Границы и Грезы

Казалось бы, что после всех Американских горок с Эспеном, я не должна реагировать бурно на порядок предложений, изложенных ручкой, в виде письма. Но моя душа на взводе, а сердце превратилось в желе — я чувствую себя расплывшейся по почве и, вместе с тем, взбудораженной до боли в мышцах.

Здесь покоится столько искренности и эмоций, что меня едва ли хватает на здравый анализ. Все, что крутится в голове, — любовь, любовь, любовь. Сейчас во мне говорит не стойкая Ривер Акоста, а девушка, которая без ума от мужчины. Я не уверена, возможно ли было влюбиться в Эспена сильнее, но это то, что произошло. И ничего не поделать — сухой факт в том, что мое естество дрожит от каждого прочитанного слога.

Он хранит мою фотографию в рамке. Смотрел на меня до нашего знакомства — уже тогда чувства возникли, привязанность. Я часто думаю о том, что являюсь для мужчины какой-то второсортной игрушкой, но отныне, похоже, такие мысли будут появляться намного реже. Я его еще не знала, ни разу не видела, а он проводил со мной ночи, размышляя о том, что творится в груди. Это чрезмерно трогательно. И все же есть с чего посмеяться: он ведь помчался сразу парней предупреждать, чтобы они со мной романы не крутили. Какой же ярый собственник... только глазами успел потрогать, но в голове себе обозначил, что одному ему принадлежу.

Эспен Аберг и его суть — если выразиться коротко.

Конечно, есть и то, что меня скребет. Например, часть про Тристана. Незачем было заботиться о том, чтобы разрушить его жизнь — он этого не заслужил. Да, унизил меня, да, отверг, но мы были детьми. Конечно, с годами этот парень мужественнее не стал, однако между нами не происходило новых инцидентов. Поэтому я не рада поступку Эспена. Никакого злорадство, нулевое чувство «восторжествовавшей справедливости», потому что я не считаю, что возмездие необходимо. Мне грустно думать, что кто-то страдает из-за меня. Тристана теперь не возьмут на хорошую должность.

Но это не относится к капитану Синчу — вот здесь мудак поплатился по обоснованным причинам. Он реально натворил уйму дерьма, так что его мне ни капли не жаль. Даже смешно: с ранения в ногу. До сих пор помню, как мы с Эспеном спали, а за окном раздавались крики о пощаде. Мужчина тогда еще проснулся и нежно к себе потянул, заверив мирным, ласковым голосом:

— Все хорошо, не переживай. О'Коннор прострелил Синчу колено. Он с его дочкой заигрывал. Вот и вышвыривают с базы. Лежи, пожалуйста. Засыпай снова. Со мной.

Он говорил это так просто, словно мы беседовали о мороженном. Кто бы знал, что все случившееся — огромная подстава, отмщение за мою боль. И в ней участвовали парни... мои любимые мальчики. От этого сердце теплотой наливается — потому что они позаботились, время уделили, все за меня, на моей стороне. Я так сильно благодарна...

Это странно — не иметь семью двадцать один год, а потом обрести ее за сутки. Не ощущаю, что заслужила этих людей — солдат-то из меня, признаться, бесполезный, как мы выяснили. Я покладистая и послушная, но я не самостоятельная: Рик, Кастор и Джастин могут быстро сориентироваться без приказа капитана, а мне этому только предстоит научиться. Я юна и неопытна для нашего отряда, но они все равно меня принимают.

Вы находите и теряете — такова цикличность жизни. Я умру, если кого-то из них для меня не будет.

Это относится и к Эспену. Он борется за выживание, но мне страшно, что однажды у него руки опустятся насовсем. Где-то в глубине себя мужчина еще горит светом, у него надежда есть — я молюсь всем Богам, что у меня получится взрастить эту крупицу, заселить ей все его тело и разум. У меня же получится, верно?

Я вытираю глаза, а потом мокрые руки об одежду. Аккуратно сворачиваю письмо и помещаю в карман штанов, после чего обращаюсь взглядом к Эспену. Он смотрит на меня, похоже, не в силах прекратить — в восторге от того, что, наконец, имеет возможность зрительного контакта без препятствий. Я тоже счастлива — тому, что не все так запущено, как утверждалось. Это доказывает: из любого дерьма есть выходы. Каждый может выпутаться, если будет стараться.

Солнце взошло: неприятно палит, давит на затылок, ничуть не щадит с самого начала своего появления. Эспен почти разобрался с травой на могиле — осталось лишь убраться за камнем, а так все вычищено. Я встаю, чтобы зашагать и сесть к нему поближе. Он не ожидал такого поведения: искренне удивляется и облегчается, обвивая предплечьями мою талию и зарывая нос в шее. Я заползаю на согнутые колени, которыми мужчина стоит на земле, и вторая крепкая рука спускается, чтобы придержать меня за зад, дабы положение было удобнее. Да, для всех он — крепкий Рейдж. Для меня он — нежный и хрупкий котенок, неласканный, нелюбленный. Я возмещу все, чего ему не хватало, если он позволит.

— Ты мне не дорог, — шепчу, и мужское дыхание замирает, а в лице отражается обреченность, потому быстро добавляю то, что планировала, — Ты мне бесценен. Ты мне очень нужен. И мы со всем справимся. Все хорошо будет, хотя ты не веришь.

Эспен содрогается и прижимает меня к себе крепче, вероятно, сбитый с толку услышанным. Ему предстоит узнать, что он заслуживает любви, что любить его — не проблема. Он подтверждает, щекоча шею губами:

— Не верю, — разбито и пронзительно шепчет, — Жить совсем не хочу. Но я... я буду пробовать. Я уже пробую.

Это не угроза. Он поделился искренне, что важно. Я не поражена — чувствую принятие. Мягко киваю. Мужчина отрекался от существования фактически все свои годы, и желание просыпаться не стукнет в его голову по первому зову. Если нужно орать во все легкие, призывая счастливое будущее для Эспена, я связки сорву, но докричусь. Он еще не знает, с кем связался. Солдат Ривер Акоста просто так не сдается.

— Я знаю, мой котенок, — тихо отзываюсь, и он жмурится, притираясь к моей коже впритык, — Мы все исправим. Вместе.

— Спасибо, я люблю тебя... — напропалую бормочет, однако я прерываю.

— Но мы не встречаемся. От тебя зависит, буду я тебе подругой или девушкой. Это твой выбор: я или наркотики. Мешать не получится. Понял?

Он виновато дергает подбородком, прикрывая глаза на моем плече, с упованием поддаваясь моим пальцам в шелковистых волосах. Я примыкаю виском к его виску, неустанно наглаживая с заботой и утешением. А потом скромно смеюсь: от капризного тона.

— Подруга... мне не нравится. Ты же тогда кому-то девушкой будешь. Согласишься. Я не разрешаю.

— Я тебя и не спрошу, — дразню, подстегивая стараться все наладить, — Мы же не пара. Зачем мне советоваться?

Он хмурится до складки между бровей и отстраняется, заглядывая на лицо в приступе тотального отторжения. Такой красивый. Нельзя таким быть.

— Ты моя женщина, — произносит твердо, играя желваками, — Я твой мужчина. Мы просто пока не целуемся. Остальное не меняется. Ты со мной и только моя.

Кажется, я нашла довольно действенный способ побудить его добиваться меня вновь. Ревность — личный демон Эспена. Это слово было создано, когда он родился.

— Я помогу тебе закончить приборку, и мы пойдем завтракать, — перевожу тему, отчего он прикусывает внутреннюю сторону щеки, ведь я не согласилась с высказыванием, — Вечером вернемся, посидим снова. Когда солнце утихнет.

И, не успев мужчина ответить, я выныриваю из рук или снимаю их с себя, с целью направиться к камню, который, должно быть, обозначает местоположение головы Берти. Валюсь к скалистому срезу — мне его не поднять ни за что. Тянусь к траве, но Эспен окликает беспредельно серьезно:

— Ривер, я любому, кто рядом с тобой виться рискнет, сразу ноги оторву. Не шутка.

Я хихикаю, выдергивая осоку, крепко держась за пучки стеблей.

— Думаешь, я не смогу быть с парнем без ног? Я милосердная, в конце-то концов. Мне главное — душа.

Сдвигаюсь к месту, где убрала растительность, чтобы было удобнее вырывать лишнее за камнем. Все еще не гляжу не возмущенного собеседника.

— Значит, я лишу его души...

Из-под камня выползает змея.

— ТВОЮ МАТЬ!

Я выкатываю глаза, то ли цепенея, то ли суетясь — все, как в тумане. Эта черная хрень, длиной с мою руку, шириной с три моих пальца, шипит, резко кидается вперед и, сука, расширяет пасть, вонзая клыки в мою ладонь, пуская туда гребаный яд, отчего я кричу громче, будто из меня выдернули все органы, и отползаю, отползаю, падаю и отползаю, пока не впечатываюсь спиной во что-то твердое, пока меня не отрывают от земли. Я заливисто дышу, слезы катятся, страх подавляет и заставляет теряться, а Эспен что-то говорит, крутит меня ловко, уносит куда-то и молниеносно берет мою руку, крепко удерживая, поднося к своему рту и присасываясь к двум дырочкам от зубов. Он меня не отпускает, пачкая губы в выступившей крови, и я скулю во все горло от неадекватной боли, а потом выпадаю из мира, когда осознаю, что он откачивает яд своим ртом, без заминок, совершенно скоординировано.

— Эспен! Нет! Ты, ты, нет, ты же его проглотишь! — паникую отчаяннее, мельтеша свисающими по обе стороны от его торса ногами.

Он отрывает рот, сплевывая влево мою кровь и кислоту этой ублюдошной твари, прежде чем еще крепче сжать руку, ведь я начала ее вырывать, и пристроить губы снова. Он действует по какой-то мысленной инструкции, в которой времени для разговоров не отведено. Моя грудная клетка вздымается и опускается с ненормальной скоростью, из глаз хлещут слезы, а в черепе полный хаос.

Я боюсь змей. Я, черт возьми, боюсь их до жути и без того. Моя гребаная фобия. Единственная. Она укусила меня. Она меня там ждала, чтобы укусить. Я ей нихрена не сделала!

Мы лежали в траве, а эта дура, или дуры находились поблизости. Ползают в округе. Я в поле ни ногой. Нет. Ни за что. Больше никогда.

Так жжет. Адски. Рука набухает, она красная от алой жидкости и воспаления. Пульс громыхает в висках. Это мерзкое солнце — оно размазывает пеклом. Мне дурно. Я вообще не соображаю. Тошнит. Эспен сплевывает снова, предварительно подогнав большим пальцем кровь к месту укуса, помяв мою ладонь болезненным движением, словно не позволяя яду распространяться. Он выглядит обеспокоенным и собранным одновременно, уверяя меня о чем-то четким, нежным голосом, хотя лицо пылает тревогой. Но я не вникаю: физически не могу. Зрение теряет свет. Кромешная темнота и тишина.

***
Эспен

— Бен! — кричу, влетая в дом, чуть ли не вышибив чертову дверь, ведь она не открылась по толчку плеча, — Дай мне ключи от машины, в спальне!

Он отрывается от телека, вскидывая брови и осматривая Ривер в моей хватке. Она сознание потеряла. Секунд пять назад. У меня сейчас жизнь остановится от страха.

— Сука! — рычу, ведь он не изменил положение, хотя я успел два раза моргнуть, и спешу в комнату сам, попутно выговаривая отрывистым басом, — Ты, блять, не сказал, что тут завелись змеи. Какого хрена ты не сказал?! Их не было никогда!

Хватаю с тумбочки связку, прижимая к себе перепуганную, маленькую птичку так, как ни разу за время знакомства. Она безмятежна, а у меня руки колотятся, горло сводит. Кричала истошно. Вся побелела. Вся зареванная. Боже, забери мое гребаное сердце и растерзай его, раз так хочется, но ее-то не трогай, ее-то за что?!

Вылетаю из спальни, несусь обратно к порогу, но Бен тормозит спокойным тоном:

— Сюда неси. Поставим укол. Поселок выдал месяц назад ампулы, когда гады приползли. Я ездил в больницу, забирал себе пару штук. Ты яд откачал?

Он набирает в шприц раствор, перевернув маленькую скляночку. Стол кухонный расчистил. Я весь гневном пылаю, но девушку молниеносно отдаю, аккуратно укладывая на деревянную поверхность. Двадцать секунд. Она должна открыть глаза максимум через еще пять-десять. Пошевелиться, в себя придти. Либо очнуться, либо просто уснуть. Если не подаст нормальных признаков жизни, я тут все взорву, реанимировать кинусь.

Бен задирает футболку в районе плеча, протирает кожу спиртом и хочет иглу воткнуть, но я вырываю шприц, так как не могу доверить ничего подобного кому-либо, кроме себя и врачей. Он цокает:

— Ну куда, трясешься весь...

Ни черта я не трясусь, когда втыкаю, потому что это важно — и он затыкается при виде холодных действий с моей стороны. Комментирует по ходу, пока я осторожно ввожу лекарство под кожу.

— Как заботится, вы на него поглядите. Не думал, что доживу до этой фантастики. Что ты кого-то, после смерти Берти, больше себя бедного любить начнешь...

— Что это за змеи?! — чеканю, перебивая.

Вытаскивая иглу и прикладывая вату. Давай, Ривер, моргни наконец, не доводи меня до инфаркта.

— Гадюки Никольского. Чуть опаснее обычных, — вздыхает и подходит к ране, чтобы обработать место укуса обеззараживающим средством, что я тоже пресекаю и делаю сам, опускаясь на колени для удобства, целуя запястье, сбрызгивая пораженную область, и Бен умудряется оценить и данные жесты, — Слушай... да у тебя с ней шанс есть нормальным стать. На коленях перед женщиной — это я одобряю. Если мужчина на колени и должен вставать, то только перед своей королевой. Я тебя даже зауважал немного... — я вспоминаю, что надо оставить руку в полном покое, наложить шину, и мечусь взглядом в поиске чего-то подходящего, — У меня была Клара, я ее любил... люблю, но все так сложилось, жизнь — она такая...

— Бен, завали! Шину чем наложить — этим займись!

Ривер тихо стонет, ворочая головой, пытаясь открыть усталые веки. Слава Богу.

Я вскакиваю, подходя к концу стола, опуская губы к щекам, придерживая плечи руками, чтобы она не дернулась. Целую мягко. Не могу не целовать. Пульс хреначит до сих пор, угомониться не получается.

Я так не пугался с подросткового возраста, клянусь.

— Все хорошо, — нашептываю, поглаживая по голове, — Все хорошо, моя маленькая. Я тебя люблю, моя хорошая.

Ее ресницы распахиваются, глаза судорожно бросаются из стороны в сторону, рот приоткрывается, и я обещаю снова, придерживая за щеку:

— Все в порядке. Да, укусили...

— Эспен, — тараторит в стрессе, но, к счастью, не реагирует бурно телом, все понимает, — Эспен...

— Лежи, пожалуйста. Я рядом, — объясняю, бесцельно примыкая губами к уголкам губ, к щекам, — Укол поставили. Обработали все. Тебе важно сохранять ровное положение, понимаешь, моя девочка? Послушайся меня, чтобы я мог побыстрее найти больницу. Пожалуйста.

Она часто моргает, пытаясь не плакать, и стойко бормочет:

— Я в порядке. Не нужна больница. Не переживай...

— Ривер, твой мужчина сказал тебе, что делать. Не перечь ему в таких вопросах, — предупреждаю, глаза в глаза, и девушка прикрывает свои, слабо кивая, ведь спорить со мной бесполезно.

— Умница. Я рядом. Далеко не ухожу, — инструктирую, целуя в макушку, перед тем, как оттащить себя за телефоном.

Потом я вернусь и найду эту ползучую гадину, чтобы выпотрошить. Гребаная тварь.

— Ты с ума не сходи, — окликает Бен, накладывая шину, за чем Рив наблюдает с недоверием, — Все уже. Оказана помощь. До поселка минут сорок на машине, но больница сказала к ним гнать в крайнем случае...

— Я не повезу ее в поселок. Вызову вертолет. Слетаем в хорошую клинику.

Что Ривер, что Бен затихают. Будто я придурошный, сказал что-то немыслимое. Но шутки не было. Абсолютно серьезно: она получит полное обследование. Еще не хватало, чтобы эта гадюка была заражена какими-то болячками. Потом у Ривер рука отнимется, паралич произойдет. Я что, кретин? Забить обязан? На самотек пустить? Уложить ее в кровать и тупо надеяться, что все будет точно хорошо? С какой, черт подери, стати?!

Закрываюсь в спальне и звоню знакомому в ближайшем аэропорту. Он говорит, что вертолеты заняты. Я отвечаю, что заплачу с пятью нолями, и мне обещают, что транспорт организован. Кидаю нашу геопозицию. Получаю СМС: «Приняли. Пятнадцать минут». Ищу больницу с вертолетной площадкой. Договариваюсь о посадке, объясняю ситуацию. В итоге вопрос решается довольно быстро. Когда выхожу из комнаты, Бен пялится на меня, как на полоумного, дымя сигаретой. Я натягиваю балаклаву, предварительно поменяв в комнате домашние шмотки на уличные. Ривер заторможенно произносит:

— Эм... ты же, ну.... это юмор, так?...

Она вылупляется, когда издалека слышатся лопасти вертушки. Бен тоже в шоке: губы поджимает в каком-то абсурде и голову вешает, дабы смех подавить.

Что я, мать вашу, делаю такого необычного? Почему все в ступоре?

— Конечно не юмор. Ты ранена, — сержусь, скидывая в спортивную сумку наши паспорта, телефоны, кошелек и дополнительную одежду на всякий случай.

— О, да, она ранена, — хохочет Бен, подчеркивая, что я говорю про укус, как про пулевое в сердце.

Ривер неизменно в исступлении. В целом, я понимаю, что может крутиться в ее голове: «Я на столе, как завтрак, а мой котенок вызвал вертолет». Надеюсь, она правда называет меня своим котенком даже в мыслях.

— Прилетим через пару дней, — игнорирую насмешку Бена сквозь зубы.

Закидываю сумку на плечо и подхожу к девушке, робко прижимая к груди вновь, побуждая тонким ногам обвиться вокруг торса.

— Рукой лишний раз не шевели, — приказываю, целуя в щеку, — Минут двадцать, и врачи посмотрят.

Ривер выдыхает через нос, прижимаясь к моей шее носом, лепеча туда:

— С тобой ведь никогда скучно не бывает, да?...

Я залезаю в кроссовки и присаживаюсь, чтобы захватить обувь девушки. Вертолет шумит слишком громко, оповещая о посадке поблизости. Выхожу на жаркую улицу и озираюсь, мигом находя черный транспорт. Всегда так — заплати нормально, с тобой по-человечески, все как надо сделают, не лениво. Остается пройти метров триста: молодой пилот спрыгивает с места летчика и открывает нам дверь, забирая сумку в качестве помощи. Я погружаю Рив внутрь: она ошарашено осматривается, пока застегиваю перекрестные ремни безопасности и цепляю наушники. Когда с делом покончено, пилот жмет мне руку. Он секундно стопорится на неровности кожи, цепляясь за обилие шрамов — мое горло пересыхает. Мужчина сразу отвлекается, спрашивая о точке прибытия, и я отвечаю, но думаю о том, как поджилки сворачиваются. Ненавижу, когда они делают это. Глядят с сочувствием. Либо как на больного, прокаженного. Да, я делаю с собой такие вещи, но как их касается подобная тема? Почему им не плевать? Зачем акценты расставлять? Сажусь рядом с Рив, обойдя вертолет, и достаю худи из рюкзака, чтобы скрыть хотя бы запястья и предплечья. Без разницы, что жарко. Это лучше, чем быть объектом внимания.

О'Коннор унижает меня за увечья. Ему врачи с госпиталя докладывают, когда медосмотр прохожу. Называет периодически тряпкой, не мужиком. Я в курсе, что это правда. Но можно не вслух.

Ривер не смеется. Она понимает. Принимает, как данность, не косится с презрением. Хотя, очевидно, жалеет — от этого плохо. Что бы я ни сделал, отметины не исчезнут. Они всегда будут напоминать ей, с каким ничтожеством она встречается. Всегда.

— Как твое самочувствие? — натягиваю наушники с микрофоном, по которым уже соединена связь.

Она приподнимает плечи, неброско кивая.

— Нормально. Просто... не стоило делать все это. Мне очень неловко. Очень.

Я мотаю подбородком и переплетаю пальцы с ее пальцами не травмированной руки. Девушка смотрит на наши скрепленные ладони и чуть успокаивается. Вертолет тем временем отрывается от земли.

— Несложно ведь. А если и сложно было бы, не имеет значения, все равно бы организовал. Я же говорю... что твой мужчина. Люблю и забочусь. Переживаю.

Она вкатывает губы в рот. Думает. Лицо не такое бледное. С виду все действительно лучше. Но укус воспален. Кровит. Я замечаю, смотря на повязку, где образовался алый оттенок. Все правильно делаю. Пусть меня толпа обзовет ненормальным — ничего не изменю. Это не доказательство того, что я умею лишь на обочине высаживать. Не показуха, не демонстрация. Если она мне скажет, что ни за что не вернется, повесит на нас статус «друзья навсегда», я поступлю точно так же.

— Спасибо, — тихо проговаривает, — Я просто никогда не смогу воспринимать это, как должное. Я ценю. Но, конечно, считаю тебя сумасшедшим.

Я бы хотел, чтобы она не стеснялась брать мои деньги. Не тратил их ни на что, кроме покупки машины, базовых вещей и... кокаина, к несчастью. Работал последние шесть лет, выполнял дополнительные заказы на убийства — по пять трупов в неделю. Плюс зарплата с базы. Плюс зарплата с тату.студии. Купюры копятся и копятся, лежат навалом. Я Ривер прямо заявляю, чтобы она себе предприятие или завод какой выбрала — нет, не воспринимает. Странная. На мармелад реагирует смущением. Пальцем ни за что не ткнет на желаемое. Не дает языком ласкать, пока завтракает. И в поле не соглашается сесть мне на лицо. Говорю же: мне не понять.

Вертолет набирает высоту. Под нами расстилаются леса, а вскоре — города. Ривер наблюдает за этим, как завороженная. Я наблюдаю за ней. Теперь хоть знаю, что ей нравятся такие полеты. Еще организую — только по хорошему поводу. Пока отпуск идет, есть возможность...

Я с Берти обязан быть. Скучаю по ней. Она скучает по мне. Мы друг друга любим. Это нечестно, если я ее покинул сегодня? Но мог я разве иначе? Вероятно, сестра бы злилась... расстроилась. Я не хочу блуждать в размышлениях о том, что змея — долбанная весточка из под земли. Берти была ревнивой на внимание, и ей не нравится, что я провожу так много часов с Рив. А тут я девушку прямо рядом с могилой обнимал, радоваться посмел — о чем вообще думал? Но Берти... это же моя Берти. Она самая прелестная, добрая и милая. Она бы ни за что не причинила вред Ривер. Может быть, только мне...

Десятки картинок застилают зрение. Я трясу башкой, чтобы они исчезли.

«— Берти, позволишь обнять?...

— Отвали, уродец!»

Нет, неправда. Такого не было. Было по-другому.

«— Да. Я люблю тебя, Эспен. Люблю, когда обнимаешь».

Вот так. Исключительно так. Родители меня ненавидели. Но кто-то грел. Кто-то же грел. Не настолько же все печально. Я ее защищал. И меня защищали. Я не один был.

«— Берти, я тебе поделку сделал. Тут... рисовать не получается, поэтому я, ну... вот, посмотри сама. Я очень старался. С днем рождения, — со страхом произношу, протягивая деревянный брелок в виде сердечка».

Она его не выкинула тогда мне в лицо. Точно нет. Приняла, от счастья засветилась и шептала, как ей приятно. А я смущался. Хорошо все было.

Она бы не осудила за то, что уехал. Она понимает. Это не значит, что я от нее отказываюсь. Я приеду. Посплю с ней, на траве вырванной. Поговорю. Я не бросаю. Так стыдно. Берти ждёт круглый год мой отпуск, снится мне, зовет, плачет, говорит, что ей там холодно одной, страшно. Мне без нее тоже холодно и страшно. Однако с Ривер... это проходит. Немного.

Вертолет приземляется на крыше городской больницы, где нас встречает пара работников. Когда заношу девушку в белоснежное современное здание, ее забирают на различные обследования. Я стою в коридоре, прислонившись к стене, и получаю холодные потоки от кондиционера под потолком. В памяти воссоздаются строчки, которые я тихо напевал или читал Берти, когда выступали звезды. Сам сочинял: бред всякий. Чтобы ее отвлечь, развеселить.

***
Все уснули наконец.
Мы втроем гуляем:
Ты да я, ночной скворец.
По полю петляем.

Тьма дает свободу.
Нас никто не тронет.
Страшно на восходе?
Он потом утонет.

Хочешь вместе танцевать?
Дай скорее руку.
Будем весело скакать.
Главное — без звука.

Или песню прошепчу. 
Папа вдруг услышит?
Ты не бойся, защищу!
Только будь поближе.

Я построю нам дворец,
И не будет страшно.
Ты да я, ночной скворец.
Вместе мы отважны.

Пусть нам птица в небесах
Путь скорей укажет.
Мы помчимся впопыхах,
Пока свет не ляжет.

Она неизменно молчала. А потом мы лежали в траве, страшась того, что солнце готовится к подъему. Дворец я ей не построил: не успел. Не спас, не догадался. Подвел. И сейчас со мной случилось хорошее, а с ней никогда уже не случится. Справедливо ли это? Я не заслужил улыбаться и смеяться, если она больше не улыбнется.

И что я делаю с этим обретенным теплом? Разрушаю. Выкидываю на трассе. Чтобы потом опять корить себя за ошибки. Я люблю Ривер. Я люблю Берти. Почему мне нужно выбирать? Остаться в прошлом или пойти в будущее. Завис на пунктирной линии посередине и остолбенел. Да, я могу шагать с Рив, но тогда мне нужно перестать убиваться по сестре. У меня не получится. Я по ней скучаю. Невозможно скучаю.

Протираю застекляневшие глаза и сажусь на синий пуфик, вешая голову. Все свои гребаные извилины напрягаю — рабочих, из-за наркотиков, осталось не так уж и много. Боже, блять, Эспен, давай, думай, ты же обещал ей измениться.

Хорошо. Ладно. Берти не вернуть. А Ривер рядом. И я не хочу доводить до того, что потом и Ривер не будет со мной. Значит, нужно взять себя в руки, зубы стиснуть и бороться за свою силу отпустить былое...

Уши опять заполоняет слезный голос.

«— Ты меня отпустишь? Просто перестанешь обо мне думать? С ней будешь счастливым? С курсанткой этой? А я?».

Нет, она не просто курсантка. Она — моя любимая женщина, Берти. Почему ты мне счастья не желаешь? Я бы тебе желал. Если бы мы поменялись местами, о чем я грежу, то пытался бы донести до тебя, что ты должна забыть и двигаться вперед. За что ты...

— Эспен, — произносит любимый голос, и я дергаюсь, поднимая голову, скользя взглядом по тонким ногам, что стоят напротив меня.

— Ты в порядке? Что сказали? Все проверили? — спешно выясняю, вставая, чтобы принять ее в свои руки.

Так хорошо, когда она рядом, когда впритык.

Однако мои брови изгибаются в хмурости, когда Рив неожиданно упирается в меня рукой, мягко подталкивая сесть обратно. Я путаюсь, но поддаюсь. Она вновь помещается между расставленных ног и оглядывается по сторонам, прежде чем склоняться к уху — вот, в чем дело. Разница в росте. Ей нужно сказать что-то лишь мне, уединенно, а на носках не дотянуться. Сердце сжимается при страхе за то, что анализы показали какую-то хрень, что девушка сильно пострадала. Я ведь реально когда-то стану с ней седым. Дурочка. Напугала поведением до боли. А говорит вещи, от которых давлюсь смехом.

— Эспен, — шепчет крайне деликатно, — Кажется, они нас обманывают. Приняли меня за тупую сучку богатенького папочки, одна медсестра другой так и шепнула: «Хороша жизнь с папиком, нам бы так». Увидели этот вертолет, и все. Цену накрутили. Говорят, что обследование обошлось в пять тысяч долларов! И что я полностью здорова, но нужна палата на сутки на всякий случай, а стоит она еще пять тысяч дополнительно!

Я сейчас умру. Черт возьми, что за чудо мне досталось...

Кое-как принимаю шокированное выражение, максимально негодующее, и смотрю на нее с возмущением, шепча тем же таинственным тоном:

— Правда? Какие бешенные бабки, вот наглости хватает!

Десять тысяч... ей дурно от десяти тысяч. На моих картах где-то восемьсот миллионов. Пожалуй, не стоит это когда-либо упоминать. Последнее, к чему я стремлюсь — чтобы она испугалась денег. А Ривер выглядит именно как та, кто в обморок свалится от такой суммы. Она инициативно кивает, лепеча:

— Ага, да, да. Еще и говорят, что палата специальная, как раз для тех, кто от укуса змеи пострадал. Представляешь?

Я мотаю головой, продолжая подыгрывать, потому что мне интересно, к чему именно ведет это невинное создание передо мной.

— Ахренеть просто. И что предлагаешь?

Она закусывает пухлую губу и осматривается вновь, прежде чем наклониться ближе и произнести:

— Давай сбежим. Не заплатим. Они же меня только посмотрели. Ты и без того за вертолет потратился.

Я так сильно ее люблю.

И в этот момент осознаю: нет, надо уходить от терзаний по Берти. Бессмыслица — вечно в этом ворохе существовать, когда с тобой есть живой и прекрасный человек. Тепло и свет мне дает, а я отказываюсь и льдом обдаю. Вероятно, лучше рискнуть, чем сидеть ровно и думать, что все равно бы не удалось.

Какие непривычные мысли... обычно мой мозг заполняла тяга купить порошок, а потом резать себя вдоль и поперек. Что-то позитивное — незнакомо и чуждо. Я чувствую себя неуютно, не в своей тарелке. Но что, если когда-то это превратится в норму? Мечтать, строить планы, иметь достойные цели, смеяться и улыбаться — все, как у людей. Что, если я не совсем безнадежен?

Позади Ривер, вдоволь коридора, проходят две дамы: громко обсуждают недавний викенд на гидроциклах.

Гидроциклы...

Звучит хорошо. Разве что кататься на одном будем, чтобы девушка руку не напрягала. И только при условии, что ее состояние будет прекрасным к утру. Надеюсь, ей понравится... я просто хочу, чтобы она отдохнула. Не все же ей со мной возиться.

— Эспен, бежим? — поторапливает, боязливо озираясь на двери, из которых недавно вышла.

Я вздыхаю, заземляя поцелуй на розовой щеке, и аккуратно подхватываю Рив на руки, дразня беспредельно ласково:

— Бежим. Оплачивать. А потом лежать в палате. Не волнуйся, медсестры не ошиблись: у твоего папочки есть деньги.

______________________
От автора

Про стихотворение: очевидно, что Эспен сочинял его в одиночку, и в поле он был один в эти моменты. Берти с ним не ходила. Но психика его смягчает ситуацию, подкидывает картинки того, что он лежал в ночи вместе с сестрой, что с ним была родная душа, что он был нужен.
Рина Честная очень вас любит и благодарит за комменты и звездочки!!