Границы и Грезы

Иногда мне кажется, что ничего не выйдет. Что я — жалкий моллюск в океане проблем мужчины. Иначе как объяснить то, что происходило с нами в последующие четыре дня?

Эспен был не в себе.

Совсем не в себе.

Девяносто семь часов — столько я провела в попытках предотвратить употребление наркотиков. Предотвратить попытки суицида.

Он спал глубоко и мирно, отчего уснула и я. Проснулась от дрожи: его колотило. Капитан с трудом дышал, но слово «бесконечность» вылетало из него совершенно разборчиво. И вот так все началось.

— Нет, ты не будешь, у тебя есть я, — мягко уверяла, утягивая к постели, ведь он озирался на дверь, желал выйти на улицу.

— Ты меня не понимаешь, — рвано отрезал, крючился, — Ты ничего не понимаешь, Ривер!

— Я знаю, что не понимаю, ведь я не была там, но я пытаюсь...

— Так прекрати пытаться! — рычал он, роняя горючие слезы, — Прекрати! Оставь меня, Ривер, не надо, я хочу принять, не смей меня осуждать, тебе ни за что не прикинуть, каково это!

Знаю, Эспен, но неужели я виновата и в этом?

Мужчина не причинял физического вреда. Прошлая ситуация все же отвесила ему подзатыльник, поэтому его руки оставались робкими, а если где-то и крепчали — на талии. Он пытался убрать меня, когда я вставала, как перегородка. Заслоняла собой выход из дома. То, какими были его глаза... я никогда не забуду. Полное отчаяние и ярая мольба.

— Ривер, я тебя прошу, — скулил, дыша, как марафонец, — Немного надо. Я успокоюсь. Неужели ты не хочешь, чтобы мне стало легче, Рив?

Я не позволила. Ни разу. Убаюкивала, укладывая в постель. Он прибивался лбом к моей груди и дрожал. Твердил о том, как ненавидит. Потом о том, как любит. Потом извинялся. Потом снова выражал презрение через скрип зубов: подрывался и командовал исчезнуть.

— Ты мне все портишь, — его колотило от гнева, вены на шее выпирали, — Я, сука, стараюсь вытерпеть это дерьмо! С чего ты взяла, что вправе диктовать, как мне жить, а?! Просто, твою мать, свали!

Я обнимала его за талию, наскоро утирая слезы усталости об ткань худи, и бормотала:

— Я не вправе диктовать, согласна. Но я вправе решать с кем мне быть. Я могу отпустить тебя. Но тогда меня ты точно больше не увидишь. Подумай, как хреново тебе будет от этой мысли, когда эта неделя пройдёт.

Он замялся, прежде чем затрястись и уронить голову к моему виску, залепетав туда сырым тоном:

— Я без тебя не смогу. Не надо так говорить.

Эспен вырубался после нежности. Я засыпала по его режиму, ведь иных путей не нашлось: караулить и следить — превратилось в смысл существования. Мне казалось, что все кончилось, но кошмары настигали мужчину вновь и вновь, так что, по пробуждению, те диалоги повторялись. Однажды я вышла на свежий воздух, до столовой, пока он не проснулся. Парни увидели, как я изнеможенна, и приблизились, чтобы похихикать и отпустить пару шуток: мол, затрахал меня наш капитан. Но с каждым шагом их лица приобретали хмурость. Они посмотрели на мои круги под глазами, на мое несчастье во взгляде, и аж рот раскрыли. Рик выдал суровое:

— Что происходит? Что с тобой делают?

Я была готова разрыдаться, ведь ко мне наконец проявили хоть толику справедливости. Однако, чтобы не позорить Эспена, проговорила:

— С мамой поругалась по телефону. Простыла к тому же. Проныла полночи. Все в порядке. Рейдж меня там утешает как может.

Только шуруя до дома, где творится беспрерывный ад, я поняла, что мой айфон в комнате общежития — и друзьям прекрасно это известно. Так что ложь про звонок оказалась слишком глупой.

Я аккуратно шагнула за порог, надеясь в кой-то веке поесть, впервые за двое суток. Сердце пропустило жгучий удар. Помятые простыни пустовали. Эспена на них не находилось. Я бросила пакет с пищей в контейнерах и побежала в ванную: он как раз доставал свой набор суицидника. Распаковывал лезвия. Заметил меня и заплакал, воя что-то вроде:

— Нет, я не успел, ты не должна была вернуться, я не успел...

Я стиснула челюсть и выдохнула пару раз для самоконтроля, прежде чем аккуратно увести его оттуда и накормить, что было трудно из-за истерики. Ваше сердце не способно изолироваться от любви, даже если тот человек, которого вы любите, топтал вас ногами. Я могу сердиться на него, но, видя его таким котенком, любовь главенствует над гневом.

— Мне снилось, как он ее насиловал. Я видел. Я все видел. Я сейчас вижу. У меня это. Вся голова в этом. Я ненавижу бесконечность, Ривер.

Дайте мне возможность телепортироваться в пространстве — я перемещусь в детство этих детей и вырежу их родню собственноручно. И меня бы ни за что не жрала совесть, вне сомнений.

Но мне отвели лишь устранять оставленный бардак, а не сделать так, чтобы бардак и в помине не появлялся. Потому снова гладила, ласкала и целовала, обещая о том, что плохое пройдет. Он поел, так как я не прекращала совать в рот ложку, сидя на мужских коленях. Набрался сил: каша выручила. Но направил ресурсы на очередное:

— Я поеду за кокаином. Безоговорочно. Я поеду. Отойди, блять, отойди, ты идиотка, Ривер!

Мне не удавалось заполнить желудок еще четыре часа: сначала отгоняла огромное тело от двери, а потом лелеяла в постели. Он горько цеплялся за меня, рассказывая ту историю в двадцатый раз, а я слушала, чтобы быть внимательной к его чувствам. Чтобы он знал, что это значимо для меня. А позже — уже ясно. Ругань и брань меня по всем фронтам — ради вылазки за наркотиками.

Я хотела к парням. Я хотела к Рику, Кастору и Джастину. Я очень хотела к ним. Поместиться в надежных руках и получить тепло. Однако не могла. Эспен себя порежет, убьет, упорется до пены из рта. Потому я не покинула его. Из-за страха.

Я задавалась вопросом: а действительно ли это любовь? Любит ли он так, как громко заявляет? Или это все та же болтовня на ветер? Не нашла ответ. Я правда не знаю. Это ведь неправильно. Так не поступают с теми, кем дорожат. И все же, есть разные обстоятельства, да? Как он будет другим, если его кроет от травмы?

Мне так больно, но Эспена это не волнует. Почему же я тогда так волнуюсь за его боль?

Потому что люблю. В этом разница: я показываю через действия, а мужчина лишь языком чешет. Он даже угрожал:

— Рив, я люблю тебя, но я перестану любить, если не отпустишь, если не отойдешь наконец! Ладно, ты против порошка, окей! Но ты против алкоголя?! Серьезно?!

— Эспен... пожалуйста, — это все, на что меня хватило. Разбитая и тихая просьба.

Пауза все-таки наступила. Пришел день поездки к могиле сестры. Он покрылся испариной, но ни на миг не отказывался туда гнать. Так что я заикнулась:

— С тобой можно? Возьми меня. Помогу.

— Ты не помогаешь, — негромко огрызнулся, нервозно расхаживая по комнате, кидая в спортивную сумку шмотки.

Перетерпи еще пару дней, Ривер, у него это пройдет, не обвиняй его, он изничтожен.

— Помогаю, — прошептала, — И помогать буду. Я обещала не бросать тебя. Обещания держу.

Таким образом мы сидим здесь, в машине, и я изучаю зеленую полосу на экране навигатора. Путь проложен до аэропорта, а это пять часов долбаной тишины — потому что Эспен молчит, сосредоточенный на горе и на том, как ему невыносимо мое присутствие. Он бы заехал за кокаином, не будь я на пассажирском месте.

Боже, чем я вообще занимаюсь? Позволяю огромному дяде трахать меня, пока у него есть настроение, а потом истязать, когда настроения нет? Для чего я ему? Для того, чтобы член засунуть? Ведь иначе он меня близко рядом с собой долго не держит — отталкивает и оскорбляет.

Я не жду благодарности, но я жду человеческого отношения. Однако все, что он выдает:

— Я больше всего жалею о том, что ты пришла ко мне той ночью, — мои опустошенные глаза направлены в коврик авто, — Не надо было тебе дверь открывать. Ты бы не узнала, не лезла бы ко мне, не мешала. Я бы сейчас мог хоть немного убавить эту гребаную боль, но ты, твою мать, наслаждаешься тем, как мне хреново.

Когда мы вернемся с поездки, когда ему полегчает, когда прибудем обратно на базу, я уйду к парням в комнату. В конце то концов мне хочется есть. Хочется спать. Хочется покоя. Я заслужила, хотя, по мнению Эспена, это совсем не так.

Я кусаю нижнюю губу, прячась за волосами, и шепчу:

— Эспен, ты меня обижаешь очень.

Он усмехается с отвращением.

— Ну да. Это же ты у нас тут страдаешь. Это же тебе плохо. Бедная.

Вот как... ладно. Это реально вся моя реакция. Я устала и ничему не поражаюсь. Его ломает от нехватки наркотиков, от желания принять — но это вообще не оправдание, если быть объективной.

А что если... открыть сейчас дверь и выпрыгнуть на трассу, пока Додж несется на дикой скорости? Возможно, тогда Эспен почувствует, как был жесток. Будет трястись над моим безжизненным телом. Наконец мозги на место встанут. Поступила бы так, если бы была смелее или безумнее. А сейчас духа не хватит.

Перспектива мальчика из церкви — не такая уж и плохая перспектива. Я считала это ужасом, но ужас выглядит совершенно противоположно. Страшнее прожить с тираном, чем с тем, кто по пятницам в хоре поет во имя святой богородицы. Я бы даже пела с ним: лишь бы не слышать о себе дерьмо двадцать четыре на семь.

Надеялась сегодня с парнями пересечься: когда забегала в общежитие за сменной футболкой и нижним бельем. Они на полигон ушли с Роем Уилсоном — так сказали соседи, ребята Фога, с комнаты напротив, которые вышли, чтобы направиться туда же. И, знаете, я бы с удовольствием провела часы с ними. Мы бы тихо смеялись, шутили и подкалывали — но обязательно любовно, не с целью задеть. Только вот Эспена одного не оставить. Как я буду хохотать, если понимаю, что он погибает? Брошенный всеми и самим собой. Есть вероятность, что мужчина желает избавиться от меня по тем же мотивам — селфхарм. Намеренно причинить себе вред, лишиться заботы. Считает, что заслужил всего злого. Но это не так. Я докажу.

В сотый раз: никто ведь не обещал, что будет легко, верно?

— Давай расскажу тебе что-то? — вбираю кислород, заставляя легкие наполниться бодростью, — Хорошее...

— Ривер, закрой рот, — цедит через зубы, стуча пальцами в перчатках по рулю.

Я морщусь, но заправляю локоны за уши, открывая лицо, вровень сердцу, которое щемит. Ему не помогает молчание: закапывается в яму воспоминаний глубже. Поэтому, вопреки приказу, я затеваю:

— Что ж... ты не очень любезен, но история действительно интересная. Мне ее рассказывали, когда маленькой была. Сказка про...

Моя речь прерывается, а тело дергается: Эспен нажал на педаль тормоза, чуть не сорвав автомобильные тормоза. Я раскрываю рот, а мужчина ругается матами и выходит, хлопая дверью. Я спешу за ним, но не так буйно, дабы Додж точно сохранился целым хотя бы с одной стороны. Кроссовки касаются мокрого асфальта. В нос сочится лесной запах: по бокам те темно-зеленые чащи, в которых, по мнению мужчины, живут медведи. Я обхожу машину и вижу, как он рывком приподнимает маску до носа, судорожно ухватывая губами сигарету.

— Прости, — как можно аккуратнее произношу, подступая поближе, — Прости. Я заткнусь, да...

Он с психом выпускает дым, предварительно крепко затянувшись, и отходит от меня с ором:

— Ты издеваешься надо мной! Рассказывали, когда маленькой была?! А я, когда был ребенком, терпел кошмар! И Берти терпела, сука, Ривер, она терпела! — у меня сводит горло, зеленые глаза вновь горят пламенем, — А ты мне про свое счастливое детство поведать решила?!

Я не хотела этого. Не хотела расстроить. Чувствую дикую вину: неправильно слова подобрала. Но и меня понять нетрудно: эта попытка исправить неисправимое уже тысячная. Я путаюсь. Но я стараюсь. Ради него ведь стараюсь.

— Эспен, — держу голос мягким, тормозя, ведь он отдаляется, — Я это выдумала. Мне сказки не читали. Я собиралась сочинить ее, потихоньку. Наврала. Прости, это глупо...

— Это не глупо, это дебилизм! — отчитывает, мотая головой, хватаясь за нее, впитывая дым опять и опять.

Я киваю в знак капитуляции, жуя губу. Он прав. Я дебилка. Все правильно. Надо было подумать лучше.

— Прости, пожалуйста. Я обниму тебя, хорошо? Молча, — предлагаю, нерасторопно передвигая ногами.

Однако Эспен шокирует: выкидывает окурок и отрезает то, отчего тело судорогой сводит.

— Звони Рику. Шоссе три. Он тебя заберет. Со мной ты не едешь. Ты мне там не нужна. И сейчас не нужна.

Я выкатываю глаза.

Извините, что?

Он серьезен. Шутки не шутит. Чеканит берцами и накидывает капюшон серого худи. Хватаюсь за рукав, но Эспен дергает локтем с мощью, так что благополучно вырывает его. Я лепечу трясущееся:

— Нет, ты не кинешь меня...

Мужчина открывает заднюю дверь и швыряет мой рюкзак в меня же, который я ловлю, как неумелая гимнастка булаву. Таращусь на затылок, пробую броситься к своему месту, связать пару слогов — безуспешно.

Что за...

— Звони Рику, от меня отвали, — протыкает сердце басом, наскоро садясь за руль и давя по газам, не успев я и глазом моргнуть.

Додж Рам шумит шинами, звук которых понижается, когда расстояние между нами увеличивается. Я смотрю за кузовом, тотально опешившая, и сжимаю ткань тактической сумки. Минута, две, три. Он не возвращается. Машина стерлась с поля видимости. Вокруг лишь скрип деревьев, холодный ветер, дождь.

И, понимаете ли в чем комедия...

Мой телефон в комнате общежития. Я не взяла его, так как он не включался, а тащить кирпич — бестолково.

У меня нет связи.

Я не позвоню Рику.

Меня никто не заберет.

До базы двести километров. Чистых два дня пешком. Со сном и отдыхом — три дня. Без еды и воды. Никакой палатки. Ночью холод. На ногах кроссовки. Из одежды: джинсы тонкие, футболка и короткая куртка. Нет спичек: огонь не развести. Ночью выйдут дикие звери.

Я, получается, умру?

От этой догадки мной завладевает истеричный смех: до слезинок в уголках глаз. Нет, вы вдумайтесь! Ривер Акоста воюет с медведем и проигрывает! «Мишка косолапый по лесу идет. Шишки собирает, песенку поет» — вот это стихотворение возникает в голове. А его спеть можно! Все вместе, пожалуйста, хором! Споем?

Мишка косолапый по лесу идет,
Шишки собирает, песенку поет.
Вдруг упала шишка прямо Мишке в лоб.
Мишка рассердился, и ногою — топ!
Не пойду я больше по лесу гулять!
Не пойду я больше шишки собирать!

Я хохочу так громко, что животное запланирует выйти преждевременно. Еще и пританцовываю. Бедрами виляю, посреди дороги. А что? Тут никто не ездит, кроме служебных машин базы. Одна-одинешенька. Как, черт возьми, забавно!

Тем не менее веселье не длится долго: где-то минуты две. А потом из горла вырывается горькое и слезное:

— Пошел ты в задницу, мудила!

Я кричу это в то направление, где он скрылся, будто мой голос чудом долетит до авто. Озираюсь и сжимаюсь от страха. Нет, это финал. Я отсюда не выберусь. Не при такой погоде. Сырость, холодные потоки и слабый дождь. Ночью ноль градусов и ливень ледяной. Я ничем не отогреюсь.

Никогда его не бросала. Ни при каких обстоятельствах. Утешала и спать укладывала. Создавала надежное пространство. Что в ответ?

Вот это.

У него не было выходки ужаснее, чем данная. Тот синяк на запястье — тупая случайность. Оскорбления и гнет — я солдат, мне не привыкать, обидно, и все же вынести в силах. Но сейчас Эспен переплюнул самого себя в степени кровожадности. Неважно, что он не в курсе о сломанном айфоне. Неважно, как он уверен, что Рик меня заберет и я тут всего на часа два.

Он меня предал. Выкинул, получив вокруг своей персоны уйму трепетаний.

И, уж поверьте, с меня хватит. Поддержу ли я его в тяжелый момент? Посплю в одной постели? Да, потому что я не тварь. Но в отношениях ли мы? Получит ли он мое прощение? Нихрена он не получит. Ублюдок конченый. Пусть хоть неделю вымаливает на коленях — ни за что не куплюсь. Он показал, насколько я ему ценна. Сегодня показал. Ладно бы, если находился под веществами или бухлом — мозг пьян, затуманен, я бы попыталась понять. Но он сотворил это на трезвую бошку, предварительно уверив меня, что исправится.

А что же еще он сделал до этого? Хм, дайте-ка пораскинуть... Ну точно! Лишил меня девственности. Потрахал, использовал для успокоения, а потом наигрался.

Спасибо.

Огромное спасибо. Это ведь именно то, чего я стою.

Или все-таки... у него сложные времена... каша в голове, боль необузданная, он ведь рыдает днями и ночами, бредит... он мне цветы собирал по утру, старался. Пресс качал, дабы не сорваться. Просто позже накрыло, и это было, вроде как, неизбежно...

Я не знаю. По шкале от одного до десяти — насколько я жалкая идиотка?

Впрочем, разглагольствования бессмысленны. Мне нужно хотя бы попытаться идти к базе. Да, умру, видимо, но не ныть же на одной точке, ожидая этой смерти. Лучше буду ныть, перебирая конечностями. Тем более так теплее: кроссовки уже намокли, влага скоро до носков дойдет.

Расстегиваю рюкзак, снимаю куртку, чтобы надеть поверх первой футболки запасную. Плотно стискиваю зубы, веля себе прекратить рыдать — а я правда плакала до икоты и детского заливного хныканья. Застегиваю все молнии и опускаю голову, толкая себя в верную сторону. Деревья с тонкими стволами гудят от непогоды, а между ними сгущаются краски. Глушь сплошная. И я упрашиваю себя не бояться, включить храбрую Ривер Акосту, перестать себя жалеть. Но Эспену требуется опора и миг, когда его к груди прижмут. А мне не требуется что-ли? Я же человек. Просто человек.

К парням бы прилипнуть. Получать мяч Кастора в спину, пока они с Джастином обмениваются монологами. С Риком бы в спортзале посидеть, наедине. И встретить бы кого-то, кому душу излить разрешено. Мальчикам не расскажу. Капитана нельзя так для них опускать, а его личное под строгим секретом, не подставлю, клянусь. Может, подруга?... У меня не было подруг. Хотя я странная. Кто со мной дружить по собственной воле, а не по стечению дел, захочет? Есть множество интересных кандидатур. Я скучная. Сериал не обсужу, так как ни один не смотрела. Тему о парнях толком не поддержу — ноль в таком. Музыкального вкуса нет: мало песен слышала. Как пришелец. Со мной не о чем поговорить. Не разбираюсь в моде, в знаменитостях. Я... кто я вообще? Для чего я? Почему я?

Пустые рассуждения, не ведущие ни к чему, кроме отчаяния. Поэтому сжимаю лямки рюкзака и продолжаю путь, переключаясь на медленный подсчет деревьев. Одна елка, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь девять, десять...

Сто пять...

Сто восемьдесят...

Двести четырнадцать...

Триста пятьдесят...

Четыреста...

Я не прикину, сколько прошло времени. По ощущениям — вечность. Вся трясусь и ног не чувствую — замерзла. И желудок требует еды. Теплой, вкусной. Я не завтракала, надеясь перебиться каким-то батончиком из автомата в аэропорту. Зато Эспен поест. У него частый Джет, как у богача — впрочем, им он и является. Снимет там маску и будет вкушать дорогие блюда с пылу-с жару.

Приятного аппетита.

Интересно, он хоть будет меня помнить, когда окочурюсь? Поплачет над могилой? Или найдет новую игрушку? Меня вообще похоронят? Если медведь загрызет, то нет, конечно. И не найдут. Без вести пропавшей сочтусь. А потом все решат, что я попросту слиняла с базы. И искать не будут. Останки мои дожуют волки.

Боже, как холодно.

Я утираю гребаные слезы, запрокидывая голову, и мычу под нос перенапряженное:

— Угомонись и смирись, никто тебя не заберет.

А если на задании умирать бы пришлось? Я что, расплакалась бы? Нет, запрещено. Нужно достойно принимать события. Какой смысл упасть и хныкать? Чем это поможет? А ведь и шагать без истерики — тоже не особо что-то меняет... Я отрешена от мира, как ни крути — меня не увидят и не заметят. В целом, как и до этого. Всегда слушаю всех, всегда подставляю плечо, а сама остаюсь в тени. Но в этом и плюс есть: я для людей сохранюсь верной, доброй...

Как же, черт возьми, холодно.

Тру руки и снова сую их в карманы. Вероятно, я прошла километров десять? По ощущениям так. Сто девяносто и буду в тепле. Я же справлюсь? Я дойду? То, что я уже преодолела, нужно преодолеть еще всего-то девятнадцать раз. Всего-то...

Я слышу позади себя шум колес. На безумной скорости. Оборачиваюсь и желаю руку втянуть, чтобы подбросили, вся трясусь, ведь если меня проигнорируют, то надежды нет, но...

Да твою же мать.

Пошел нахуй.

Я этот сраный Додж Рам узнаю за тысячу верст.

А что случилось? Потребовались обнимашки? Передумал? Гребаная скотина. Давит по газам и выскакивает из авто, чуть ли не спотыкаясь, выпаливая сразу, как только дверь открыл.

— Прости меня, прости, прости, прости, прости меня, прости, прости, Ривер, прости, пойдем, пойдем со мной, прости меня...

Он подлетает ко мне, заикаясь от страха, и я вижу это глубинное разочарование в слезном взгляде, полнейшую растерянность. У него руки трясутся, как и дыхание, и он осматривает меня с болью, разражаясь ужасом хлеще, когда видит горлышко второй футболки, которую я надела, дабы согреться — две ткани выглядывают из под куртки. Тут же судорожно цепляет воротник худи, фактически срывая его с себя, и приближается, чтобы надеть вещь на меня, попутно выкладывая через всхлипы:

— Я позвонил Рику, я спросил, едет ли он за тобой, а он сказал, он мне сказал, что ты не могла позвонить, что телефон сломан, и я понял, я это все представил, я, Ривер, Рив, прости меня, прости, я обещаю, я тут же развернулся, чтобы ты Рика не ждала еще дольше, мне ближе было, Рив, прости меня, прости, давай, мы тебя согреем, мы все исправим.

«Мы все исправим».

Я не стану исправлять. Почему опять должна работать я, помогая ему наладить разруху? Я не хочу быть напарником больше, я хочу быть слабой девушкой — хотя бы на долбаный час.

Молчу и не противлюсь, снимая рюкзак, пока он продевает кофту через мою голову, а позже абсолютно жалко умоляет засунуть в рукава руки. Избила бы его и послала к чертям — но я не собираюсь оставаться здесь снова. И, по моему, одной истерички нам более чем достаточно.

Эспен остается в черной облегающей футболке и хочет окутать меня горячими предплечьями, прижать к такой же груди, но я лишь толкаю его с пассивным выражением лица и шурую к Доджу, что полное унижение. Он вышвырнул меня отсюда, а теперь я покорно сажусь обратно. Просто, опять же: я голодная и замерзшая. Что мне делать? Назло ему сдохнуть? Не много ли чести?

Он открывает заднюю дверь, которую я секунду назад закрыла за собой, и шарится в своей спортивной сумке, чтобы дать, черт возьми, бутылку воды.

Не упасть ли на колени за такую милость?

Так противно. Мерзко. Однако я не награжу его эмоциями: беру пластик и откручиваю крышку, смотря себе в ноги. Он снимает перчатки, бормоча сырым тоном:

— Позволь одеть их на тебя? Нельзя заболеть, Рив, позволь мне тебя согреть, пожалуйста, пожалуйста, я очень виноват, я знаю, что виноват, я...

— Даже сказать тебе ничего не могу, возмутиться, — шепчу, покачивая головой в обреченности.

— Почему не можешь? — отчаянно бросается, напропалую, — Нет, нет, ты можешь, конечно, злись на меня, скажи все что думаешь, Рив, все скажи, скажи, что я дерьмо, прошу, не молчи.

— А потом тебе порезы заматывать, лезвия отбирать, ведь ты себя еще больше возненавидишь, — тихо говорю элементарный факт, протирая глаза, которые наливаются слезами усталости.

Он сглатывает, приподнимая плечи — а ответить то нечего. Тем не менее пытается: убито.

— Я не буду.

Смешно.

— Поехали в аэропорт, — выдыхаю и прошу, — Мне есть хочется очень.

Эспен часто дергает подбородком, закрывает дверь, обходит авто и залазит за руль. Регулирует подачу теплого воздуха, а я скидываю кеды и стягиваю носки, поднимая ступни на сиденье. Потираю пальцы рукавами худи, и он таращится на это через зеркало заднего вида, к тому же смея пробормотать:

— Ты завтракала?

Нет, потому что от тебя не отойдешь ни на миг, ты бы сорвался за наркотой. Нет, потому что ты рычал на меня все утро, отказывался брать с собой в поездку, и я боялась уйти, ведь ты бы сел в машину без меня. Но если я выдвину все это, ты точно повесишься на ближайшем дереве.

Планирую солгать. Не приходится. Телефон Эспена звонит, и он прочищает горло, отрывая пальцы от руля. Мельком вижу на дисплее «Рик». Вот, кому я по правде хоть капельку нужна. Не ему, а им — бескорыстно. Они не хотят меня рядом для выгоды, как наш капитан. Я не для утешения, я для души. Для сердца.

— Да, — хрипит Эспен в привычной манере, — Да. Да, она со мной. Да.

Я в шоке, как ему удается контролировать голос. Но в еще большем шоке я от, казалось бы, банальной вещи: Рик просит меня к динамику.

— Поговоришь? — Эспен протягивает мобильный со стыдом, — Он хочет убедиться, что ты в норме.

Я не в норме, мудак ты конченый.

Но мужчину слышать желаю, безумно. Так что ухватываюсь за устройство и пристраиваю его к уху, прячась за волосами, будто стремясь сделать наш диалог более уединенным. Действия этого психа не предугадать: вырвет телефон, переключиться на гнев от какой-то мелочи. Десятки развилок тревожат мое и без того тревожное нутро, из-за чего дышу чуть чаще — до Рика доносится.

— Ривер? — доносится обеспокоенный и напряженный голос друга, — Ты не на громкой связи? Просто отвечай мне да или нет, пожалуйста. Не ври. Я тебе товарищ, не чужой. Он нас слышит?

Я прикрываю глаза свободной ладонью и гроблюсь. Поэтому и хотела создать пространство: чтобы от него скрыться. От вопроса опять возникают слезы. Рику не все равно. Ему не плевать, как Эспену.

Что, если я сделала... неправильный выбор сердцем?

— Нет, — подавленно шепчу.

— Хорошо, — успокаивает и успокаивается, — Молодец. Он тебя бросил на трассе? Да или нет?

— Рик... — морщусь, противлюсь, ведь это позор.

— Кастор и Джастин не узнают об этом, — хрипло и четко заверяет, — Все между нами, им незачем быть в курсе, не доросли. Я не тупой, конфликтов не создам, хуже не сделаю. Но мне нужно понимать, что он с тобой делал и делает, Ривер. Это ненормально.

Я кусаю губы до железного привкуса, пытаясь определиться. Зачем себя жертвой выставлять? Я ведь не жертва вовсе. Я не жертва? Боже, какого хрена в этом так трудно разобраться?

Я торчу с ним рядом не по принуждению? Вроде бы да. Он не удерживает физически, но психологически — однозначно. Я ведь до столовой то дойти права не имею, ведь этот герой себя исполосует за пять минут. Хотя нам ведь и хорошо было вместе порой, разве нет? Он не абьюзер, он просто запутавшийся человек, а так, в душе, ранимый и чуткий.

И что толку? Нажалуюсь Рику, а ночью сама к Эспену побегу — проверить жив ли. Идиотка.

— Он высадил тебя из машины в такую погоду, на дороге, и уехал?

— Это случайность, — отнекиваюсь и жмурюсь, — Рик, я в порядке, ложная тревога, все хорошо, скоро увидимся.

— Ривер, подожди, — спешно чеканит, — Не надо...

— Я кладу трубку. Спасибо тебе больше, — подчеркиваю с огромным чувством, — Спасибо, Рик.

Скидываю звонок и блокирую телефон, параллельно прикидывая, что проторчала на трассе два с половиной часа, судя по времени на экране. На Джет опоздали. Конечно, мужчине без разницы — он и за то время вылета заплатит аэропорту, и за новое. Или как там заведено? Неважно. Важно то, что мне следует взять себя в руки, прекратить развозить сопли и выдохнуть. Скоро окажемся на могиле сестры. Там я его не кину, не накажу тишиной — это бесчеловечно.

Драмы не произошло. Прошлась, воздухом подышала. Полезно для здоровья. Спорта нет, как недели полторы, так что мышцы размять не повредит. Все в порядке. Эспен сглупил. Раскаивается. Всякое в жизни бывает.

— Почему не рассказала ему? — произносит беспредельно виновато, — Выбил бы из меня всю дурь. Тебя бы защитил.

Это же все решает, разумеется.

— Тебя сколько не бей, вся дурь не выйдет. Руки легче сломать, чем такой бестолковой работой заниматься, — негромко отзываюсь и переставлю сумки, чтобы они были подушками, когда ложусь на бок, — Разбуди, если захочешь еще раз меня выкинуть.

— Рив...

— Замолчи.

Я вырубилась моментально, а проснулась от мягких пальцев, что водили по руке. Мы были на стоянке аэропорта, где Эспен заплатил за то, чтобы машину не отгоняли. В самом помещении шагали по отдельному коридору, к вип.зоне ожидания. Меня поразили люди там: все в костюмах, рубашках, деловой одежде. Хорошо хоть, что я сняла гигантское худи, но даже так — джинсы, футболка и курточка не очень соответствовали присутствующим. Тем не менее стыд не терзал долго: через сорок минут к Эспену подошли и сказали, что самолет готов к взлету. Нас довезли до него на микро-автобусе. Серое небо, огромное пространство, с десяток «машин» с крыльями, превосходящими по размеру наш транспорт. Джет небольшой, предназначен для перевозки малого количества лиц. Эспен пожал пилоту руку, так и не снимая балаклаву, вернув перчатки на израненные конечности. Они коротко поговорили о чем-то, пока я лишь покачивалась в сторонке, состроив радостное выражение на приветствие. Вы знаете... возможно, я бы хотела пожить такой богатой жизнью, опробовать ее. Но не при таких обстоятельствах.

В салоне нам улыбнулась стюардесса. Правда, по-разному. Эспену — искренне и игриво. Мне — слегка лукаво. Полагаю, они трахались. Разок так точно.

Как мило.

Я села в роскошное кожаное кресло, стоимость которого, наверное, равняется моей почке. Мужчина и в зоне ожидания закормил блинами с икрой, а тут заказал суп с морепродуктами и прочую лабуду. Я никогда не ела с такой грустью. Никогда.

А потом вновь уснула. Четыре дня с ним возилась без нормального отдыха. Немудрено, что организм сдался. Кажется, легче слона отвести пешком от Африки до Китая, чем уговаривать Эспена не занюхать дорожку.

Наш полет длился три часа. Раньше бы я использовала каждую минуту для разговора, но в этот раз я мечтала избежать любой буквы с его стороны. Не получилось. Я распахнула ресницы из-за оповещения о посадке. За окном жарило солнце: оно окончательно выдернуло из дремы. Я повернулась и опешила от представшей картины: Эспен протягивал мне рисунок, абсолютно смущенно, потупив взгляд.

— Я не умею, как ты. Но я учусь, говорил, — пробормотал хрипло и уязвимо, — Хожу к Аманде, помнишь? Та девушка рыжая, когда ты за мной следила в городе... я хожу к ней, чтобы нарисовать Берти, ведь ее мечтой было портрет получить свой, она по телеку фильм про художника увидела и постоянно твердила об этом. Но у меня не получается ее изобразить: руки трясутся и паническая атака кроет. А тебя... тебя я смог. Нелепо, не суди строго или суди... выкинь, если это ужасно.

Я внимала его шаткую речь с нахмуренными бровями. А он продолжал шептать еле слышно:

— Мне очень стыдно, Ривер. Я пока не знаю, как все изменю, но я изменю, дай мне шанс один. Я не прошу давать его сразу, но я прошу дать его тогда, когда докажу, что его стоит давать. Я тебя люблю. Спасибо тебе за все это. За то, как ты заботишься. Но я не хочу, чтобы ты заботилась и страдала. Я хочу, чтобы ты счастлива была. Я... я попытаюсь....

Я прикусила губу и мотнула носом в изнеможении, прежде чем перенять лист и отвернуться к окну. Уши закладывало от давления при снижении самолета, а сердце покрылось трепетом от рисунка.

Это... ого. Очень даже ничего.

— Ты красивее в жизни, у меня руки кривые, ты намного прекраснее, — тихо оправдывался, страдая от того, что я отвернулась, дабы скрыть реакцию, — Я старался. Прости, что получилось вот так.

Краем глаза заметила на его столе катышки от ластика. Меня никто не рисовал, и я не думала, что рисовать будут. Такой я кажусь ему? Улыбчивой? Интересно, когда я была таковой? Он поводов мало предоставлял.

— У меня с волосами проблема: я их не умею рисовать. Поэтому я не стал, чтобы все не испортить, чтобы хуже не сделать, — нахлестывал, поясняя то, почему у меня нет пол черепа.

Я бы похихикала, если бы была в ресурсе. Сон не добавил сил. В том же молчании перевернула лист и прочитала короткое послание, извиняющееся. Эспен не получал похвалу за что-либо. Его заслуги не отмечали. Портрет вполне себе достойный, на нем действительно я, передана отлично. И я бы поощрила мужчину в другой ситуации, не поступи он так, как поступил. Честно.

Поэтому свернула листок напополам и вытащила рюкзак из под ног, сложив туда бумагу. Конечно, я его сохраню. Конечно, не забуду.

Но я так же не забуду то, как была брошена под дождем.