь мир, я люблю тебя постоянно, без перерывов, — поясняю с усмешкой, дабы разрядить обстановку, — Люблю своего красивого мальчика. Самого красивого и нужного.

Это подействовало.

Он алеет. Не шучу. Сводит брови и смещается к моему плечу, прикладывая туда щеку, отвернувшись. Ну, ясно: засмущала двухметрового военного наемника. Пф! Ничего такого!

— Ешь пиццу, Ривер, — хрипло бурчит, — Или я положу тебя на стол и пообедаю второй раз, потому что твои слова делают со мной что-то странное. Когда ты говоришь подобное, я хочу тебя трахать сутками. И целовать твои губы. Все губы.

Я поперхнулась.

И заняла рот вкуснейшей едой, нахваливая Эспена снова и снова. Он без напора целовал шею, что потихоньку начало заводить меня до узла внизу живота, но об этом пришлось молчать, дабы не позориться — мужчина ясно обозначил планы на день, и я не горела жаждой быть плаксивой девчонкой, умоляющей о члене. Суть не в том, что во мне родилась развязность. Суть в том, что я тосковала, а сегодня между нами взрыв чувств — мне необходимо выместить это через прикосновения. Ну и... да, хорошо, он все-таки заразил меня тягой к близости. Если у нас не получится, как мне, спрашивается, воспринимать потом реального церковного мальчика в постеле? Нет, я хочу исключительно этого выносливого демона, который снисхождения редко дает и вылюбливает без передышки. Что со мной не так? Это нормально?

Так или иначе, я не особо думаю об этом, когда вижу, как он достает какую-то пластинку из сумки, выйдя из душа. Прошло около получаса. Слезы завершились — на смену им пришла надежда. Эспен даже дышит легче. Улыбается просто так, без причины. А вот мне не до улыбок. Он совершенно спокойно щелкает фольгой, получая таблетку, и я резко реагирую:

— Это... что это?

Он поворачивается и улавливает мысли. Тут же трясет головой и объясняет то, что сражает наповал.

— Контрацепция. Чтобы не использовать презервативы, как ты и хотела, но если ты передумала — скажи. Я вчера в больнице зашел и проконсультировался. Мне на свое здоровье плевать, а тебя противозачаточные и так губили. Не надо больше. Я сам пить буду. Они отличные, проверенные. Никаких последствий или промашек.

Простите? Это я... смогу чувствовать его так, как природой задумано? Мое горло пересохло, а женские органы пропищали в экстазе. Я без преувеличения слышу, как моя матка бегает по кругу и издает восторженное: «Хи-хи-хи!».

Я дура. Чему вы удивляетесь?

— Эм... и когда мы сможем попробовать... вот так? — стеснительно бормочу, смотря куда угодно, но не на его самодовольное лицо.

— Можно через две таблетки от начала использования, — опирается о столешницу, растягиваясь в ухмылке от моей застенчивой реакции, — Вчера была первая. А это вторая.

Прекрасно. Через пару часов меня возьмут без резинчатых изделий. Я сойду с ума.

Предвкушение вьется во всем теле. К счастью, я отвлекаюсь на гидроциклы, к которым мы направляемся, делая вид, будто все обыденно и ничего неординарного скоро не произойдет. Эспен дублирует, что поедем на одном из-за травмированной ладони. Тащит машину в воду по колено и ловко садит меня за руль, а сам располагается сзади. Важно сказать: на нем только черные шорты и боксеры, хотя насчет последних я не уверена. Таким образом, я не знаю на чем сконцентрироваться: на жаре его татуированной кожи или на вечернем пейзаже — и то, и то прекрасно.

— Положи руки поверх моих, — хрипит на ухо, сдвигаясь по черной обивке впритык к моему заду, и я выполняю все по инструкции, кусая губу, — Вот умница. Держись.

Гидроцикл был предварительно заведен им же — и не только гидроцикл, к слову — так что он нажимает на рычаги ручек, потихоньку выравнивая езду на мирной глади. Экранчик набирает небольшую стабильную цифру, указывающую на скорость. Это слишком хорошо, чтобы быть настоящим. Впереди бескрайнее море в оранжевых оттенках, ветерок развевает локоны, выбившиеся из низкого хвоста, вода чуть брызжет на ступни, лаская своей приятной температурой. Никого, кроме нас и атмосферы чуда. Только завораживающие просторы и мы.

Я часто думала, каково это — жить свободной жизнью. Сейчас знаю ответ: безмятежно. И пусть все закончится через сутки — не имеет значения. В данный момент я счастлива, как никогда.

На мне образовывается глупая улыбка, а глаза, вероятно, искрятся. Я бы окунулась в глубину, не укуси меня та тварь, а потому, когда мы тормозим далеко от берега, спустя полчаса молчаливой езды, верчу затылком и лепечу:

— Можно поплавать? Мы потом обработаем, все хорошо будет.

Он внимательно изучает мою радостную физиономию и источает нежность. Осыпает плечо поцелуями, смещая ладони с руля на живот, и, вопреки всему, проговаривает:

— Нельзя.

Я испускаю тихий стон грусти, а мужчина продолжает мурлыкать на своем норвежском:

— Jeg kan bare ikke svømme, min vakre jente (Я просто не умею плавать, моя красивая девочка). Du ser deg selv i vannet, ditt speilbilde (В воде себя видишь, свое отражение). Jeg var og er redd for dette, men med deg forsvinner frykten (Я боялся и боюсь этого, но с тобой страх уходит). Jeg kan ikke la deg gå (Не могу отпустить тебя). Jeg er bekymret for at jeg ikke vil redde deg hvis noe går galt (Переживаю, что не спасу, если что-то пойдет не так).

— Снова нечестно! — восклицаю, — Что ты сказал на этот раз?

Он хихикает на моей коже, секундно прикусывая плечо от переизбытка чувств. У меня бегут мурашки.

— Я сказал, что впервые захожу в воду. Никогда не был в море, речке или озере. Тем более в океане.

Мои глаза расширяются, а пульс стынет.

— Подожди. Ты умеешь плавать? — оглядываюсь по сторонам и осознаю, как это опасно, если он даст негативный ответ.

Но Эспен разрушает тревогу серьезным тоном.

— Конечно. В бассейне-то я был. Нет ничего, чего бы не умел твой мужчина.

Я выдыхаю в облегчении. Отлично. В таком случае, можно и столкнуть его отсюда, если он выкинет что-то наглое. И на гидроцикл не пущу. Сам до берега доплывет.

— Ладно, — киваю, проводя по волосам, — Но на вилле я поплаваю. С тобой. Договорились?..

Меня бьет током, а легкие сжимаются, когда крепкие руки вдруг побуждают лечь спиной на голый торс, а губы прислоняются к шее мокрым поцелуем. Все здравое мигом вылетает из головы, как и любые мысли, ведь гравийный голос сообщает:

— Я тебя хочу.

Бриз обдувает места укусов, пока длинные пальцы ловко развязывают веревочки лифчика. Он откладывает верх купальника на руль, оставляя меня с неприкрытой грудью, что погружает в тревогу и возбуждение — совместно. Начнем с того, что я в целом не привыкла заниматься сексом, а это секс в открытом пространстве, что путает. Но, окинув горизонт взглядом, на котором солнце почти село, я смекаю, что нас никто не увидит. И все же, Господи, как это странно и безбашенно. Он спятил. Мы же перевернемся!

— Эспен... — сбивчиво скулю, так как руки жадно сжимают грудь, играясь с ее центрами, — Как мы... тут не получится...

Мужчина имеет противоположное мнение: без заминок поднимает меня, будто я ничего не вешу, и пересаживает к себе лицом, заставляя опереться локтями на руль. Я встречаюсь с самым греховным взглядом и понимаю, как долго он терпел, а наша тесная поездка друг к другу лишь создала большую твердость в шортах, которые натянуты до предела. Он целует мое колено и стягивает юбку по ногам, а я приподнимаю зад для удобства. Уже через секунду на мне нет ненавистных стрингов: на мне вообще ни черта нет. Я похожа на глупое существо, безумно рассеянное и ведомое. Слюна застревает в горле: Эспен перекидывает ногу к другой ноге и снимает с себя низ. Боксеров не было — тупо было предполагать, что он их нацепит. И вот, тот миг, когда я превращаюсь в желе: мужчина садится в прежнее положение и тянет мои бедра к своим, заглядывая в глаза. Я уже дышать разучилась.

— Знаешь, что самое грустное, Рив? — хрипло шепчет, теперь мягко целуя меня в уголки губ, и я трясусь от того, как рука, придерживающаяся меня за зад, ползет к моему давно влажному теплу, что срывает с нас обоих стон, — Я ведь правда не смогу тебя трахнуть здесь. Только усадить на себя и поработать пальцами, чувствуя, как ты идеально сжимаешь меня, но не имея возможности толкнуться даже разок. Я доведу тебя до оргазма, а сам буду страдать, — я скулю, ведь его пальцы нежно дразнят мой вход, пока темнота нерасторопно заполняет небо, — Скажи, что ты будешь милосердной и позволишь мне взять тебя во всех позах, когда приедем обратно. Скажи мне, любимая.

— Я обещаю, обещаю, все что угодно, — бездумно выплакиваю, морщась от того, как он затягивает это, — Эспен, пожалуйста.

Он тяжело сглатывает и осматривает мою грудь вновь, перед тем как поцеловать в губы властным поцелуем и побудить меня приподняться, чтобы разместить член там, где ему положено быть. Мы оба судорожно выдыхаем от степени близости, и наш мир трещит, когда он аккуратно опускает меня на длину. Имена вылетают синхронно, в опьянении:

— Рив...

— Эспен...

Я растягиваюсь для него по мере проникновения, и мы оба хнычем, когда он заполняет меня до конца. Единственное, что отведено — дрожать в натренированных руках, ловя ртом поглощенные мужские стоны. Он выглядит как тот, кто вот-вот рехнется от удовольствия, а я боюсь пошевелиться, потому что все идеально, мы соединились так, как требовалось.

Не гарантирую, что справлюсь: перенапряжение давит в висках. Его разбухшие розовые губы расходятся в блаженстве, а длинные ресницы вяло моргают, когда он прижимается к моему рту в интенсивном хрупком поцелуе, поглаживая ладонью спину. Мои ноги свисают по обе стороны его ног: они онемели, но не от неудобства, а от фантастических ощущений. Я клянусь на Библии, что отныне стану мартовской кошкой, которой вечно нужен ее партнер.

— Я тебя так сильно люблю, моя маленькая, — еле слышно хрипит он, не громче слабых волн, что укачивают гидроцикл.

Я обхватываю его щеки трясущимися руками и отвечаю также пронзительно и тихо:

— Я люблю тебя, мой родной котенок.

Он смыкает челюсть, не отводя блестящих зеленых глаз, и пытается усмирить тяжелое дыхание, но это сложно, ведь я бесконтрольно сжимаю его, обливая естественной влагой. Ощущать мужчину так глубоко — ахренительно прекрасно, но слишком много для того, чтобы выдержать. Пожалуй, вам действительно стоит тащить дефибриллятор в этот раз.

Все усугубляется тем, где именно мы это делаем. Время сгущает краски, выступают звезды, а море, по цвету, темное. Моя третья полноценная близость. И она здесь. Что же будет дальше? Где он потом меня вылюбит? Купит ракету, прижмет к иллюминатору и прикажет глазеть на нашу планету, думая о том, что никто на ней, кроме него, не имеет права ко мне прикасаться? Я бы не удивилась.

Эспен постепенно адаптируется и мостит поцелуи на щеках и шее. Я даже не умоляю его предпринимать что-то, мне и без того замечательно, и я не хочу, чтобы это кончалось. Очередной надломленный шепот рядом с ухом является моей погибелью.

— Жить без тебя не смогу, Рив. Я никогда без тебя не смогу.

Я готова заскулить от того, насколько это искреннее и побежденно. Как-то упоминала, что существует такие минуты, которые ты на всю жизнь в памяти запечатываешь. Так вот эта — одна из них. Другие тоже с Эспеном были.

— Тебе не придется, — то ли хнычу, то ли мычу, ведь он посасывает кожу на моей шее, изредка применяя зубы, — Пока сам не прогонишь, рядом буду. Ты со мной, прошу, тоже будь.

— Я не оставлю, — клянется через стон, так как собственноручно сместил меня чуть правее, — От меня такого не жди. Я ни за что не брошу.

Здесь не сомневаюсь: так привязан, что никуда не денется. Кого-то бы это напрягало, но меня более чем устраивает. Потому целую снова, оттягивая нижнюю губу легким укусом, и ахаю, так как мужчина чуть откидывает меня назад, намекая опереться на руки. Вы знаете, я впервые так ярко радуюсь своей спортивной подготовке, потому что удерживать себя таким образом не составляет физических затрат. Но, когда Эспен опускает одну руку, которая не придает дополнительную поддержку пояснице, я принимаюсь трепетать и скулить, как под препаратами. Он помещает большой палец на мои нервы, ласково надавливая, выписывая круги, и наши челюсти отвисают в экстазе — у него от того, на что он смотрит, а у меня от того, что он со мной творит.

Боже, помогите.

Я не в курсе, можно ли здесь стонать громко, но, да простят меня акулы и мурены, я стону именно так. То, что он внутри, то, как он давит на стенку, лишь делает меня более отчаянной. Все чувства раздавили меня, я ничего не смыслю, отправляясь по той тропе, которая неминуемо ведет к отключке мозга.

— Den vakreste jenta i armene mine (Самая красивая девушка в моих руках). Jeg er så heldig (Мне так повезло). Så perfekt (Такая совершенная), — опьяненно хрипит он, а следом переводит без препираний, — Ты невероятная, Рив. Это я тебе говорю. Какая ты прекрасная...

Мужчина прерывается на маты, так как я сжимаю его чаще, ною его имя звучнее, и ускоряет темп умелой руки, наклоняясь для того, чтобы зацеловывать мою взбудораженную грудь. Ощущений достаточно, ток электричества щелкает в венах, а густые мужские стоны уносят меня за грань нормальности. Я бесцельно хватаю морской воздух легкими, скуля на его члене, от его пальцев и поцелуев, а раскатистый голос образовывает такой громадный ком внизу меня, что на секунду приходится зажмуриться.

— Все, чего я хочу, Рив — усадить тебя на свое лицо. Я клянусь, что однажды, в перерывах между ужасами, мне снилось это — то, как ты скачешь на моем рте, мочишь мой язык, — я уже не скрываю шумные плаксивые всхлипы, мои бедра в лихорадке, мышцы гудят, — Я сделаю это с тобой в ближайшее время, как бы ты не пререкалась. Ты же хочешь этого в душе, да? — играется, ускоряя работу пальцем, — Хорошая девочка с грязными потайными мыслями. Я прав?

Одно только представление, как я сижу прямо на нем, пускает по мне петарды, которые без зазрения совести приведут к оргазму.

— Прав, — отстукиваю сырым тоном, так как Эспен сжал мой зад до оттеночной боли из-за отсутствия ответа.

— Конечно, прав, — подытоживает с мучительным хрипом от того, что не способен шевелиться, — И я буду счастлив убедиться в этом повторно, приступив к делу.

Я киваю, как болванчик, на случай, если он желает моего отклика снова. Но разум уже сбоит. Я не в себе. Поразительно, как отлично Эспен знает мое тело — ему хватило двух слияний, чтобы изучить меня вдоль и поперек, вызубрить, как именно трогать, чтобы довести до разрядки. Это вот-вот случится, что ему точно известно, ведь во мне становится жарче. Его зубы вновь прикусывают сосок, как бы подстегивая, и я прижимаю подбородок к шее, не смея потерять из виду ни одно микродвижение. Зеленый пигмент пылает похотью и любовью. Низкий приказ загибает пальцы ног.

— Я хочу, чтобы ты посмотрела на звезды и кончила, Ривер. Это то, что ты сделаешь для меня. А потом я отвезу тебя в дом, брошу на кровать и вытрахаю так, как следует. Давай, моя хорошая. Не огорчай непослушанием.

Мой затылок запрокидывается сам, будто я была рождена для того, чтобы потакать его командам. И тогда это происходит. Тепло распространяется по туловищу, взрывая все нервы пиком наслаждения. Перед глазами исключительно мерцающий небосвод, усеянный огоньками — и к ним добавляются новые, созданные, благодаря Эспену. Я не верю, что это не сон. Все воспринимается сюрреализмом. Мы посреди моря, занимаемся чем-то внеземным, в ночи. Стоны смешиваются, образовывая единое целое — ему практически невыносимо то, как он обездвижен, и я хнычу, ловя отчаянный толчок, который мужчина не смог сдержать, вместе с убитым рычанием. Тело никак не оправится. Мои бестолковые руки абсолютно жалкие. Я бы рухнула, если бы он, под конец, не обхватил талию, притянув к себе.

Наши размазанные взгляды сталкиваются. И мне становится ясно, что эта ночь будет более поглощенной, чем наша первая. Судя по тому, сколько остервенелого желания плещется в зрачках, очевидно понятно, что сегодня Эспен меня не отпустит.

И я совсем не против.