Глава 39
Ривер
Я начинаю думать, что Эспен зависим от того, чтобы быть головой меж моих ног.
День в палате прошел именно так: я сидела у изголовья кровати, подложив подушку под спину, а он лежал затылком прямо на той моей части тела, которая пылает лишь от него одного. Мужчина вставал только для того, чтобы пустить меня в туалет. Либо, когда приходили медсестры. Вы не находите это... слегка невменяемым? Я пошутила о том, что медом не намазана, а он ответил своим донельзя притягательным хриплым тоном:
— Хочешь намажу и уберу языком?
Придурок.
Вы знаете, я даже воспользовалась чатом GPT — потому что мне важно знать, нормальна ли эта одержимость. Нет, я совсем не против, мне приятно, мурашками покрываюсь. Но я переживаю за Эспена и хочу, чтобы он был здоров.
Искусственный интеллект выдал: «Так ваш партнер выражает привязанность и любовь. У людей разные фетиши и наклонности, так что тяга к оральным ласкам — не признак какого-то психического заболевания. Но, если вам некомфортно, обязательно обговорите свои переживания с любимым человеком». Мне комфортно. Я просто стесняюсь. Поэтому обсуждать не стану. Попытаюсь привыкнуть.
Я размышляла о том, что данная тема вызывает мое волнение по вине матери, которая постоянно указывала, что мне следует быть совершенной для мужчины в интимном плане. Поэтому я паникую: боюсь, что однажды окажусь... невкусной или вроде того. Но Эспен, кажется, готов поедать меня даже после интенсивной тренировки в спортзале. Говорю же: он странный.
К тому же я такая тревожная, потому что он всегда заставляет меня тревожиться. Ежедневно. У меня нет к нему никакого доверия, и я не могу чувствовать себя полностью безопасно рядом с ним. Наверное, в этом вторая и основная причина — страх того, что он упрекнет меня в чем-то или ткнет носом. До сей поры Эспен Аберг не был эталоном мужской благородности. Я знаю его и, в то же время, совсем не знаю. Он не вселяет стабильность. С ним каждый час — слепая зона. Я просто напугана тем, что однажды, в момент ломки, мужчина проедется по моему телу: оскорбит и унизит. Ему свойственно деструктивное поведение.
Возможно, я настолько взвинчена из-за потраченной суммы. Десять тысяч долларов за обследование и сутки пребывания в палате — абсурд. Еще и вертолет... по крайней мере, я стараюсь успокаивать себя тем, что средство передвижения вышло бесплатным. Сезон укусов змей, волонтеры забирают пострадавших из самых отдаленных точек... пожалуйста, скажите, что все именно так. Я в курсе, что у мужчины нет проблем с деньгами, но, простите, сколько там должно лежать на его банковской карте, чтобы он настолько легко разбрасывался купюрами? Полагаю, около пяти миллионов. Сумасшествие. Мне подобное число ни в жизнь не увидеть на своем счету.
Тем не менее я, естественно, благодарна. Воспаление прошло. Укус почти не болит — разве что если в него специально тыкать. Меня напитали различными витаминами, предоставили лучшие мази и лекарства. Я чувствую себя такой полной сил, как никогда. А вот Эспен... тоже кишит энергией, что, между прочим, подозрительно. Обычно он грустный. Напряженный. Однако не в этот раз. Вечером загадочно шарился в телефоне, отходил позвонить, а сегодня утром так вообще слинял из палаты с сумкой, довольно кинув без пояснений:
— Через час вернусь.
Так и произошло. Он появился без опозданий. Глаза горели большей игривостью. Подошел близко, приподнял балаклаву, в щеку поцеловал и таинственно пробормотал:
— Сегодня будет хороший день.
Эм... да? О, хорошо! Спасибо, это многое объясняет! Что там у него запланировано? Скрутить ту змею в бараний рог, сделать из нее ремень, а после связать меня этим же ремнем и все-таки поработать ртом, как любит?
Я не удивлюсь.
— Эспен... можешь ли ты рассказать, что происходит, пожалуйста? — я изогнула бровь, ведь он принялся бездумно ласкаться об меня лицом, — Поверь, я рада, что ты рад, я от этого радуюсь тоже, но...
— Врачи тебя осмотрели повторно? — мягко перебил он.
— Да. Все замечательно, я в норме...
— Отлично. Тогда пойдем. Вертолет ждёт, — он подхватил меня на руки и резво понес к двери в каком-то нетерпении.
— Вертолет?! Снова?!
Именно. Мы вышли на крышу, где стоял черный транспорт с тем же пилотом. Погрузились внутрь, и я успокоилась тем, что Эспену поскорее хочется к Берти, так что он не спятил. В конце-то концов я отвлекла его от сестры своим недугом. И, разумеется, он называет этот день хорошим, потому что проведет его близко к родному человеку. Но не тут-то было...
Путь пролегал не по прошлой траектории. Виды изменились. Полет длился намного дольше. Я ничего не понимала. Особенно шок усилился, когда вдалеке показалась вода. Нет, не озеро. Море.
Я повернулась к Эспену, задышав чаще, и обнаружила, что он не любуется пейзажами. Он любовался мной. Тем, как я завороженно исследовала округу с высоты. Мое сердце билось так громко, что, казалось, вылетит из груди. Я узнала местность, но все равно переспросила:
— Это Аппель?
Он мягко кивнул.
— Близко. Полтора часа на машине до города. Мы... можем съездить туда завтра, если ты хочешь.
Единственная причина, по которой я могла бы навестить место рождения — родители. Мне незачем приезжать, кроме как зайти к ним в гости. Друзей нет. И я отложила это решение на потом, как только мы приземлились — все мысли из головы вылетели. Песок. Золотой пляж. Двухэтажная вилла. Ни единой души. Вертолет улетел, оставив нас в райском обители наедине.
И вот сейчас я стою здесь, прикрыв рот ладонью. Лопасти вертушки перестали шуметь около пяти секунд назад. Теперь лишь слабые волны лижут песчинки — никаких других звуков.
Я, вероятно, сплю.
Недалеко «припарковано» два гидроцикла — черный и белый. Веранда бежевого дома открытая: там стоит обеденный стол и бар, а рядом пристроен уличный бассейн. Все это выглядит, как ультра дорогое жилье для влюбленных. Словно картинки из Pinterest.
Эспен запланировал вылазку еще вчера — потому был таким радостным. Я все гадала, в чем исток его хорошего настроения, а выясняется, что все было предвкушением. Давайте мы сделаем акцент на том, что это испытывал тот человек, который бесконечно хочет покончить с собой. Как трудно ему было рискнуть свернуть в светлое русло — не описать словами. Что это, черт возьми, если не прогресс?
Боже, как же я им горжусь.
— Я купил тебе купальник и тапочки, — доносится робкий голос со спины, и я медленно оборачиваюсь, заставая нервный вид мужчины, — Плавать в море нельзя: соль для твоей раны нежелательна. В бассейне хлорка, конечно, но это некритично, и я взял разные средства по рекомендации врачей, чтобы потом заново обработать... я просто подумал... вдруг ты захочешь искупаться и расстроишься, что не получится из-за укуса. Поэтому взял с бассейном...
Я сложно обрабатываю информацию. Он мнется, тупясь в обувь, и уязвимо продолжает:
— Если тебе не нравится, мы уедем. Просто покажешь, что хочешь, и мы туда переместимся, не проблема. Все затеяно для того, чтобы ты расслабилась и улыбнулась... ты редко улыбаешься. Но если это не то, что вызовет у тебя улыбку — скажи. Я же не знаю, что в твоем вкусе, — он смачивает губы, мельком смотря за моей ошарашенной реакцией, и шепчет, — Произнеси что-нибудь. Я такое впервые делаю. Я не понимаю, что я делаю. Нет, понимаю, но, в смысле...
Я ощущаю себя рассеянной. Он, похоже, примерно в тех же чувствах. Все мое нутро распалось на атомы, потому что никто обо мне так глобально не заботился. Он мог бы купить мне мармелад в ближайшем продуктовом от больницы, и я бы назвала себя самой счастливой, поглощая любимое лакомство. Все это — слишком. Но я не расстрою его тем, что начну убеждать, как безумно было вытворять подобное ради моего самочувствия — мне не кажется, что я заслужила островов из рекламы «Баунти». Я даже не соответствую чему-то богатому — на мне все еще длинная сворованная футболка и треники. Нет макияжа, модельной внешности. Девочка из бедной семьи, которую балуют тем, до чего ей ни за что не дотянуться самостоятельно.
Я так же не могу реагировать бурно в плане счастья — это напугает его, либо заставит поверить, что лишь роскошь делает меня восторженной. С Эспеном приходится быть осторожной двадцать четыре на семь, дабы он не заблудился. Но я задаюсь вопросом: чего именно просит мое сердце в этот миг? Ответ приходит молниеносно.
Я хочу поцеловать его и обнять. Ну, может быть расплакаться. Да, я стала сентиментальной.
Он выбрал нас и меня, а не Берти. Не помчался на могилу. Организовал нам будущее воспоминание. И, окей, я говорила, что не прощу его. Божилась, что не забуду тот мерзкий поступок предателя. Но пощадите меня — я всего-навсего влюбленая девушка, мужчина которой действительно исправляется и работает над собой.
Поэтому я делаю это. Нерасторопно шагаю к нему и аккуратно сплетаю наши руки, заглядывая в перепуганные глаза. Он собирается затараторить что-то еще, теряясь в моих действиях, однако я шатко проговариваю:
— Подними меня, пожалуйста, поближе к себе.
Не совсем легко дотянуться до двухметрового шкафа, когда твой рост — метр шестьдесят. Мужчина хмурится, но слушается. Скидывает сумку, что висела на плече, на песок, и бормочет:
— Конечно. Ты устала. Да. Прости. Я всегда носить буду.
Порой он очень глупый, но это влюбляет сильнее.
Я сглатываю от волнения, когда меня бережно подхватывают под бедра, и нерасторопно берусь за маску, которую он без препираний позволяет снять. Шоколадные волосы рассыпаются по лицу, что бесит Эспена. Я улыбаюсь и зачесываю их пальцами, не решаясь быть стремительной. Это будет другой поцелуй. Не наш обычный жадный. Буквально: я ему шанс последний даю, сердце опять доверяю. Клянусь, если он вновь все разрушит, я, наверняка, сама упорюсь кокаином.
И все равно верю, что он усвоил это недолгий, но яркий урок. Сделал выводы. Осознал, как был неправ. А если и нет, если все это каким-то чудом дешевая фикция — плевать. Сегодня мы ночуем здесь вдвоем. И сегодня я хочу любить его и быть любимой. Пускай он разобьет меня вдребезги позже, хорошо, будет больно, но я свыкнусь. Однако я не свыкнусь, если не почувствую его здесь на все сто процентов. Я скучала.
— Ты очень красивая, — неуютно бормочет, будто говорить что-то надо, а он не знает что, — Честно.
Искренний комплимент сворачивает мое сердце в трубочку, и я выдыхаю, прежде чем придвинуть свое лицо к идеальному лицу напротив, дабы поцеловать в уголок губ.
Эспен оторопел.
Я вижу, как громоздко перекатывается кадык, а глаза отчаянно ищут в моих разгадку. Слева от нас бескрайнее море. Между нами сбившееся дыхание и запах летнего бриза. Его брови изламываются от соблазна, ведь я не отстраняюсь, но рот шепчет:
— Нет. Я делал не для того, чтобы получить тебя, я делал, чтобы тебе было хорошо. Я пока не заслужил...
Господи, заткнись, умоляю.
Я не даю ему закончить, когда роняю балаклаву к сумке, обхватываю щеки двумя ладонями и мягко касаюсь пухлых губ, втягивая их во всю имеющуюся любовь. У этого мужчины выдержка не к черту: он ломается сразу, как по щелчку, издавая тихий стон и целуя в ответ. Его руки сжимают мои бедра крепче, что контрастирует с нежным языком, который обходительно выманивает мой, дабы дотронуться и сплестись. Мои органы скручиваются, как всегда и бывает при нашем контакте, а ноги обвивают торс с дрожью. Я не знаю кто именно из нас ведет, а кто подстраивается в этот раз — мы не уступает друг другу и движемся ласково, желая запомнить все до мельчайших подробностей.
— Мы вместе? Как раньше? — с нуждой уточняет он, отдаляясь на миллиметр, — Это то, что ты имеешь в виду?
Я плавно киваю, перебирая локоны, и робко произношу:
— Да. Я не прошу тебя обещать, что ошибок не будет. Я знаю, что они наступят. Но я прошу тебя стараться и дальше. Не обижать меня. Скажи, что не обидишь, — напрямую умоляю неровным и тихим тоном, — С остальным по ходу разберемся.
— Не обижу, — мигом уверяет, в зеленом нефрите плещется грусть и вина, — Прости, что так вышло. Я ужасно поступил. Никогда не повторится, все лучше будет, Рив, клянусь.
Я морщусь от переизбытка и целую его снова, как бы запечатывая эти слова, ставя на них акцент и точку. Не должен он предать снова. Бывают провалы, но Эспен на своих учится. Мы справимся. Уже справляемся — это заметно.
Он с упоением поддается всем моим порывам, не смея пропустить ни один дюйм моих губ. Мы оба сохраняем медлительность, растягивая процесс. Это почти застенчиво, за исключением затвердевшей длины, которую я секундно чувствую, когда Эспен перехватывает меня, чтобы позволить себе «ненароком» сжать зад горстями. Готова поспорить, что его любовь к моей пятой точке граничит с любовью к куни — эти одержимости воют между собой, никак не выигрывая. И я так же готова поспорить, что он показал мне степень своего возбуждения специально — извращенец. Мужчина ухмыляется мне в рот, так как я задохнулась от неожиданности, и целует более пьяно, хоть и без дикой страсти — ему просто нравится смаковать происходящее. Я ведь упоминала: последние сутки он сам на себя не похож, что-то в этом мозгу переменилось.
— Я говорил, что сегодня будет хороший день, — хрипит, осторожно прикусывая мою нижнюю губу, и я плавлюсь пуще прежнего, — Но теперь он стал прекрасным.
Я издаю ничего не означающий звук, как бы соглашаясь, и верчусь в наслаждении, которое затапливает мое бедное сердце. Кажется, что он вот-вот понесет меня в постель, чтобы выписать всю накопившуюся тоску, а потому поражаюсь, когда слышу счастливое:
— Пойдем тебя кормить вкусно. Потом кататься на гидроциклах. Потом плавать в бассейне. У нас много дел.
Он разлепляет наши губы и наклоняется, чтобы поднять балаклаву и сумку с песка. Я тупо хлопаю ресницами, разочаровываясь тем, что в его планы не входит позаботиться об этом узле в моем животе. Простите...
А секса разве не будет?
Мне так грустно, что вот-вот надую губы, поэтому прячу лицо в сильном плече, скрывая расстройство. Может, ему не хочется? Он плохо себя чувствует? Как мы дожили до того, что я жажду, а Эспен откладывает? Это подавляет.
Так или иначе, я пока не достигла того уровня, когда ты способен заявлять о желаниях вслух. Что я скажу? «Эспен, пожалуйста, трахни меня?». Я скорее со скалы сброшусь — они как раз обрамляют местность.
— Я не голодна, — даю незамысловатый намек, закусив зацелованную губу, которая зудит от недостатка ласк, — Можем заняться чему-нибудь другим...
Он недовольно смыкает челюсть, поднимаясь по каменной лестнице к веранде. За его спиной расстилается гладь бескрайней воды. Предвечернее время. Мы вылетели в час с лишним дня. Путь продолжался около двух часов. И не представлю, какая здесь красота будет, когда солнце начнет садиться. Что-то фантастичное. Я прожила в Аппеле всю жизнь, но была в кадетке, так что таких пейзажей не видела.
— Ты и так мало питаешься. Я беру это под контроль, — сурово сообщает, минуя бассейн, на который пялюсь с огромным желанием.
Да почему ты не понимаешь?... Хорошо. Смирюсь. Примирение без близости. Отлично.
— Как капитан над курсанткой? — вздыхаю.
Эспен садит меня на длинный деревянный стол и устраивается меж свисающих ног, мотая головой. Большие пальцы поглаживают талию, скрытую за футболкой. Слова ранят без ножа.
— Не хочу твоим капитаном быть. И капитаном в принципе. Я бы... — он задумчиво оглядывается, а потом вновь смотрит в светлый кафель, — Вот так с тобой жил. Вдвоем. И все.
Меня не убили, а выпотрошили. «Я бы жил», «Вдвоем». Душа саднит и кровоточит. Если бы имела возможность, забрала бы его с этой проклятой базы. Холила и лелеяла. Он работает там не по своему осознанному решению: его запихнули, как несмышленого котенка, и используют. Несправедливо и больно. Я беру хрупкое лицо в ладони и ловлю зеленый поникший взгляд, чутко убеждая:
— Ты какое-то время назад считал, что один всегда будешь, так? — он зажимается и дергает подбородком в печали, а я не устаю гладить щеки, рассказывать, — Сейчас у тебя есть я. Ты не одинок и никогда одинок не будешь. Мы вместе. Это казалось тебе нереальным, но это произошло. Так и с другим: постепенно случится. Мы сочиним способ, мой котенок. Хорошо?
Уголки пухлых губ подтягиваются к верху, а глаза вновь наливаются чем-то воодушевленным. Он часто кивает, обвивая меня предплечьями, и тыкается носом в шею, вызывая табун мурашек. Раньше я его боялась, над обрывом висела, на каждую встречу нашу, как на казнь отправлялась. Сейчас мы теплимся в нежности, и это что-то, чего нам всегда не хватало — найти друг друга, стать значимыми.
— Ты права, — негромко бормочет и слабо целует, — Я ведь ни разу не просился уволиться. Не в ближайшие месяцы, конечно, но... через полгода, да? Отпустят.
Я конкретно сомневаюсь в милосердии О'Коннора, ведь до сей поры он показывал себя лишь волком в овечьей шкуре, однако поддерживаю:
— Конечно. Отпустят. А пока... давай я что-то сделаю? Попробую приготовить ужин. По рецепту. Здесь есть продукты?
Эспен хихикает на моей коже, дразня:
— Не очень-то приятно отравиться, Рив, — я возмущенно вылупляюсь, и он смеется, увесисто целуя меня в щеку, — Шучу. Я сам приготовлю. Ты сегодня ничего не делаешь, кроме отдыха. День моей любимой девушки. Самой лучшей.
Спасибо , ты только что повысил мой пульс.
Как он умеет быть таким нежным? И может ли он быть таким регулярно? Разве многого прошу? Я чуть откидываюсь, чтобы снова соединить наши губы, и мы оба стонем, как только Эспен валит меня спиной на стол и дергает мои бедра навстречу своим. Его язык обводит небо, после вяжущего укуса, и я сжимаю торс коленями, молясь получить что-то серьезнее, однако, спустя пару страстных движений, он отстраняется с хрипом:
— Ривер, я не тупой в этом плане. Понимаю, что ты хочешь, чтобы я тебя взял, и я этого тоже хочу, поверь, но давай оставим это на ночь, не искушай. Мы здесь всего на сутки, — я судорожно анализирую его тяжелые, раскатистые слоги, алея, — Я соскучился. Если начну трахать тебя сейчас, не отлипну долго, ты меня знаешь.
Ох, так вот в чем дело. Ему хочется выжать из этого дня максимум разнообразных впечатлений. Мне становится совестно — за свою необдуманность. Потому ежусь и прочищаю горло, опираясь на руки, чтобы встать, и скомкано извиняюсь:
— Конечно, прости, да, разумеется... — я обрываюсь на стон, когда он притягивает меня к себе и прикусывает шею, обводя кожу языком, загибая пальцы моих ног сладострастными мокрыми поцелуями, которые переходят к мочке, — Эспен...
— Min vakre jente (Моя красивая девочка), — горячо шепчет на норвежском прямо в ухо, что сводит с ума окончательно, — Jeg vil gjøre hva som helst for deg (Я сделаю ради тебя что угодно). Jeg skal bringe deg til orgasme i havet, og så kaste deg på sengen og elske deg til daggry (Доведу тебя до оргазма в море, а потом брошу на кровать и буду любить до рассвета). Jeg vil oppfylle alle dine ønsker (Я исполню любое твое желание ). Bare vent, kjære (Просто подожди, любимая).
Этот хриплый совершенный акцент — моя погибель. Я тихо скулю, впиваясь пальцами в плечи, и протестую, получая пару поцелуев в челюсть напоследок:
— Нечестно. Теперь можно с переводом, пожалуйста? Ты мог сказать, что твоя девушка — свинка Пеппа. А я тут пылаю от этого.
Его веселит плаксивая интонация, и он усмиряет тяжелое дыхание, игриво оглядывая меня, не прекращая гладить по спине.
— Дурочка. Я бы не говорил чего-то плохого. Просто делился, какой собираюсь приготовить ужин.
Потрясающе: мое белье мокрое от описания спагетти, или каши, или прочей пищи. Как мило.
— Ясно, — ворчу, выбираясь из ловушки мужского тела, чтобы встать на свои жалкие ватные ноги, — Тогда занимайся этим, а я пока приму душ и осмотрюсь.
Он инициативно отходит и расстегивает сумку, которую ранее положил на стул. Очень быстро я получаю какой-то бумажный пакет с пояснением:
— Там сменные вещи. Легкие. По погоде. Возвращайся скорее. Не хочу скучать.
И Эспен отворачивается к холодильнику, переставая обращать на меня внимание. Я не упущу тот факт, что прекрасно видела, как тонкие черные штаны были натянуты в определенной области. Поэтому он делает вид, что меня нет — подавляет свою возникшую проблему. Надеюсь, неуспешно, как бы ни звучало. А что? Не одной же мне мучиться.
Я сжимаю бумажные ручки и тяну стеклянные двери, чтобы зайти внутрь. Дом минималистичный. Мало мебели, а та, что есть, однотонная и лаконичная. Прохожу просторный зал с диванами и телевизором, натыкаясь на спальню. Огромная белоснежная постель. В голове сразу возникает отрывок из «Сумерек».
«— Зачем кровать? Вампиры же не спят.
— А она не для сна».
Вот и у нас тот же случай. Не думаю, что мы действительно отдыхать на ней будем... по крайней мере, если вспомнить первую близость, где я не просила Эспена останавливаться. Предельно ясно, что с выносливостью у него проблем не имеется. Я в курсе, что не кончать часами — не суперспособность. Суть в том, что его параллельно накрывают ужасные мысли, поэтому концентрация смещается. И я молюсь на то, что когда-то наступит момент, где вся голова мужчины будет чиста от картинок прошлого. Так и мне легче во всех смыслах, если вы понимаете о чем речь. Нелегко в себя принимать такое огромное тело чуть-ли не четверть дня...
Я нахожу ванную довольно быстро, а затем встаю под прохладный душ. Мы мылись утром, в больнице, но перелет и жара заставили меня чувствовать себя грязной вновь. Когда с рутиной покончено, выхожу из запотевшей перегородки, топчась на одном полотенце и вытираясь вторым. И, пожалуй, мне не стоило лезть в тот самый выданный пакет... гораздо проще было бы щеголять в полотенце.
Я ожидала встретить базовую футболку и шорты. Однако мой норвежец ополоумел. У меня отвисает челюсть.
Белоснежное белье. Местами сетчатое, местами кружевное, с длинной атласной лентой, которую можно завязать на талии, либо убрать. Тонкие бретельки. Самые интимные места будут просвечивать. Это... ого. Эм, здравствуйте?
Я понимаю, что мои комплекты — отстой. Ему хотелось бы видеть свою женщину в чем-то более привлекательном. Но я даже не знаю, как носить это, учитывая мою неуклюжесть в близости — у меня нет опыта, я не выгляжу соблазнительно, я скорее тот Краб из «Русалочки», которую мы недавно посмотрели, чем Ариэль. Или я Подсвечник из «Красавицы и Чудовища», но никак не принцесса. Думаю, аналогия ясна. Когда надеваешь такую красоту, ты должна хотя бы в лице быть уверенной. А по моему виду, зачастую, можно предположить какую-то болезнь аутистического спектра. Не шутка.
Черный купальник тоже приводит в шок. Это не трусы. Это стринги. Та неудобная хрень, которая впивается в твою задницу, как тиски. Лифчик закрывает соски, к счастью. Но все на веревочках и слишком открытое. Я погружаюсь в зудящее опустошение. Оно скребет мои внутренности и закладывает ком в горле.
Поэтому он радовался дню? Из-за того, что будет лицезреть меня полуголой? Но это же даже не я. И это не про меня. Комплект белья — не проблема. Проблема — купальник. То, что Эспен наметил себе цель таращиться на мой зад, и все последние часы тешился подобным. Мне как-то... не по себе?
Еще больше обрадовался поцелую, назвав день прекрасным — потому что ночью раздеть сможет. Причина не в том, что мы помирились. Причина в том, что меня теперь можно брать во всей этой недоодежде. А где мои мозги были? Вела себя с ним при расставании, будто не расставались вовсе — не хватало только поцелуев и секса. Конечно, он ждал, когда снова вместе будем, не ради чего-то высокого, как я. Иллюзий себе настроила и разочаровываюсь — дура натуральная.
Я сминаю ткань купальника и откладываю его на стойку раковины. В пакете лежит и что-то приличное — серая майка и розовая юбка-шорты. Что надевать? Он ведь там ждёт, что в купальнике выйду. Я бы себе такой никогда не купила. Мне в нем неудобно будет. Неуютно. Я не хочу драматизировать. Лишь говорю: полагала, что Эспен в приподнятом настроении не от чего-то такого низменного и пошлого. Наивно считала поездку не способом пялиться на мое голое тело, не попыткой затащить в постель. Однако... мужчины, да? Что с них взять...
Я выдыхаю через нос и киваю самой себе, прежде чем взвесить все «за» и «против». Ладно. Что плохого? Зато о Берти не думает. В гроб не рвется. Кокаин не принимает. Не пьет. Если моя фигура поможет ему отвлекаться и проживать тяжелый период лучше... хорошо. Пусть будет так. Гораздо лучше быть ему сейчас сексуальным объектом, чем заматывать порезы. И, раз он все равно снимет нормальные вещи, какой в них толк? Как-то обидно соглашаться на роль куска мяса, но, опять же, выбираю меньшее из зол. Работаю пальцами с веревочками и смотрюсь в зеркало — сидит хорошо, размер мой. Надо только лицо попроще сделать — и вообще замечательно.
Складываю полотенце на сушилку у стены и растрепываю волосы, после чего открываю дверь, дабы выйти, но мигом впечатываюсь в мужское тело и расширяю глаза. От него пахнет готовкой — вкусно.
— Рив, — выдыхает в облегчении, нежно дотрагиваясь виска подушечками пальцев, — Ты долго. Переживал, что упала не дай Бог. Пришел проверить. Ты же в порядке, моя хорошая?
Я жую внутреннюю сторону щеки и не поднимаю голову, так как максимально потеряна в этом бардаке. Мне нужна была еще минута на то, чтобы натянуть маску беззаботности. Из меня хреновый лжец: да и ложь в принципе презираю. Но вариантов нет. Слабо киваю и тихо говорю:
— Да. Все нормально.
Почему я ждала глубинных чувств от того, кто недавно выкинул меня на трассе? Ответ прост: наверное, потому что прочла то письмо. Оно содержало в себе нечто сокровенные, а оттого я решила, что Эспен ко мне так и относится. Каждой девушке приятно знать, что она ценна для того, кто ценен ей. Нельзя винить меня в инфантильности.
Сердце бьет током, когда мужчина вдруг поднимает мое лицом и соединяет наши глаза. Его брови сводятся, будто он почувствовал что-то неладное, а при виде моих эмоций в зеленом пигменте пробегает паника. Я не знаю, смеяться мне или плакать, когда он спешно хрипит:
— Что случилось? Почему глаза на мокром месте? Что произошло?
Я собираюсь отвести взгляд, но он не разрешает: возвращает голову, удерживая ее татуированными руками. Зачем спрашивает? Неужели я для него настолько тупая? Не сложила пазл? Все ведь не поверхности.
— Рив, расскажи мне, — требует и просит одновременно, — Ты можешь мне рассказать, я... хочу тебя поддерживать, как ты меня. Хочу понимать. Пожалуйста.
— Эспен... — отрицающее бормочу, желая увильнуть.
— Эспен. Твой мужчина, — серьезно кивает, не давая сдвинуться, — Твоя опора, — от этих слов кожа покрывается мурашками, а слезы грозятся выйти на волю, — Рассказывай. Тебе... что-то вспомнилось грустное?
Он спрашивает это, опираясь на личный опыт и мироощущения, потому что больше не на что. Но у меня нет тех травм, которые вызовут дикую истерику или собьют с ног. Я грущу из-за родителей, и все же умею не зацикливаться на этой теме, свернуть с нее, если она появляется в черепе. Вероятно, единственное мое слабое место — как раз таки он сам. Этот мужчина тот, кто без труда перевернет меня вверх тормашками. Я к нему привязана и от него зависима. Чувствую себя жалкой, а поделать ничего не могу. Так ведь с первого дня протекало — он душит, а я даже не борюсь за кислород. Наверное, когда-то эти руки точно доведут кровавую работу до конца. Но я хотя бы умру полноценной — любовь почувствовала сполна, окуналась, как в прорубь, себя подарила без остатка. В моей жизни не было смысла без Эспена, я просыпалась с ноющей пустотой. Сейчас смысл появился — его на ноги поставить. Я больше не бесполезная, как мать твердила с рождения. Я кому-то пригодилась: да, не стране, но ведь и один человек — тоже мир. Уникальный.
— Мне вспомнилось, как я читала твое письмо и считала, что ты относишься ко мне нежным особенным образом, — без язвительности сообщаю ему в лицо, с оттенком боли, и он выглядит поистине озадаченным, — Но потом вижу это и меняю мнение.
Я не звучу обвинительно. Делюсь чувствами, как и попросили. Эспен морщится и мотает головой, встряхивая мозги, отчаянно состыковывая детали — не получается. Он смачивает пухлые губы и тревожно нахлестывает:
— Я отношусь самым особенным и нежным образом, да, Ривер. Что ты видишь? Почему ты... почему ты так больше не думаешь? Мне не нравится. Как сделать, чтобы ты думала так снова? Всегда.
Я хлопаю ресницами, тяготясь его неподдельным волнением, и приподнимаю плечи, негромко прося:
— Не покупать в магазине то, в чем я становлюсь не собой. Мне казалось, что ты счастлив этому дню по любой причине, но не этой. Не потому, что голой меня видеть будешь.
Он вскидывает брови и вылупляется в ярком несогласии, погружаясь в исступление и анализ. Я так мечтаю ошибаться в своих суждениях, ведь, если окажусь права, все рухнет. И Эспен кромсает созданную неразбериху всего одним гневным вопросом:
— Что они положили? Покажи. Я выбирал тебе только топик и шорты. Белье я не выбирал, — спешно оправдывается, носясь по мне растерянными глазами, словно боясь, что я не поверю, — Я не умею выбирать белье, Рив. Я просто сказал отнести на кассу красивый купальник и хороший комплект, ведь тебе нужно сменное в поездке, как мне показалось, я не дал тебе нормально собраться на базе. Попытался сделать все чуть комфортнее. Обещаю, что бы там ни было — это не моих рук дело. Просто покажи, что эти идиоты тебе сунули, и я вернусь в тот магазин, чтобы объяснить им, как неправильно было тебя расстраивать.
Господи, спасибо.
Это не камень, а гора с плеч.
Вся дурь выходит из головы вместе с тихим смехом от сложившегося абсурда. Вы видели? Я всерьез не для траха. Ривер Акосту уважают! Родители бы отрицали, конечно, уверяли в обратном. Может быть, они и окажутся прав позже, но точно не в этот час.
Теперь без стеснения отхожу на пару шагов и расставляю руки, медленно кружась вокруг себя, поворачиваюсь к мужчине спиной, и слышу, как он застыл, а затем издал звук злости. Когда совершаю оборот в триста шестьдесят градусов, встречаюсь с хмурым лицом и раздосадованными речами:
— Я люблю твой зад, но я ненавижу стринги, Ривер, клянусь, я даже не трахал шлюх, которые их носили, так как это меня не возбуждает, это антивозбуждает, совсем похабно, — я отвожу голову и скрещиваю руки на груди, щурясь от подбора выражений, и он бьет себя по лбу в изнеможении, что забавит, — Прости. Ну, в смысле.... Я пытаюсь донести, что не взял бы тебе подобное. Прошу, не думай так. Я тебя люблю, слышишь? — суетливо бормочет и подходит к пакету, чтобы достать оттуда розовую вещь, — Надень это. Прикройся. Тебе некомфортно. Я никогда не хочу, чтобы ты чувствовала себя небезопасно, моя маленькая. Хоть здесь-то не сомневайся. Всегда же с тобой аккуратен в подобных вопросах.
Я перенервничала и надурила. Стыдно. Но мы недостаточно знакомы для того, чтобы я была в нем уверена, так что все объясняется, и мне ценно, что он не корит меня за ложные догадки. Веселит то, как Эспен рвется все исправить в кратчайшие сроки: садится передо мной на колени и поочередно берет ноги, чтобы поставить их в «штанины» и натянуть шорты с высокой посадкой. Я кусаю губу, наблюдая за этим интимным и бережным жестом заботы, а мужчина ловко застегивает пуговицу и ширинку, предварительно поцеловав меня под пупком с тихим ворчанием:
— Я развалю их компанию. Они испортили твое настроение.
— Ты вернул мое настроение за секунду, — утешаю или уговариваю, — Они не действовали со злыми умыслами. Произошло недопонимание. Такое бывает.
Эспен щелкает языком, поднимаясь обратно, и тянет меня за талию, когда возвышается. Его нос рушится к моей щеке, потирая там круги, а губы щекочут кожу. Это определенно волшебный день. Я не видела мужчину таким трепетным прежде. Нет, порой было, но это быстро перетекало в напряг. Сейчас покой переходит в умиротворение, а умиротворение в счастье — исключительно хорошие ощущения.
И все же одна вещь не дает мне покоя: то, как он подозрительно отличается от себя повседневного. Я не собираюсь докапываться до него и колупать рану по типу «а где суицидальные повадки?». Но я обеспокоена тем, что нахожусь в малом неведении. И, признаться, какая-то часть меня носит подозрения о наркотиках. Что, если он принял, когда ездил за вещами? Успел купить порошок. Это бы истолковало его слабую эйфорию.
— Я же вижу, что ты что-то утаиваешь, — без давления произношу, обвивая его шею руками, и он замирает, — Поделись, как я с тобой только что делилась. Чтобы мы понимали друг друга, мой котенок.
Эспен метает ко мне перепроверенный взгляд и пропихивает скопившуюся слюну. Его реакция страшит не меньше, чем пугливый тон:
— Ты не будешь ругаться? И ты... ты меня не бросишь?
Это наркотики. Конечно. Я вновь проявила себя бестолочью. Какую эмоцию тут выдать? Не сбегу же я с острова, несмотря на то, как громко это меня разобьет. Он хотя бы честен.
— Не брошу. Ругаться не стану, — произношу правду.
Я не закачу скандал. Просто буду собирать себя по частям и в миллионный раз обговаривать, как это плохо. Объяснять, что он справится и без пагубной привычки, ведь все вполне себе получалось до нынешнего срыва...
— У меня сегодня день рождения, — шепчет еле слышно, что тормозит кровоток, — Пожалуйста, только не уходи теперь. Это первый день рождения, который я... праздную. В котором я улыбаюсь. Благодаря тебе. Я... я постараюсь еще лучше, я тебя куда угодно свожу, что захочешь куплю. Только не уходи, Рив. Прости, что я родился. Но побудь сегодня со мной, — на последнем слове его голос понижается еще сильнее и трясется, — Умоляю.
_______________________
Вообще в этой главе должна была быть интимная сцена и гидроциклы, но слов получилось много на данном этапе, чего я не ожидала. Так что разделила. Ну и... с праздником поздравим нашего несчастного котенка? Обещаю, Рив даст ему всю любовь мира.