Глава 36
Жаркая местность окружает нас уже как часов пять. Эспен арендовал машину, и мы молчали большую часть пути. Пока он не заехал в город, где тормознул у магазина яблочной техники. Я вскинула бровь, когда мужчина обошел авто и открыл мою дверь, пробормотав:
— Пойдем. Ты выберешь себе. Я в прошлый раз сам, но это неправильно. Твое мнение важнее всего.
О как мы заговорили.
Заглаживание вины через подарки: его стиль. Но не мой. Я не хочу получать новый телефончик в качестве извинений. Мол потратился — и забыли об инциденте. Это ужасно, о чем я ему и сообщила. Эспен кинулся отнекиваться:
— Конечно не так. Рив, я иначе буду шанса добиваться: через поступки, поведение. Я не знаю как — говорил. Но я пообщаюсь с чатом GPT... надеюсь, он поможет. А тебе телефон нужен, раз сломан...
— Я отнесу его в ремонт, — не торопилась выходить на улицу, — Так делают, Эспен. Те, у кого финансы ограничены. То есть большая часть населения. И это нормально.
— У тебя не ограничены, — он замотал головой, — Мои карты — твои карты. Это пустяк. На них даже цифра не поменяется с виду. Пожалуйста. Позволь мне быть для тебя мужчиной... хотя бы в этом аспекте. Позволь, Ривер.
Ладно. Я теперь крутая. Зовите меня Ривер-богачкой.
Поверили, да? Конечно шучу. Мне стыдно. Тем не менее я сочла, что в целом то и заслужила, так? И меня не привлекает идея быть совсем без связи. Поэтому неуверенно спрыгнула с сиденья, к асфальту, который плавился. Солнце ударило в лоб. Эспену тоже было потно: мы не по погоде одеты. К тому же его ломка не исчезла чудодейственным образом. И все равно: он выглядел воодушевленным моим согласием. Шел под боком и лепетал:
— А наушники? У тебя есть хорошие? Ты себе и их посмотри. И чехол. А ноутбук хочешь? Макбук. Возьми. Все что угодно бери, сколько пожелаешь. Спасибо, большое спасибо, я тебя люблю.
Я приложила ладонь к нагретой голове, чуть ли не пуская пар из ушей: потому что он полнейший кретин, каких днем с огнем не сыщешь. Город небольшой, но «дорогой» - шикарная инфраструктура, с бутиками и Бентли на каждом углу. Потому и стеклянные двери, которые он толкнул, открылись так мягко, будто миллионеров раздражает любой скрип.
Кондиционеры обдули ошпаренную зноем кожу, белое просторное вылизанное помещение показало собой столики с гаджетами. Консультанты налетели, как мухи — Эспен обозначил, что беспокоить нас не нужно. Так что я впервые расхаживала по магазину Apple, к тому же не как турист, а как покупатель. Стеснялась, но все же взяла в руки предпоследнюю модель глубокого и мягкого одновременно синего цвета. А потом розового. Мужчина засуетился шепотом:
— Если и тот, и другой нравится, определиться не можешь, то возьми два. Будешь по настроению...
— Эспен, заткнись, умоляю, — прошипела я, утомленная цирком.
Он покорно сомкнул губы, виновато кивнув. Я остановилась на первом приглянувшемся. Хриплый голос давил на терабайт памяти, но я пресекла:
— Ты сказал, что мое мнение важнее всего?
— Да, но...
— У этого нет никаких «но». Мое мнение — двести пятьдесят шесть гигабайтов. Либо прислушивайся, либо ухожу.
Ну, мы не ушли: угроза конкретно его напугала. Вежливо подбивал на наушники. Я пожевала губу и поддалась, ведь действительно давно их хотела. Разве что попросила помочь с моделью и выбором, обозначив, что мне нужны большие, а не те, что вставляются в уши — дабы бегать в них удобно было. Мужчина, как голодный пес, вот-вот бы обслюнявился от выданной косточки, поспешил к стенду, показывая несколько моделей. Я робко перекатывалась с пятки на носок, изучая предложенное, и, потрогав все варианты, выбрала понравившийся. Только на кассе узнала, что они стоят три с половиной тысячи долларов.
Какой ужас.
В машине распаковала подарок. Эспен настроил все по красоте. Я сощурилась:
— Что, даже не спросишь, как разбила прошлый?
Он пожал плечом.
— Уронила. Случайно или от злости. Ты хоть сколько роняй — за новым будем ездить, еженедельно. Ты главное... ты езди со мной.
Эспен имел в виду «не уходи от меня». И это так чертовски злило, потому что он предпринимает практически все, чтобы я бросила его, бросает меня сам, а потом скулит об обратном. Но выкладывать это накануне дня смерти Берти — кощунство. Поэтому я прислонилась виском к сиденью и предпочла пропустить свои едкие комментарии. Пялилась на одинаковые желтые поля колосьев — здесь очень много сельскохозяйственной деятельности. То картошка посажена, то рожь. Встречаются малюсенькие деревушки, нередко тракторы. Атмосфера на родной Аппель и близко не похожа, хотя что там, что тут температура воздуха шпарит. Покидать авто с кондиционером — отстойная затея. Я знала, что от этого не сбежать, а потому анализировала хаос, пока не пришлось выйти наружу, где мозг расплавится и придет в негодность.
Хотел ли он выкидывать меня там? Или им управляла ломка? Конечно, до конца он себе отчет не отдавал, и все же: Эспен прекрасно знал что творит. Так значит, пора признать, что в моментах он попросту искренне забивает на меня? Я его даже мужчиной называть не могу. Нет, по половому признаку получится. А вот если говорить про другое...
Так не поступают с женщинами. Нормальные мужчины так себя не ведут. Я будто вижу не взрослого человека, а юношу, который унять капризы не в силах. Ему сложно и ужасно, я не утверждаю, что это возьмет и пройдет по щелчку пальцев. Но я утверждаю, что ключ к исцелению — работа над собой. Эспен, очевидно, работать не особо любит. Один день покачал пресс, дабы не сорваться. Следующие четыре дня ничего не предпринял, кроме манипуляций и истерик. Возможно, кто-то скажет, что я слишком строга к нему. А по-моему, черт возьми, я слишком мягка. Мое нежное поведение лишь потакает его выходкам — можно что угодно сделать, а тебя все равно погладят. Но как с ним быть тверже? Эспена жалко. Он натерпелся, полжизни провел с извергами. Я хочу, чтобы ему со мной было мирно. Не являться той, кто отчитывает и ругает — я же не няня в конце то концов.
У меня нет образования и навыков в такой отрасли. Я не психолог, не психиатр, не нарколог. Если так и будет продолжаться — я борюсь, а он отмахивается, — то через пару месяцев рядом с ним дорожку за дорожкой буду выстраивать. Я не из железа. Я обычная Ривер. И я тоже хочу крепкое плечо.
Я все еще пытаюсь понять, нормально ли в его голове проворачивать это — высаживать на трассе, а потом внаглую ронять легкие извинения. Он такой, потому что считает меня терпилой, или потому, что не знает, как быть другим?
Если честно, единственное оправдание его поведению — размышлять об инциденте в определенном ключе. Я направляю себя в сторону того, что это сравнимо с тем, когда вы показываете человеку книгу на незнакомом языке, и ожидаете чудо: будто он вникнет в написанное с первого прочтения. Нужны уроки и практика, помощник. Выдайте мне египетские иероглифы — что произойдет? Там будет написано пойти и совершить жертвоприношение, а я подумаю, что нужно построить мини-пирамидку Хеопса. Вот и Эспен так.
Город давно остался позади. До точки высадки, как я и упомянула ранее, мы едем безмолвно, на протяжении пяти часов. Асфальта нет: ухабы и кочки из сухого торфа. Спасибо плотному спортивному лифчику — если бы не он, то моя грудь бы постоянно подпрыгивала. И шоу программа не отвлекла бы Эспена, как раньше: километры растворяются под колесами Джипа, приближая нас к тому месту, где когда-то растворилась жизнь маленькой девочки, отчего капитан совсем затих.
Противостоять катастрофе, а не становиться катастрофой — не его привычка. Он полагает, что от этого нет таблетки и спасения. Что то, как он чувствует себя на протяжении тринадцати лет — никогда не изменится. Эспен или Рейдж выбрал для себя наркотики, а другие варианты отсеял. И, если потребуется не просто указать ему на десятки иных путей, а ткнуть в них прямо носом, то моя рука наготове. Я собираюсь дотолкать его до психолога как минимум, когда мы вернемся домой. Да, будет нелегко, но бездействовать хуже. Мое присутствие не особо выручает его, что очевидно, было бы странно, будь оно иначе — я бы сочла себя супервумен. Но мое присутствие означает, что бороться с бедой теперь чуточку проще. Мы вытащим его. Мы его спасем. Подводя итог, возможно, на Эспена подействует аргумент о сестре. Берти не хотела бы, что бы он страдал. Исходя из описания, она безумно светлый и добрый ребенок. Ей было бы больно узнать, как брат себя губит.
Я не в курсе, насколько на самом деле терниста тропа его выздоровления, но мы ее пройдем во что бы то ни стало. Надо будет — на спине поволоку. Достал. Ни черта я не сдамся, дабы этот засранец прекратил наконец превращать свое тело в слойку с вишней, используя лезвия.
Как бы я не гневалась на него, рациональная часть мозга велит не быть озлобленной девчонкой. По крайней мере не в эти дни. Он должен увидеть и осознать, что больше не одинок. Цель моей поездки прежде всего — показать ему, что в жизни что-то меняется, и меняется к лучшему. Год назад он ехал сюда под кокаином. Сегодня он здесь с кем-то любящим и живым. Я слепо надеюсь, что моя компания приносит Эспену хотя бы намек на трость, которой он имеет право воспользоваться, если подкосятся ноги.
Дорога сужается, а впереди вырисовывается деревянный домик. Я поворачиваю голову к Эспену, который подавленно произносит:
— Тут живет Бен. Мы будем спать у него: он выделит комнату. Я не предупреждал... прости.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, снова пялясь в лобовое. Жилище виднеется отчетливее, а через минуту мы глушим двигатель около него. Один этаж. Ухоженная постройка: она бы вполне подходила для фотокарточки в словарике, под определением «настоящая деревенская изба». Крыша треугольная, из сруба. Зеленые ставни на окнах. И за тысячу верст почти ни единой души. Где-то в пяти километрах едва уловимы бревна соседского пристанища — на этом все.
Я до сих пор не знаю, как отношусь к Бену. Да, он дал Эспену образование и работу, но не правильнее было бы отправить мальчика к специалистам? Или я наивная? В их реалиях психологи не водятся?
— С ним здороваться воинским приветствием или гражданским? — выясняю без напора, отстегивая ремень безопасности.
Старики — те еще привереды. Им не угодишь. А я не хочу быть неугодной с порога: мне хватает ненависти Эспена.
— С ним лучше не болтать, — неуютно отвечает, отчего хмурюсь, — Нелюдимый. Плюс недоволен будет, что ты посвящена в нюансы. Поэтому, — сглатывает, подбирая выражения, — Спокойно кивни и не стремись к диалогам приличия. Молчи.
Какой подарок.
— Ты говорил, что он подсказал тебе однажды и посмеялся, — вспоминаю, и Эспен понимает о чем, морщась, — Я представляла его... добрым?
Он вешает нос, совершенно пусто смотря себе в ноги, перед тем как зашептать:
— Ты всегда такая: во всем сперва хорошее увидишь. Потому что сама хорошая, — прикрывает глаза, тогда как я своими обвожу его скрытый профиль в смятении, — Он много раз был свидетелем слез Берти, слышал, как нас из бани горячей не выпускали, как я дверь выламывать пытался, на помощь звал, — по коже бегут колючие мурашки, — Не вмешался. К себе уходил, запирался. Посмеяться мог с мелочей, но редко. Война измотала, я говорил. И он терпеть не может инфантильных парней вроде меня.
Ага, хорошо. Простите, а есть ли, черт возьми, хоть кто-то понимающий и чуткий по отношению к этому котенку? Ну вот хоть один человек? Фог, разве что — но он ведь не рядом с Эспеном в тяжелый период. У меня сердце вот-вот треснет, хотя куда уж громче.
— Ладно, — слабо киваю, — Заткнусь.
Эспен скрепит челюстью: ему не нравится, что мне с каким-то мужиком надобно за речью следить. Потому заверяет:
— Я тебя никому в обиду не дам. Сам обижаю, понимаю, — тон тихий и зажатый, — Но я перестану. А другие в целом не посмеют.
Добей меня наконец. Я тебя чуть-ли не прощаю за все грехи от таких пронзительных фраз.
Здесь не лжет: от Синча спас, из бара забрал, чтобы не изнасиловали. О'Коннору в рожу заехал кулаком, потому что тот меня на задание отвратное отправлял. Защитил в ситуации с Хансом. Локаба из снайперки застрелил. В этом Эспен хорош: не поспоришь.
Мы выходим на улицу, мигом кривясь от солнца и жара. Эспен вытаскивает спортивную сумку с заднего сиденья, пока я неловко мнусь на постриженной зеленой траве. Оглядываюсь. За домом поле размашистое: краев не видно. За спиной густой лес из берез и лип. Примерно так и представляла пейзажи. И мне здесь не по себе. Небезопасно. Потому что в мельчайших деталях знаю, какой ужас творился в душных просторах.
Шагаем к деревянной оградке деревянного забора, калитка которого на металическом шпингалете. Я замираю, когда Эспен неожиданно обхватывает мое запястье нежным жестом и поворачивает к себе, создавая зрительный контакт. В нем уязвимость и страх, а причиной служит шаткий вопрос:
— Мы... мы расстались, получается? Мне... нельзя представить тебя ему, как мою девушку?
Я почти падаю замертво от разбитого, скромного голоса: и он не манипулирует, это вопрос без фальши, потерянный. Проволока вставляется прямо в вены, раня плоть — мне больно. Больно от того, что я отвечаю:
— Тебе нельзя, — он перестает дышать, коренное несчастье заполняет унции тела, и я объясняю, — Я тебя не бросаю в глобальном плане: обещала быть рядом. Но нет, мы не встречаемся. Больше нет.
Вот как добьется шанса — так посмотрим. Воспитывать приходится. С ним по другому невозможно: приструнишь — сразу шелковый, ходит по струнке смирно. Даже сейчас: покорно дергает подбородком, приподнимая плечи.
— Я буду очень стараться. Я по тебе скучаю.
Ривер, не забывай, что болтун он отличный, но доказывать — не его конек.
Я убираю запястье, потирая кожу пальцами, ведь она, как и душа, тоже скулит от тоски. Эспен просовывает руку в расстояние между досками и открывает защелку автоматическим движением, наизусть, толкая калитку и пропуская нас на участок. На двух палках, воткнутых в землю, натянута веревка — это сушилка, где висят клетчатые трусы-семейники и пара белых маек. Не говорите мне, что все военные с возрастом меняют боксеры на это. Я не вынесу лицезреть Эспена в них через лет тридцать — умру со смеху.
Он стучит в дверь и словно сражается за то, чтобы не посмотреть влево. Я делаю это за него — ничего, кроме пустыря. Без сомнений, там раньше стоял их дом, но сейчас на месте сожженного фундамента выросла осока.
Мое нутро сжимается, а ворох мыслей разлетается, когда дверь резко отворяется, демонстрируя собой высокого мужчину в тех же старых семейниках и майке. Он коротко пострижен, волосы седые, здоровый и высокий, а главное — недовольный. Смотрит на Эспена и практически выплевывает с презрением:
— До сих пор свою ублюдскую маску не снял? Позорище. Жара на улице, а ты как клоун.
Я вскидываю брови, наполняясь жгучими спазмами протеста, и перевожу взгляд на капитана — он робко отвел голову в сторону. Ему стыдно?... кошмарно стыдно. Будто беззащитного зверенка ткнули мордочкой в то, где он бессилен.
И я в курсе, что мне велели молчать, но я не позволю унижать Эспена кому-либо. Этот урод что, напрочь обнаглел?
— Он хотя бы не в обрыганных трусах с дыркой — вот это на самом деле клоунизм, — надменно подмечаю.
Оба мужчины переводят внимание на меня: с разными эмоциями. Эспен хлопает своими длинными ресницами, в волнении от того, что его защитили. Бен принимает пассивное выражение лица, изучая меня сверху вниз, после чего цедит:
— Это кто такая?
О, спасибо, что не заметил меня до этого! Я же муравей, по-сравнению с вашим ростом, ну да!
— Это... — заминается Эспен.
— Его девушка, — скрещиваю руки на груди, четко отзываясь, и мужчины удивляются, — Лейтенант Ривер Акоста. Пустите нас, либо уже выгоните. Хватит торчать на пороге.
Я обязательно скажу Эспену, что это не то, что я имела в виду. Теперь то понимаю, почему он так переживал, как представить меня. Ему хотелось показать, что хоть в чем-то он преуспел — не из плохих побуждений. Бен во всем упрекает. Как моя мать. Я ведь тоже желаю ей доказать свою значимость — нет в этом ничего зазорного.
И я ожидаю чего угодно, кроме этого — смеха. Военный в отставке растягивается в улыбке и хохочет, кивая тупой башкой.
— Ладно, хоть кто-то в вашей паре с яйцами, мне нравится, — стирает слезинки в уголках морщинистых глаз, — Заходите. Голодные? Накормлю.
Я скоро начну стрелять.
Выпускаю воздух через нос и успокаиваюсь, игнорируя благодарные глаза Эспена. В доме обдувает ветерок. Я шокирована и счастлива. Бен сюда поставил кондиционер — висит под потолком, работает на полную мощность. Капельки пота на лбу становятся холодными. Стаскиваю кроссовки и неловко слушаю инструкцию:
— За стол садитесь. Сварганю че-нить.
Хозяин дома скрывается за одной из четырех дверей, петли которых поскрипывают. Главная комната большая — здесь телевизор, диван большой, обеденная зона. Ковры на полу узорчатые. Интерьер прошлого — прямо как в квартире моих родителей. Не хватает картины с мишками в сосновом лесу на стене.
— Я не тупой, я понимаю, что мы не вместе, если что, — шепчет Эспен, переполненный противоречивыми чувствами, и я задираю к нему взгляд, — Спасибо, что сказала так... но ты не должна была.
Я играюсь пальцами с нижней губой и отвечаю уставшее:
— В этом суть: заботиться и оберегать. Так люди делают, когда держатся друг за друга.
Он разорвал мое сердце через пару секунд, как только мы расположились за деревянным столом, прикасаясь коленями.
— Мне намного лучше, чем было. Намного безопаснее. Никогда не знал, что такое «дом», о чем люди говорят, используя это слово. Но с тобой... с тобой я постепенно понимаю.
Я не успеваю переварить это высказывание, как он добавляет следующее, заламывая себе фаланги под свисающей клеенчатой скатертью:
— И я начну читать книги по здоровым отношениям. Я хочу, чтобы ты со мной тоже чувствовала «дом»... если это вообще возможно.
Мы здесь из-за Берти, и это история про Эспена, а не про нас. Я расстроена его поведением, но я могу отложить эту эмоцию. Ему не нужно думать о том, как исправить ошибки, конкретно здесь.
— Эспен, — бормочу, пока он дышит чуть чаще, как под прессом совести, — Я рада, что ты размышляешь об этом, и я мечтаю, чтобы ты не только говорил, но и делал, не бросал слова на ветер. Но не бери на себя слишком много. Давай мы попробуем прожить эти дни чуть иначе, чем ты проживал их обычно. Будем концентрироваться на этом. А потом обсудим нас, когда уедем.
Он недоверчиво косится на меня, уточняя с малой дрожью, как дитя:
— Чуть иначе?
— Да, — аккуратно объясняю, — Не закрывайся от меня. Говори со мной. Рассказывай что чувствуешь, не держи в себе. Ты не одинок. Все это можно переносить не так, как ты переносишь. Без наркотиков. Опираться на что-то нормальное.
Он хмурится, так и не отвечая — Бен выносит яичницу и хлеб с маслом. Хотя я не уверена, что он бы ответил, если бы мужчина не вмешался. То, что я толкую ему — слепое пятно, неизведанная зона. Нестандартные вещи, выходящие за рамки разумного, их стоит обмозговать тщательнее.
Мы занимаемся пищей — не очень-то вкусной, однако не жалуюсь. Бен не общается: лишь разглядывает меня с интересом. Роняет перед тем, как уходим в спальную комнату:
— Баня будет вечером. Веники новые связал. Попаритесь вдоволь.
Я плюхаюсь на скрипучую кровать, представляя этот абсурд: Эспен шлепает мой зад березовой листвой, а потом мы меняемся. Впрочем, голым он передо мной без стеснения щеголял, так что я не поражусь просьбе отхлестать натренированную попу как следует.
К счастью, он не просит.
Мы сидим там, постелив полотенца на полку. Оба в нижнем белье. Так странно — заниматься любовью, принимать его в себя, а сейчас ощущать себя такой далекой даже от сплетения пальцев. Мы чужие и родные — мне страшно, что так будет происходить из раза в раз, что это будет нашей нормальностью.
Он измотан морально, как и я. Днем поспали на не застеленной постели, так как были грязными. С меня катышки сходят — распаренная кожа отторгает лишнее. Я медленно тру бедра подушечками пальцев, вдыхая банный запах и пялясь на камни, в которые подливают кипяток для пущего жара. Эспен весь в себе. Не лезу к нему. Полагаю, он вспоминает о родах сестры, о том, как был заперт в похожем помещении, о том, как оттирал кровь родителей с тела. Я просто рядом на тот случай, если ему все же понадобится излить душу. Вы не заставите кого-то открыть рот, а если попытаетесь, то хорошего не получите — нельзя вытягивать из него что-то силками. Это сравнимо с тем, что вы разворошите осиное гнездо, а ос я боюсь между прочим.
Так или иначе я готова упасть на колени и расцеловать его руки, когда он совершает прогресс, покинув парилку. Несмотря на ужас в мыслях, Эспен ухватывается за что-то теплое и отпускает вялую шутку:
— Черт, я ведь упускаю такую возможность. Отшлепать твой чудесный зад — буквально моя мечта с первого дня знакомства.
Я краснею, но не от наглых слов, а от происходящего — он снимает боксеры, чтобы намылиться целиком.
Член. Собственной персоной. Эм... здравствуйте?
Отворачиваюсь, как дурочка. Окей, я видела его, я его и «целовала», обводя языком, но все равно не привыкла. А кто-то бы привык? Эта штуковина уже пару раз довела меня до отключки, люблю ее и опасаюсь.
Я беру себе полминуты, раскладывая, как поступить. Не будет ли милостью раздеваться перед ним, вопреки расставанию? Нет, это будет наказанием. Пусть смотрит и видит что потерял. Может, отпадет желание выкидывать меня посреди трассы.
Потому прикрываю глаза и цепляю спортивный лифчик, красиво протаскивая его через себя — Эспен шевелиться перестал, обомлел. И я беззвучно усмехаюсь, стаскивая трусы по ногам, стоя к нему спиной и напоминая себе, что сильным женщинам они не нужны. Распускаю волосы из хвоста и стеснительно поворачиваюсь, держа глаза на его лице, а не на низе, не желая знать, напрягся ли он в том смысле, который сведет нас обоих к удовольствию. Эспен же таращится на мою грудь. Балаклавы, разумеется, нет, так что мне прекрасно видно, как он смачивает пухлые губы, а затем закусывает нижнюю, опуская взгляд — совершенно бесстыдно. Нахал.
— Мыло дашь? — вкладываю в голос отрешенность, — Чего застыл то?
Он самый неприличный из всех неприличных. Сглатывает шумно и хрипит, не робея:
— Ты разрешишь мне поработать ртом, Рив?...
Я подавилась от беспардонности.
Теперь не знаю, отчего доски под ногами влажные — от воды, или это с меня натекло, ведь внизу живота образовался пожар. Но я уважаю себя хотя бы для того, чтобы не поддаться этому искушению. Разве что чуть затягиваю, преподавая урок.
— Это то, чего ты хочешь? — вздыхаю.
Он рвано кивает: нетерпеливо. Отстукивает, трепеща в мышцах:
— Да, я хочу целовать тебя и трахать пальцами, пока второй рукой довожу себя до оргазма. Это то, чего я хочу, Ривер. Можно?
Твою же мать...
Как ему удается говорить эти вещи так просто? Я подобной смелости не наберусь. Тотально спятил. У него от моего тело винты здравости слетают, а все плохое забывается. Возможно, в те дни ломки, мне лишь следовало раздеться, дабы он угомонился.
— Прости, но я не занимаюсь ничем таким с кем-то, с кем не состою в отношениях, — пожимаю плечом, и его лицо пустеет, выражая горе, — Дак мыло то возьму? Или жалко?
Он дал мне требуемое, а потом вновь красовался задом, скрывая эрекцию, которая бы не прошла, если бы Эспен не отвернулся.
Мы вернулись в дом, когда на улице смеркалось. Я шуровала по скошенной траве в огромных резиновых сланцах. Слабый ветер развевал подол длинной футболки капитана, которую он услужливо предоставил, ведь она легче, чем лосины и топ. Бен смотрел телевизор и сделала громкость тише, как только удалились в спальню, после ужина из жирных шпикачек. Обстановка скупая: я потому ее не описывала толком. Тут всего-навсего двуспальная кровать, старый лакированный шкаф под потолок, подоконник, на котором валяется дохлый огромный комар, и уродская люстра.
Подушки пышные. Белье в разнобой, не из единого комплекта. Укрывались простыней, так как кондиционер поставлен только в зале. Я молчаливо смотрела на полупрозрачные шторы, из-за которых сочился свет полной луны. Слушала рокот сверчков и цикад. Поглощала запах лета. Эспен не ворочался: завис на моем профиле без звуков. Мы лежали так полчаса, а потом оба сломались: почти одновременно потянулись друг к другу. Он тихо захныкал, оказавшись щекой на моей груди, обняв мою талию подрагивающими предплечьями, а я закопалась в его шелковистых волосах, перебирая их, и успокаивающе целовала в макушку. Он шептал и шептал:
— Прости меня, пожалуйста. Прости меня. Я тебя люблю. Я за все благодарен, и я очень люблю, маленькая моя, я так больше ни за что, я так больше никогда, я тебя не обижу, прости. Мне стыдно. Мне невероятно стыдно.
Я зажмурилась, ведь в тот хрупкий момент действительно хотела разрушить выстроенную оборону. Поцеловать его в губы — этого просило сердце. Но нельзя. Так со мной нельзя. Я не заслужила. Да и Эспен не о шансе вымаливал, а излагал то, что в груди. Он пообещал, что добьется прощения поступками, поэтому пусть так и будет. Я надеюсь, что будет так.
Поэтому я не ответила конкретно на это. Утешала его, что-то напевая — бессмысленную мелодию, не громче шелеста природы за окном, ему на ухо. Он расслаблялся под мой голос, притирался носом к щеке, а позже уснул. Уснула и я.
Но, естественно, все не стало хорошо и мирно — я открыла глаза спустя пару часов и обнаружила, что Эспена нет. Мне было ясно где он: лишь глупый не смекнет. Органы перекрутились жгутами от предстоящей сцены. Он там, в поле, сидит на могиле сестры, собираясь встречать с ней рассвет. Мне казалось, что я не выдержу этой картины — разрыдаюсь вместе с ним.
Но все оказалось куда более кровожадно и многогранно.
Вы никогда не задумывались, почему его никто не обнимал? Как так он не получал объятий, раз жил с сестрой, которая, как мы выяснили, настоящий ангел? Я не задумывалась. Почему-то пропустила этот нюанс: совершенно наивно. И, пожалуй, я бы предпочла не знать подробностей.
Бен поймал меня на выходе: я собиралась пойти к Эспену, чтобы обнять или посидеть поодаль — как ему лучше. Хозяин дома проснулся по режиму — в четыре утра. Увидел, как надеваю тапочки, и тормознул снисходительным голосом, не свойственным ему.
— Ривер. Этого Эспен тебе не скажет, но я скажу.
Я обернулась, насторожившись, а он щелкнул электрический чайник и развалился на стуле, смотря на меня так, будто тайну великую поведает. Его голубые глаза... они содержали в себе смесь изнуренности и обреченности.
— Ты о нем заботиться решила, а правды не знаешь. К слову, мне тебя очень жаль. Очень.
— Почему жаль? — напряглась я, оперевшись о дверной косяк, почувствовав, что снова кинусь защищать любовь своей жизни.
В комнате было мрачно и прохладно. Лишь ночник из-за спины мужчины прокладывал слабый свет.
— Это бесполезно, — покачал седой головой Бен, — Спорь со мной, коль угодно. Но это бесполезно, Ривер. Я его отправил к О'Коннору в четырнадцать лет — мальчишкой плаксивым. Сейчас ему двадцать семь. Ничего не изменилось. Стержень не воспитал в себе. И ты намучаешься, нахлебаешься, пока не захлебнешься. Он работать над собой не хочет, прошлое не отпустит.
Я не согласна. Не все умеют справляться без поддержки. Теперь у Эспена есть человек. Он встанет на ноги. Мы его вместе поставим. И я бы отозвалась, вот только мужчина сбил с толку новой информацией:
— Он тебе о сестре рассказывал что? Какая она замечательная девочка? — я опешила, но все же кивнула, отчего Бен прыснул, словно это несусветная чушь, — Берти его ненавидела, Ривер. И она его также мучала, как папаша с мамашей.
Чего?...
Мой пульс отказал. Горло пересохло. Бен почесал волосатую ногу и оперся о нее локтем, устав держать спину ровно.
— Я видел много раз, как он ее обнять пытается. Она ему за это пощечины лепила и кричала, какой он тупой, раз повелся.
— На что повелся? — перебиваю, сквозь колючий ком в гортани.
— Улыбнется брату, к себе позовет нежным голоском — и Эспен несется сломя колени. В приступы любви кидается, а ему по роже заезжают и насмехаются. Подставы устраивала, чтобы его опять избили, внешность оскорбляла. Ей удовольствие приносило, когда он плакал. Садистка натуральная: мышей ловила, дербанила, пытала. Как-то раз на велосипеде Эспена колеса проткнула, дабы в школу пешком пошел, — я не хочу это слышать, меня тошнит от несправедливости, но Бен продолжает, — У них мамашка, Мария, была больная на голову. Я у нее мясо покупал в лавке: психованая стерва, неадекватная. Берти с рождения такая же. Нельзя ее винить, конечно, она лишь гены унаследовала и в среде нездоровой росла. Но она ненавидела Эспена, Ривер. Так что не слушай ту его брехню. Сам себя убедил в небылицах. Наверное, ему просто нужно думать... что хоть кто-то с ним был хорошим. Что хорошее все-таки было. Но это не так.