Глава 34
Это утро отличалось от моих представлений перед тем, как уснуть. Я думала, что мы откроем глаза, лежа в обнимку, лениво целуя друг друга. Думала, что он будет дразнить и смущать, а я краснеть. Думала, что позавтракаем и включим телевизор.
Но, похоже, думать — не мой конек.
Все выходит совсем по-другому.
Я морщусь, потихоньку выныривая из пустой дремы — сновидений не было, мужчина измотал меня до талого, полного истощения. А причиной пробуждения служит холод: Эспена нет рядом. Отрезвляющая пощечина — вот, что я чувствую. Какая нежность? Какое ласковое утро? О чем я вообще? Он внутри себя погибает, о мире и добре речи идти не могло.
Дергаюсь, чтобы встать, и сразу крючусь. Боже, как больно. Все тело ноет. Меж ног гудит. Наверняка похожа на жирафа — вся в пятнистых засосах. Он меня вытрахал по полной, и я без понятия, как ходить. Это не преувеличение.
Тем не менее надо. Я должна найти его. Должна помочь. Успокоить. Поэтому с горем пополам принимаю сидячее положение, закусив губу, и мельком смотрю на стол...
Простите... что?
Я бы меньше удивилась кокаину, чем тому, что вижу — такова моя реальность теперь, да.
Цветы.
Я не шучу. Господи, пожалуйста, поверьте. На столе, в кружке, стоит букет. Он небольшой, но его собирали собственноручно: никаких упаковок или лент. Лепестки сине-фиолетовые. Тоненькие стебельки. Лесное растение.
Эспен сделал это для меня?
Вот этот двухметровый шкаф ходил между деревьев, аккуратно срывал цветочек за цветочком, а потом прятал за куртку, чтобы на базе косо не смотрели?
Это правда для меня?
Я такая калека в плане внимания, что глаза намокают. И бутерброды сделал, аккуратно выложил на тарелке. Соорудил завтрак, как мог. В своем то состоянии разбитом. Старался исправиться, ведь пообещал. Не кинул слова на ветер.
Приходится запрокинуть голову, чтобы сдержать влагу. Я в курсе, что девушкам дарят сто одну розу, но мне подобное не нужно, я навсегда запомню данный букет. На всю жизнь. Он у меня в памяти отпечатался. Есть вещи, которые ты с собой до конца носишь в сердце — эта вещь именно такая. Не те куртки, не кроссовки, не желание купить особняк. Синие лепестки, сорванные по утру.
Я оглядываюсь и нахожу его худи: положил в конце матраса чистое, дабы я оделась. Ну давай, добей меня заботой, Эспен, круши до победного.
Кое-как залезаю в одежду, через внутренний стон от тяжести движений. Встаю, придерживаясь за угол стола. Колени трясутся. Адаптация, ты там где затерялась? Когда это пройдет? Ночью было потрясающе, а сейчас тело напомнило, что я всего-лишь человек, всего-лишь девушка, которую часа три лишали невинности. Я знаю, Эспен не всегда таким выносливым будет: его прошлое сжирало, поэтому на новом оргазме, особенно после первого, сконцентрироваться было трудно. Он наслаждался, в чем не сомневаюсь, но подсознание никуда не ушло. Мой бедный котенок.
Хочу рассмотреть цветы получше, уловить их запах, вот только шум из-за стены, что-то по типу ругательств, вынуждает внутренности скрутиться.
Не говорите, что там я обнаружу кровь, порошок и лезвия. Черт возьми, не надо.
Возможно, у Эспена просто... несварение желудка? И, эм, у него не получается избавиться от него естественным путем? Потому матерится? Виноват... запор? Мы не на том уровне отношений, чтобы я держала его за руку, пока он сидит на туалете. Очень неловко, учитывая, что встречаться начали часов девять назад. И все же, я военная наемница. Он капитан. Чего стесняться, да?
Я лишь пытаюсь убедить себя в менее плачевном исходе.
Трясу то одной ногой, то второй, переваливая вес. Командую конечностям налиться жизнью. Болит до сих пор. Однако шагать абы как выходит. Оказываюсь у двери в ванную и не медлю: приоткрываю ее, не смотря на стену, где размещен унитаз — оно и не требуется. Эспен посередине комнаты, в домашних черных штанах, без футболки, в балаклаве, на полу. Качает пресс, скрестив руки на груди. Судорожно. Отчаянно дышит, шмыгает носом и шепотом тараторит:
— Хватит, нет, прекрати, прости, я тоже, я тоже ненавижу бесконечность, прости, нет, я не бросал тебя ночью, я не буду больше уходить, прости меня, Берти, прости.
Меня обвивает колючий плющ. Мужчина даже не замечает появления: весь в себе, в Берти, которая его, судя по всему, обвиняет. Я пропихиваю ком в горле и спешно кидаю взгляд на раковину, на плитку — крови нет, как и испорченных бритв. Кокаина тоже, алкоголя. Я не могу быть уверенной на все сто, что он не принял, а потом не спрятал. Но если и так, я его не брошу с этим грузом. Он не один, мы вместе — так отныне будет.
— Эспен, — тихо произношу, с нежностью, и он резко прекращает упражнение, озираясь на меня, дрожа и изучая, как в бреду.
Я и примерно не предположу, чем он тут занимается и как долго. Определенно не зарядкой. Ненавижу, когда он ведет себя так. Не потому, что мужчина вызывает раздражение — нет, я люблю его. А потому, что это вселяет в меня ощущение беспомощности перед масштабом его бед. Однажды он сказал прямо, что я не успею, что он покончит с собой. И вот я думаю: «А если бы я не проснулась в ближайшие три часа?». Он бы был жив?
Окажется ли наша любовь сильнее его травмированного опыта? Выберет ли он будущее, а не прошлое? Пока неясно.
Эспен трет глаза, роняет голову меж расставленных, согнутых коленей, и покачивается, отстукивая почти хныкающее:
— Рив, иди еще поспи, я скоро приду, извини, я в порядке, я в полном порядке.
Если так называется порядок, то меня называйте Синчем.
У пар часто бывает такое: «уходи» — значит «останься». И все-таки, также нередко, «уходи» — значит «действительно уходи». Но с Эспеном иначе. Для него всегда первое. Он отчаянно гонит всех и вся от себя, а в душе скулит от одиночества. Я мотаю головой и иду к нему, опуская себя на пол, что натуральное испытание из-за дискомфорта. Он каким-то образом прослеживает микро изменения в лице и тут же лепечет трусящимся голосом:
— Тебе плохо? Что-то болит? — руки в треморе мягко берут за талию, перетаскивая на колени, прижимая к груди, — Где болит, Рив? Скажи мне, пожалуйста. Пожалуйста.
Эм... везде?
Он не прогоняет. Раньше бы вышвырнул и не моргнул. Но в эту минуту морщится, сражаясь с кошмарами, и усердно концентрируется на мне. Забота больше нужна точно ему. Я уж перетерплю, это меньшая из проблем.
— Все в норме, — уверяю, хватая его за щеки, что скрыты под балаклавой, и встречаюсь с красными, убитыми глазами, — Я в норме. Давай поговорим о тебе, ладно?...
— Нет, не в норме, тебе хреново, я вижу, — упрямится, паникуя сильнее, — Я тебе навредил. Я уже себя извел этим, ты как уснула, я думал, много, и мне стыдно, я затянул, переборщил, должен был быть медленнее...
Я прикладываю ладонь к его непослушному рту, и он замолкает, с недоверием принимая мой жест. Да, будь это кто-то другой, Эспен бы убил. А тут я, молодая лейтенантка, приказываю капитану заткнуться. Все-таки есть преимущества в том, чтобы встречаться с ним.
— Эспен, все прошло прекрасно, — повторяю с прежней мягкостью, но более четко, поддерживая зрительный контакт, — Не накручивай. Тогда я чувствовала себя замечательно, было только приятно. Сейчас мышцы ноют, ноги отваливаются, но я расхожусь, оправлюсь через полчаса, не переживай.
Есть нечто детское в том, как Эспен снимает мою руку, ласково касаясь запястья, и робко приподнимает плечи. Родной котенок, которого воспоминания и угрызения совести бьют мордочкой об бетон — у меня сердце кровью обливается.
Я обнимаю его за липкую от пота шею, двигаясь бедрами по домашним брюкам, и мужское дыхание чуть сбивается от осознания, что на мне нет белья. Он, как засранец, кладет подбородок на мое плечо, и опускает взгляд к моему заду — грустно сглатывает, ведь худи закрывает оголенную часть тела. Ну, хотя бы отвлекся. Пусть и немного. Пусть и таким способом.
Я не могу играть с ним в загадки. Мне нужно понимать, какого хрена здесь происходило: на будущее, дабы уметь ориентироваться в ситуации. Потому шепчу, поглаживая по затылку:
— Расскажешь, что ты тут делаешь?...
Эспен сразу отзывается: хмуро.
— Я в порядке, Ривер.
Давайте по новой: раз так, то называйте меня теперь Синчем.
— Нехорошо лгать любимой девушке, — бормочу, отчего у мужчины пульс стынет, — В отношениях главное честность. Ты не один. Я с тобой. Мы вместе. Поделись, и мы решим это вдвоем. Так ведь легче?
Он явно приоткрывает рот, а следом тыкается лбом в мое плечо. Гладит по спине, раскладывая что-то в мыслях. Мне больно видеть то, как он страдает — я не устану напоминать. Без понятия, как он справился с тем ужасом, если бы я была на его месте, то не выдержала бы. Мало кто осилит подобное, поэтому я не могу много винить его за порошок — это всего лишь способ Эспена выживать. Он ненавидит просыпаться и, тем не менее, до сих пор просыпается. Шанс вытащить его есть. Не все потеряно.
— Ты правда любимая, — ранено проговаривает, — И я просто пытался не принять что-то, из-за чего бы ты ушла. Поэтому качал пресс. Я правда не принял, обещаю.
Это воспринимается, как пересечь линию финиша на соревнованиях по бегу. Победа. Его, моя или наша — без разницы. Два дня назад Эспен упоролся в хлам, а сегодня меняет пагубную привычку на спорт. То, что было между нами ночью, не излечит его по щелчку пальцев. Невозможно избавиться от многолетнего кошмара за считанные часы. Но он смотрит в более правильное русло, хотя, объективно, напрягает себя упражнениями не для здоровья, а для самоуничтожения — неизвестно, сколько подходов он совершил, это разрывает мышцы. И все-таки, выбирая меньшее из зол, он поступает, как герой. Я хочу сказать о том, что горжусь им, но он трескает мою душу, опережает в словах.
— Его раздражали мои слезы, — в меня будто вставили раскаленный клинок, — А слезы Берти его радовали. Он не терпел, что ломаюсь я, но был горд тем, что сломил ее. Почему он так делал, Рив? Почему?
Я не знаю что ответить, а ему так нужно получить хотя бы какое-то разъяснение. Мы похожи в том, что всю жизнь старались не рыдать, а рядом друг с другом рыдаем вечно. Но у нас разные причины, поэтому я не подберу самых верных утешений. Прошло столько лет, Эспен вырос, стал военным, ему двадцать семь, однако вопрос «За что со мной так обошлись?» мучает его также, как и в четырнадцать лет.
Я вот-вот умру от того, как бессильна перед этим бардаком.
— Потому что он больной урод, Эспен, — пробую донести, не прекращая холить ладонями, — Не нужно пытаться вникнуть в мотивы таких нелюдей. Это бессмысленно. Ты хороший человек, поэтому не поймешь, что творилось в его извращенной голове.
Я хочу показать ему, что с ним могут обращаться нежно, а не так, как когда-то обращались. Хочу дать ему любовь, описать ее своими действиями, чтобы он верил в свет, а не в кромешный мрак. Подарить ему новую нормальность, не ту, раздробленную. И в этой нормальности будет исключительно тепло и уютно. Я действительно хочу этого.
Эспен всхлипывает мне в плечо, притирая туда щеку, обвивая меня руками крепче, и ищет в моем ответе свой ответ. Возможно, через год или два, положение переменится, и он сможет плакать от счастья, говорить только о нем. Так же рьяно, как когда-то выпаливал о горе.
— Почему ты считаешь, что я хороший? — хлипко шепчет, разрывая меня пуще прежнего, — Почему ты не видишь, как я тяну тебя на дно, к себе? Почему ты не видишь, как я убил Берти тем, что не спас?
— Эспен, — я отрываю его, беру за лицо, и ною в глубине себя от того, насколько мокрые зеленые глаза, — Ты не убивал сестру. Ты не мог догадаться, и ты был ребенком. Дети не должны участвовать в подобном. То, какой ты есть — не твоя вина. Тебя сделали таким, и те, кто сделал это, горят в аду. Они конченые мрази. Перестань винить себя за их грехи.
Он был уверен в обратном тринадцать лет, а сейчас пришла я. Убеждаю в том, что это ошибочные выводы. И примерно не представлю, как ломается его мозг.
Видя все эти шрамы под татуировками, меня тошнит от того, что где-то там, на подкорках, он помышляет добавить себе повреждения. По крайней мере мужчина размышлял об этом утром, пока я спала. В этот миг взгляд содержит надежду. В нем не иссякла боль, нет. Просто к ней присоединился огонек веры. Ему стыдно быть таким страдальческим рядом со мной и прочая чепуха, но я все еще впритык, чтобы доказать, какой он любимый в любом своем состоянии.
Я далека от прямого признания, но моя любовь сочится через действия, а не через болтовню. Остается молиться на то, что он это осознает.
— Она со мной говорит, — измучено складывает слоги, стараясь проморгаться, стереть пелену слез, — Она меня винит. Она не так, как ты, думает. Обижается, что я о ней забыл, так как был с тобой.
Я тихо вбираю кислород, прикидывая, есть ли у него психические заболевания — странно полагать иначе. Естественно, Берти не говорит с ним. Разве что если мы верим в призраков. Эспен себя корит, а мозг выдает это за голос Берти — как-то так, наверное, я не специалист, не врач. Он делился, что у матери был разлад с башкой. Могло ли это быть и у него с рождения? Или возникло на фоне той травмы, наркотиков? Я не разберусь, у меня нет специального образования.
И я не уверена, хорошая ли идея рассказывать ему, что Берти нет. Возможно, Эспену проще существовать, если он хотя бы слышит сестру.
Господи, как сложно.
— Давай мы примем душ? — перевожу тему, боясь что-то испортить, — Вместе. А потом... ты не спал, так?
Кажется, предложение о помывке тел в обнимку вызвало в нем прилив облегчения. Он кивает несколько раз на моей щеке, полностью благодарный акту заботы.
— Я стараюсь не спать в эти недели, мне снится то, что было. Не могу это видеть. И я не думаю, что ты поможешь, — я хмурюсь, и он мотает подбородком, исправляясь, — Я имею в виду, что с тобой кошмары уходят, но сейчас они не уйдут, не сработает.
Страшно от того, во что это выльется: он подскочит, сорвется на порошок, меня не дай Бог побьет. Но и отказаться от сна полностью — дерьмовая затея. Поэтому я предлагаю:
— Мы помоемся в обнимку, потом позавтракаем в обнимку, а потом включим телевизор, какой-нибудь глупый фильм на минимальной громкости. Уложим тебя отдыхать. Я с тобой буду, никуда не уйду. Мы попробуем, ладно? Пожалуйста.
И он соглашается: с испугом. Поднимается на ноги, а мне командует не вставать — так как сам отрывает от пола, прижимая к себе. И это не кончается: Эспен весь день меня на руках носит, возражений не принимает — сразу в губы целует.
Мы находились под горячим струями воды, полностью голые, и я дышала чуть чаще от того, как крепкие руки скользили по моему телу, между бедер, избавляя от последствий бурной ночи. Он шептал и шептал:
— Я люблю тебя. Я тебя люблю.
Я водила мочалкой по сильным плечам, смущенно тупясь в пол, и отзывалась таким же чувственным:
— Я тебя ненавижу.
Эти слова трогали его за живое. Мужчина осыпал поцелуями щеки, извиняясь и за синяки от засосов — искреннее раскаяние. Я выявила то, что, похоже, войдет в привычку — он проводил по моему лицу носом, как щенки просят хозяина погулять или дать лакомство.
К слову, о лакомстве...
— Ты разрешишь целовать тебя вечером? — прохрипел в тоске, выводя узоры пальцем внизу моего живота, — Я очень хочу. Хорошо тебе сделать.
Я представила, как Эспен плачет у меня меж бедер, посасывая мое тепло. Простите... просто это не маловероятно, с учетом того, что даже в дýше с него лились редкие слезы. Кунилингус в истерике — не то что бы мечта, я от такого не фанатею... Истеричное куни.
И у меня возникло предположение, что он желает этого из-за вины. Быть «хоть в чем-то пригодным». Придурок. Поэтому я уклонилась:
— Сегодня тебе нужно отдохнуть. Если будешь на самом деле в порядке, то... да.
Эспен вкатил нижнюю губу в зубы, выключив воду над нами, и произнес глухо, с оттенком обреченности:
— В этом проблема, моя хорошая. Ты с чего-то решила, что я когда-то на самом деле буду в норме.
Тебе никогда не хочется слышать, как любимый человек выкладывает такую «истину». У тебя нет способности проникнуть в его грудь и забрать боль. Так и происходит: вы болеете вдвоем, по одинаковой причине — от его горя.
Я прикинулась, что пропустила высказывание, ведь оно показалось мне несправедливым — я же стараюсь для него, зачем обесценивать заранее, не пожав плоды моего труда? Сею семечки в теплый грунт, скоро поливать начну — а там и посмотрим, что из них вырастет, кто из нас прав.
Он вынес меня из запотевшей комнаты, капризничая минутами ранее, ведь я взывала к одежде. Пришлось поддаться. Так мы и легли в кровать — обнаженные. Ну, вернее, я легла первая, а Эспен щеголял по комнате с голой задницей и членом, доставая из холодильника пшенную кашу, ставя ее в микроволновку... Какой необычный пейзаж, да?
Так или иначе в тот отрывок времени я думала о том, что запомню это на всю жизнь так же, как и цветы. Не потому, что у него накаченный зад, не потому, что у него красивый член — который, к слову, был слегка напряжен, но мы этот нюанс вежливо проигнорируем, — а потому, что это ощущалось каким-то родным. Словно так и должно быть: мы раздетые, в любви, пусть и не без сложностей, планируем завтракать, лениво обнимать друг друга и, всего лишь на мгновение, мир становится простым — если ты о нем забываешь.
Обыденные вещи для многих — напрочь чужие вещи для нас. Мы оба не были в серьезных отношениях, поэтому все кажется уникальным. Хотя, представив, что то же самое я каким-то чудом решу делать с другим мужчиной, это не вызвало во мне ничего, кроме пассивного неприятного зуда.
Он появился, чтобы влюбить меня и вылюбить во всех смыслах. Но, надеюсь, я крайне надеюсь, что только для этого. Не для того, чтобы потом растоптать.
Я не хотела вспоминать о работе. О заданиях, которые обязательно настанут, после отпуска капитана. Единственное, о чем грезила — сохраниться в его хватке, когда мы завтракали. Если бы можно было возвращаться в определенную точку бытия, то я бы выбрала эту.
— Ты собрал их сам? — стеснительно уточнила, поглядывая на букет.
Он покраснел. Я не шучу.
Откусил бутерброд, отсрочивая ответ, молясь на то, что переведу тему, но я всем видом ждала пояснение. Мы сидели на матрасе в том самом положении, которое уже занимали ни единожды: он спиной к стене, а я спиной к его груди. На моих ногах лежало одеяло: прикрывала им и грудь, однако Эспен нагло стащил ткань ниже и минут пятнадцать поглощал кашу, сложив подбородок на моем плече, опустив взгляд. Я смекнула, что пора бы привыкать. Ведь он буквально пускает слюни на мое тело — если бы я была пищей, то он бы съел ее за секунду. Господи, спасибо тебе за то, что не создал меня сэндвичем.
Мужчина отпил мятный чай и уязвимо зашептал:
— Я хотел быть правильным. Хотел хоть немного заслуживать тебя. Искал в чате GPT как вести себя. Там про цветы написали. До города туда-обратно шесть часов. Поэтому пошел в лес, там нашел. Хотел хоть немного заслуживать...
Эти его речи... Они конкретно злят.
Я повернула голову и поцеловала Эспена в пухлые губы. Настойчиво. А ему дважды не предлагай, хотя я и не предлагала даже один раз: убрал все тарелки и повалил на спину, подмяв под себя, разместившись меж моих ног, жадно сжимая зад с густым стоном в рот. Я наслаждалась его касаниями: они были не жестокими, а терпкими, как послевкусие дорогого алкоголя на небе. Однако мое туловище было до сих пор истощенным, я хотела секса, но не меньше мечтала об отдыхе. Так что, спустя десятки поцелуев в шею, спустя множество мужских хрипов в мои губы, я уперлась в его плечи — он молниеносно отпрянул. Дышал грузно и звонко, тряхнув головой, будто веля себе опомниться.
— Я не позавтракала, — сбивчиво пролепетала из-за легкого трения его длины на моем животе, — И я не готова к полноценной близости, не сегодня.
Гений надо мной нашел решение так быстро, будто оно лежало на поверхности.
— Кушай, конечно, я тебя не отвлекаю, целовать буду внизу, ко рту не полезу, и о сексе я не думал, нет, моя хорошая, только о твоем удовольствии.
Он всерьез выдвинул идею того, чтобы я жевала кашу, пока меня ублажают там. Одновременно. «Я тебя не отвлекаю, ко рту не полезу» — из-за повторно прокрутившихся слов в черепе, я нервно хихикнула.
— Что? — надул губы, расстроенный неминуемым отказом, — Ну Рив, не будь жестокой, дай мне сделать приятно любимой женщине, моей красивой и лучшей...
— Эспен, — пресекла я, вздохнув.
Он погрустнел во взгляде и перевалился на свободную половину матраса, уткнувшись в подушку с совершенно любовным:
— Ладно. Прости. Но ты странная.
Я заправила волосы за уши и подтянулась на слабых руках, чтобы вернуться к еде. Он все также не отрывался от наволочки: не из-за обиды, а из-за того, что на мне наряд «в чем мать родила», а это, видимо, стало уж слишком сводить с ума.
— Расстанься со мной и встречайся с менее странной, — пожала плечом, погрузив ложку с остывшим блюдом в рот.
Эспен выглядел беспредельно возмущенным, когда перекатился на спину, подложив ладони под затылок и тараня мой профиль недовольным взглядом.
— Не оскорбляй мой выбор. Да, я тебя не понимаю, но другая девушка мне не нужна.
Я прикрыла глаза и ответила тихое, чуткое:
— И мне другой не нужен. Только ты.
Давайте я просто упущу то, как он опешил, с горем пополам дождался, когда доем, а позже снова подмял под себя, но на этот раз без страсти — с чувственными поцелуями, почти невинными.
Мы завалились под одеяло, прибившись друг к другу: Эспен лежал ниже, приложив щеку к моей груди, обвивая талию. Я перебирала локоны цвета молочного шоколада, закинув ноги на бок в татуировках и шрамах. Ему снова было плохо — я ощущала. Как показывает практика: мужчина нестабилен. Настроение меняется не каждый день, а раз десять на дню. Так или иначе я не уловила от него ни единой унции желания избавиться от меня. Наоборот: он успокаивался тем, что мы вместе. Был погружен в хаос, но напоминал себе ухватываться за здравость с помощью контакта с моей кожей: гладил, редко целовал, тем самым выныривая из бочки с ядовитыми змеями.
Мы смотрели полнометражный мультфильм. Или создавали иллюзию просмотра. Эспен сражался за то, чтобы не уснуть, и я не посмела вмешиваться: было достаточно того, что он не нюхает кокаин, не пьет водку, а осторожно примыкает ко мне. Я боялась надавить на него, потому молчаливо делила с этим котенком непростой день.
— Расскажи мне что-нибудь, — тихо попросил он неровным голосом, когда в комнате стало меньше естественного света с окна, — Что угодно, маленькая.
У меня нет историй. Я жила абсолютно пресно. Детство в нравоучениях, подростковый возраст в кадетке, за учебниками. Со мной не случалось чего-то интересного или стоящего. Порой я считала себя невзрачным наблюдателем, перед которым проносятся увлекательные судьбы, а он навсегда заперт в своей серости.
Я не гуляла с друзьями, не попадала в веселые авантюры. Поэтому выбирать было не из чего: на ум пришел лишь один вариант. Написала этот бред год назад. Никому не показывала: не выставлять же себя идиоткой. Однако с Эспеном, почему-то, губы сами зашевелились — безгранично боязливо.
Я не умею писать стихи.
И я не умею жить.
Пахну ничем: денег нет на духи.
Но вдруг меня тоже можно любить?
Светает, уже битый час не уснуть.
Скоро на лекции, скоро за парту.
А если умом сегодня блеснуть?
Кто-то полюбит из миллиардов?
Футболка потертая, обувь не в тренде.
Ну точно, дело, наверно, в одежде!
Сменю гардероб, накуплю себе бренды...
Тогда не пустыми будут надежды?
Вчера девчонки встречались с парнями:
У них так ярко сверкали улыбки...
Я вечно грустная: днями, ночами.
Возможно, в этом моя ошибка...
Чего-то родного каждому хочется.
И я о родном продолжу молить.
У всех жизнь спешит, моя жизнь волочится.
Так все-таки можно меня полюбить?
Эспен застыл на третьей строчке, а к четвертой переплел наши руки — мои пальцы дрожали. Внимательно слушал: редко он бывал настолько сосредоточенным на чем-то одном. Мой тон набирал дрожь, приобретал что-то до жути жалкое и немощное. В конце, пока он не вмешался с осуждением, я никчемно затараторила:
— Оно дурацкое. Прошлой весной написала, но оно очень-очень дурацкое, прости, пожалуйста, господи, зря я, позор какой-то, забудь, я что-то другое расскажу, нормальное, про мармелад, например...
Он перебил, что стало потрясением. Сел и меня на колени к себе утянул, подложив на пах одеяло. Принялся зацеловывать, гладить по спине, по талии, губами мазал щеки, уголки рта, шею, ключицы и плечи. Туда же напропалую хрипел:
— Я тебя люблю. Я знаю, что я не тот, кого ты представляла, но я люблю, я тебя люблю, Рив. Я бы очень хотел изменить для тебя все-все. Чтобы по-другому у тебя было тогда. Чтобы было так, как ты заслуживаешь. Я тебя люблю, моя девочка маленькая, моя хорошая, моя светлая, талантливая девочка, я очень тебя люблю. Хочешь... что ты хочешь? Я куплю. Завод мармелада нужен? — на этом моменте у меня реально потекли слезы, из-за обилия заботы, из-за того, что меня замечают и видят, — Нет, не плачь, пожалуйста, — засуетился мужчина хлеще, придвинув к себе вплотную, кинувшись собирать слезы поцелуями, — Или завод духов? Или всю одежду? Ты пальчиком ткни, а я куплю, Рив. Я тебя люблю.
Я попыталась вклиниться через всхлип, но Эспен чуть-ли не прорычал:
— Мне не нравится, что ты не разрешаешь тратить на тебя деньги. Я их хочу на тебя тратить. Это же не отменяет моих чувств к тебе — или что ты там думаешь. Разве, если любишь человека, нельзя ему покупать что-то? Это не обесценивает. Ты глупая. Нет, ты умная, но ты глупая. Короче я тебе что-то куплю, а ты примешь. Я тебя люблю. Что-то против имеешь — вытрахаю из тебя эту дурь. Все. Я все сказал.
Видели, как угрожает?
И, знаете, к вечеру мое тело вполне себе оправилось... а избыток эмоций нужно куда-то выливать...
Я поежилась и втянула любимые губы в поцелуй — долгий. Эспен простонал, обводя мое небо языком, цепляя подбородок, дабы не сбежала. И, когда мы оба были на взводе от долгого контакта, я робко проговорила:
— Хочу тебя. Но не как вчера. Медленно и нежно. И недолго. Ладно?
Он двигался так, как разрешили: плавно и аккуратно, предварительно все же распробовав меня на вкус, сорвав с меня сокрушительный оргазм. Накрыл нас одеялом, целовал грудь — влажно и максимально ласково. Минут двадцать: столько времени занял процесс, наполненный трясущимися стонами, признаниями и хныканьем. Он уговаривал:
— Еще раз, кончи со мной, ты справишься, маленькая, все получится, ты в безопасности.
Я дала ему то, чего он отчаянно желал, а после получила шумные всхлипы и россыпь моего имени, почувствовав, как мужчина заполняет презерватив. Мы обнимали друг друга, не смея разъединиться — полчаса или два, неизвестно. Но он все же встал, привел себя в порядок в душе, чтобы вернуться ко мне и устало пробормотать:
— Я посплю. У меня получится. У меня же получится, Рив?
— Я буду рядом, — поклялась, приземлив губы к виску.
И у него получилось.
___________________
От автора: будет еще много секс-сцен, ничего мы не упустили. Не сочла нужным эту главу сводить к подробному описанию близости. Текст про другое. Всех люблю!