Глава 33
Огромное предупреждение:
Подробное описание секс-сцены.
Господи, прости мою грешную душу...
________
Ривер.
Итак, я хочу дать вам инструкцию, как завоевать сердце мужчины.
Все на самом деле просто, смотрите: сначала пару месяцев мотыляетесь в непонятках, отжимаетесь до крови в ладонях, висите над обрывом, терпите крики, оры, проводите с ним ночь в температуре, потом утешаете его во время наркотического опьянения, следом получаете синяк от его рук — и не первый по счету, — позже сидите с ним в церкви, слушаете ужасную историю, и, наконец, принимаете его разрядку на грудь. Победа, он Ваш!
Конечно, этот план не подходит для каждого двухметрового шкафа, но я и не утверждала, что он универсальный. Это пособие создано исключительно по капитану Рейджу.
По Эспену Абергу.
Последнее, что я предполагала получить — предложение вступить в отношения. Вроде бы обычная вещь, ничего такого, но не в нашем случае. С учетом того, что я первая девушка Эспена. Для него быть с кем-то — неочевидно. И тем не менее мы отныне вместе. У меня шок.
Я не знаю что это значит для мужчины. Осознает ли он малую ответственность. Теперь точно не очень то красиво меня швырять и выгонять. Я до сих пор не прошу много: лишь не унижать, не предавать. Увидим, справится ли он с задачей.
Меня обвинят в занудстве. Мол: о, прекрати, ему ведь тяжело, войди в положение, хватит ныть, он по-другому не умеет! Так я и вхожу, разве нет? Просто говорю, что теряю с ним самоуважение, и не могу быть счастлива, простите...
В первую минуту я действительно вознеслась до небес, внутри взыграл ребенок, который наконец получил взаимность в самом лакомом вопросе. Конечно, я его приняла, я же люблю. Но во вторую минуту пораскинула, что сам факт того, что я не осмеливаюсь признаться в чувствах человеку, которому отдаю свою девственность, конкретно настораживает. Он и без того имеет на меня карт-бланш, я перед ним открыта, делаю все-все, а если скажу заветные три слова... будто предстану перед ним полностью уязвимой, и он этим воспользуется: не специально, конечно, и все-таки. Например, будет принимать кокаин снова, потому что его любят, а значит сто процентов простят. Глупое суждение, опять же: меня нарекут тупой. А так бы хотелось, чтобы кто-то понял. Хотя бы одна душа.
Он кладет меня на матрас и аккуратно переставляет мои ноги таким образом, чтобы разместиться между ними. Я не откажусь от близости. Все также хочу его, неизменно. Чувствовать, отдавать любовь, быть любимой. Обязательно попробую поговорить с ним о рациональности: через недели две, когда его тяжелый период закончится. А пока, по крайней мере в эту ночь, собираюсь делать то, что делают все, кто сердце свое партнеру вверил рьяно — раствориться, забыться и стать наивной.
— Сначала я решил, что ты попросила меня надеть маску из-за внешности, — бормочет, мостясь в ложбинке между плечом и челюстью, — Но это ведь не так? Ты для того, чтобы в глаза смотреть?...
Он дурак... естественно для этого. Мне же нужно было перепроверять, все ли верно, а без маски мужчина со мной зрительный контакт не создаст.
— Конечно, Эспен, — мягко хмурюсь, обвивая его шею руками, —Я хотела понимать, мне это было нужно. И мне было бы хорошо, если бы ты снял ее сейчас. Пожалуйста.
Он выдыхает в облегчении и заводит руку, стягивая балаклаву. Локоны падают мне на щеку: они влажные. Ласки ртом заставили капитана попотеть. Рада, что получилось не паршиво. Я старалась, а лучшей наградой стали его искренние стоны. Для первого опыта неплохо, верно? Стыдно, что мне понравилось, а его слова о намеченных планах... это пустило пущий ток. Я и в душе не ведала, что меня способно возбудить такое.
Кожа покрывается мурашками, когда мужчина мягко и влажно целует мою шею: без напора. За окном до сих пор идет ливень. Складывается впечатление, что мы нашли пристанище, посреди бури... но так ведь оно и есть. Просто буря немного другого формата. Пережить столько потрясений и наконец обрести несколько мирный часов, полных искренних чувств — поистине волшебно и долгожданно.
— Прости меня, — вдруг чутко шепчет, и я не понимаю, пока не вижу, как он смотрит на мое запястье, положенное на крепкое плечо в татуировках, — Я не хотел. Я правда не хотел, Рив, мне жаль, я виноват.
Мое сердце покрывается мурашками. Я знаю. Я понимаю, что это случайность. Больно, что он так поступил, несомненно. Но попытаюсь думать, что я подверглась не домашнему насилию, а стечению обстоятельств.
Эспен почти невесомо берет мою руку и мостит на синяке поцелуи. Ему совестно: это читается по мученической складке между бровей. Он бы себя избил или что похуже... От мысли, как мужчина режет себя за содеянное позже, в ванной, лезвиями, я мигом тараторю:
— Ты не причинил мне вред, я и не заметила, я же солдат, — абсолютная ложь, — Такие пустяки — лишь пустяки. Все в порядке. И я верю, что подобное не повторится.
— Ты девушка прежде всего, — тихо протестует, выпуская выдох, полный презрения к себе, — И это не пустяки, ты меня утешаешь сейчас, как обычно забиваешь на себя, ставишь меня выше. Не делай так, Ривер. Не делай.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, ежась. Наблюдаю, как он мостит губы на травмированной области снова. Эта картина дербанит мои органы.
— А как делать? — скромно сглатываю.
Эспен перекладывает мою руку себе на затылок, прося перебирать волосы, пока толкует в ключицы:
— Ставь меня на место, обижайся, прогоняй, наказывай, — этот тон котенка вызывает улыбку, — Не спускай мои провалы. Будь строга ко мне, чтобы быть справедливой к себе. Этого не повторится, ни за что. Но на будущее, если я что-то вытворю: не принимай меня, пожалуйста.
Я вздыхаю и тяну его голову к себе, чтобы соприкоснуться с терпкими губами, и он моментально переключается с грузным выдохом, углубляя поцелуй. Кладет руку на щеку и чуть прижимает меня к подушке, фиксируя, чтобы исследовать рот языком так, как ему хочется. Я испускаю тихий стон от нежной страсти: да, Эспен напорист, но движения его нерасторопны. Интенсивная мягкость. Он закладывает в этот контакт больше, чем страсть. Я чувствую здесь раскаяние, нужду и безумное отчаяние, вперемешку с таким же желанием. Мои колени сжимают массивный торс с намеком о нетерпеливости, и мужчина мигом отрывается, чмокая меня напоследок, прежде чем спустить губы к груди, а руку к низу. Я хныкаю, прогибаясь в спине, когда он пробирается к моему теплу одновременно с тем, как втягивает сосок, покусывая. Принимается потирать вход, чем вынуждает меня крутить бедрами в мольбе. Ему так нравится это: затягивать и дразнить.
Для некоторых секс — скупой процесс, составляющий «вставил-высунул». Но не для Эспена. Он сначала до горячки доведет, а только потом, при лучшем исходе, снизойдет до большего — так это ощущается. И вот в чем проблема: я в горячке уже слишком долго.
— Эспен, — бормочу практически капризно, страдая от того, что он не продвигает палец внутрь даже на миллиметр.
Он ухмыляется мне в кожу. Мудак. Если считает, что меня нужно подготовить, то я готова давным-давно, и мне ни капли не страшно. Я в курсе, что будет неприятно поначалу, но я не трусливая, мне двадцать один год, и я просто знаю, что надо потерпеть, а потом, вероятно, придет наслаждение. Даже если не придет — неважно. Я согласна чувствовать пустоту в физических ощущениях. Главное, что мы соединимся. Будем вместе. Это куда более приятно.
— В чем дело, маленькая моя? — хрипит, обдувая грудь струйкой холодного потока из губ, — Что-то не так? Мне перестать?
Я жмурюсь, а следом стону, так как он положил большой палец на мои чувствительные нервы, поглаживая легкими кругами. Не успеваю и слова вставить, как Эспен продолжает, сдавшись и пощадив:
— Я бы затянул это на всю ночь, Ривер, но я так чертовски долго хотел тебя, что больше не могу ждать, — с последним слогом он аккуратно вводит палец, тут же сгибая его и разгибая, срывая с меня скулеж, а с себя шипение, — Твою мать.
Я ошарашено прогибаюсь в спине, не подготовившись в этому фейерверку ощущений, и сжимаю плечи в чернилах, разбирать которые мой мозг отказывается. Эспен, тем временем, вытаскивает палец и через секунду пристраивает второй, чтобы ввести их вместе. Я дрожу в бедрах, растеряно отдаваясь ему всем, что имею, и он целует меня в грудь, которой не уделял внимание, хрипло прося:
— Скажи, если плохо будет. Так чертовски тесно... я даже не знаю, как ты меня вместишь, — он морщится на пределе своей выдержки, и я вскрикиваю, когда растягиваюсь для него, когда он растягивает меня.
Никаких болезненный ощущений, исключительно баснословное удовольствие, заполненность, которой не хватало. Он стучит подушечками пальцев об те места, что вызывают во мне всплеск за всплеском, и добивает низом ладони: прижимает к верху, тем самым воздействуя на все пульсирующие зоны. Я бьюсь в этом пожаре, а его рука мокрая, как никогда при ласках со мной. Он закусывает губу, вырывает какие-то сдавленные ругательства в ложбинку между моей грудью, и вынимает пальцы, чтобы потянуться к тумбочке. Я издаю сырые звуки потерянности, обнимая себя руками, и огорчаюсь при виде пачки презервативов. Нет, не так. Он мне нужен без этого.
— Эспен, — запинаюсь, так как мое тело ноет от возбуждения, — Не надо. Давай без, прошу.
Я перехватываю его предплечье, и он хмурится, не отпуская коробочку.
— Ривер, ты о чем?
Для него секс без защиты — абсурд. Я поясняю, опустив подбородок, ведь мужчина чуть ниже, до сих пор у груди.
— У меня... те таблетки, я их уже не пью, но цикла нет, и все будет нормально, без последствий. Я выпью еще одну таблетку, когда закончим, схожу в госпиталь. Чтоб наверняка. Но я хочу тебя чувствовать.
— Нет, — коротко мотает головой, закрывая тему, и тянется за бутыльком смазки, кидая его на матрас.
Да я уже сейчас кончу, только от зрелища подготовки, у меня горло сушит от того, что он вскоре сделает.
— Почему нет? — жалко пробую опять, — Я же говорю: выпью таблетку. И я чиста, меня проверяли перед приездом на базу, если ты переживаешь за это... и ты чист тоже, да? Здесь ведь тоже регулярно полный чек.ап организма...
Он выпускает воздух через нос и вдруг перестраивается, притирая нос к моей щеке, смотря за лицом, сжимая талию, и повторяет предельно четко:
— Твой мужчина сказал: «Нет», — от ноток гравия, приказа, в моем животе завязывается плюс десять узлов, — Ты не будешь себя губить теми колесами. Если так хочешь, то рассмотрим другие виды защиты, когда закончим. Но сейчас, Ривер, только так. Поняла?
Я пропихиваю слюну в горле и киваю. Эспен прижимает к моей щеке удовлетворенный поцелуй и недолго поглаживает по голове с тихим:
— Вот умница.
После чего поднимается, вставая на колени между моих ног, возвышаясь, как какое-то божество или дьявол — в нем гремучая смесь, он и тот, и другой. Я прикрываю грудь руками, заправляя локон за ухо, и терпеливо лежу, неловко изучая его действия. Он гладит меня по ноге: нежно. Берет новую пачку презервативов и снимает этикетку. Этот перерыв дает рассмотреть мужчину лучше. Обвести взглядом его рисунки. Ласточки набиты ниже ребер, недалеко от галочки, уходящей вниз. Надпись «Им страшно смотреть» на норвежском. Я объяснила, почему у птиц завязаны глаза, именно таким образом — он запомнил и перенес на кожу.
Я так его люблю.
По правой части тела пущены сухие ветви: огромная тату завладевает всем боком, расползается по груди. Я думаю, это отсылка на «Ядовитое дерево». Читала стихотворение во время учебы. Идея внутренней трансформации через боль и принятие темных сторон себя. Человек позволяет печали и гневу проникнуть внутрь, чтобы это стало источником силы. Дерево отравляет и разрушает, но оно также красивое и могущественное. Идеально про Эспена. Лучше и не подобрать.
Все руки покрыты чернильными картинами. На запястьях два одинаковых браслета: плотные, толстые. Полагаю, он перекрывал ими шрамы от порезов вен. И у меня сердце тонет, когда вижу эти отметины повсюду. Весь торс в последствиях от самоуничтожения. И, судя по тому, как много краски на шее и груди, я понимаю, что там он резал особенно сильно.
Боже, помоги мне вытащить его из этого ада. Пожалуйста, помоги.
Я отвожу глаза, так как он бы вот-вот заметил, что я пялюсь и с каким подтекстом. Эспен распределяет латекс по длине ровным движением, наносит на себя смазку, и припадает обратно ко мне. Я теряю дыхание, когда мужчина группируется так, чтобы полностью контролировать, сковывает под собой. В этом его сущность, но я не против. Мне нравится. Знаю, что мигом прекратит, если попрошу. Он подтверждает, что бояться с ним нечего:
— Ты уверена? Точно?
Я прикрываю глаза, притираясь к его плечу лицом. Теперь он чуть выше меня: оставляет медленную россыпь поцелуев на виске, приклонив голову. Сколько раз я раздумывала об этом. И, вы знаете, все даже отчасти совпало. Он почти церковный мальчик: поцеловались то мы впервые там. Лебедей нет, но они никогда мне и не были нужны. Это единственный раз, когда я совершаю что-то серьезное не в угоду кому-то, а по велению сердца. Всегда должна была родителям, руководству, исполняла команды, как собачка, не получая то, о чем грежу. Важный момент моей жизни. И я его решаю. Я определяю. Не кто-то мной помыкает.
— Я уверена, только... — смачиваю губы, шепчу, — Можешь ли ты накрыть нас? Это глупо...
— Не глупо, — тихо уверяет, целуя в щеку, и тут же подтягивает одеяло на свою спину, — Как тебе комфортнее, говори, я все сделаю.
Позже нам будем жарко, но в данную минуту все прекрасно. Уютно и безопасно. Только он и я. В обещании об искреннем желании, я беру его лицо двумя ладонями и притягиваю к максимально трепетному поцелую. Зеленые глаза прикрыты. Когда-то он не будет бояться. Уже переборол страх показать внешность, не принимает наркотики, как бы ломка не крыла, выбирает меня, нас. Мы двигаемся постепенно. Я не жду от него быстрых шагов.
— Ты переживаешь больше, чем я, — глухо произношу в приоткрытые губы, — Я в порядке, Эспен, и я тебе верю в этом вопросе. Чего-чего, а боли физической не страшусь.
Он внимательно слушает, трепеща от того, как наши губы щекочут друг друга, находясь на таком расстоянии, что не остается места даже для пылинки. Нежный и чуткий — в глубине себя. Он лишь отлично скрывает. От кого угодно, но не от меня.
Мужчина выдыхает и целует вновь: все также невесомые. Мы оба вздрагиваем, когда он обхватывает эрекцию рукой и притирается головкой к моим нервам. Так интимно. Слишком потрясающе, чтобы быть не моим сокровенным сном.
— Я тебя люблю, Рив, — произносит так, будто его подавляет объем испытываемых чувств, и мы не прекращаем дышать с перебоями из-за его манипуляций с нашими нуждающимися частями, — Изменюсь для тебя. Попытаюсь.
Я раскрываю рот, так как он спускает член ко входу, оказывая совсем слабое давление, будто проверяя мою реакцию, себя на прочность. В этот отрывок времени я люблю его больше, чем когда-либо. Нечто особенное, невидимое — оно возникает между наших тел, забирая души безвозвратно. Мои руки подрагивают от переизбытка: я обвиваю ими мужскую шею и целую в плечо, подавая бедра навстречу, чуть приподнимая, и он стискивает зубы, роняя лоб к моему лбу. Вторая рука, которой Эспен придерживает себя, напряжена, выпирают вены: не от усталости под весом груды мышц, а от мощи предвкушения. И это происходит.
— Расслабься, — бормочет, просит, после чего аккуратно сдвигается ко мне своим низом, проникая без сопротивления, на пару сантиметров.
Я бесшумно задыхаюсь, ощущая в себе родное тело, а он сжимает челюсть крепче, поворачивая ко мне взгляд, сбоку, смотря в мои глаза так, что ему не видно свое отражение.
— Говори со мной, — хрипит неровным тоном, безумно обеспокоенным и натянутым, — Больно? Скажи остановиться, если больно, Рив, я же не знаю больно ли...
— Не больно, не останавливайся, двигайся, я упрусь в тебя, если что не так, — тонко тараторю и мелко колочусь, — Честно, пожалуйста, Эспен, прошу.
Это что-то сделала с ним: хлипкая просьба. Он содрогнулся и не нарочно простонал, перед тем как зажмуриться на моей щеке и продвинуться дальше. Миллиметр за миллиметром, с каждым из которых мы фактически теряем сознание. Он тяжело моргает, с трудом присматривая за мной, будучи донельзя медлительным, а я не отталкиваю, я лишь обмякаю, что ему прекрасно чувствуется. Представляла, что все-таки пострадаю, однако этого нет. Да, дискомфортно, но скорее оттеночно. И я киваю, киваю и киваю для него, показывая, что ему позволено не тормозить. Это что-то из разряда фантастики. Я ничего схожего ни разу в жизни не ощущала. Связь. У нас с ним появилась нить: нет тех прежних людей по одиночке, есть мы, единое целое. Он отчаянно хныкает:
— Боже, Ривер, так глубоко, Рив, я, черт, почти полностью, — это чистая правда, он заполнил меня до конца и, похоже, чуть ли не до своего начала в том числе, — Ты в порядке? Как ты, любимая?
Я боюсь пошевелиться, чтобы не нарушить то хрупкое, что мы обрели. Замечаю, что вся онемела: покалывает в кончиках пальцев. Пытаюсь осознать, проанализировать: тщетно. Не больно. Странно. И хорошо душевно.
— Я в порядке, — проговариваю невпопад, — Слегка... слегка трудно, но в целом... нормально. Можешь пока не двигаться?
— Я не буду, — клянется, замирая полностью, хотя и до того не колыхался, — Помни, что ты можешь закончить это. Я больше всего переживаю за то, что тебе будет хреново, а ты умолчишь.
Он заботливый. Я от этого в слезы скоро кинусь: чрезмерная внимательность оказывает такой эффект. Мне хотелось, чтобы со мной обходились чутко в этот момент, и Эспен мечты исполняет. Самое прекрасное состоит в том, что он настоящий. Не строит из себя кого-то, а является собой.
Порой ваше нутро требует признаться в чувствах, а ваш мозг отрицает эту затею. Приходится искать компромиссы. И я нахожу, надеясь, что он поймёт.
— Не умолчу, — отзываюсь и робко добавляю, — Ты помнишь, как говорил о ненависти, имея в виду любовь? Ты подразумевал любовь, но использовал другое слово.
Он хмурится, неустанно поглаживая мою талию, колено, осыпая утешающими поцелуями лицо с одной стороны.
— Помню, конечно, — кивает, перескакивая губами к плечу, мостя там ласку за лаской.
— Тогда... я тебя ненавижу.
Его губы застывают на моей коже. Рука прекращает гладить. Он даже забывает, что находится внутри меня, больше не подрагивает, концентрируясь на том, что слетело с моих уст. Я молюсь на то, чтобы он понял так, как надо, обзываю себя идиоткой заранее, если Эспен не догадается, но он медленно перестраивается лицом к лицу и тупится в мои губы, шепча ужасно надломленное:
— Скажи еще раз. Пожалуйста.
Ему словно нужно знать, что мой рот на самом деле испускал эту фразу: потому за ним смотрит. Я зачесываю шелковистые волосы мужчины, которые спадают мне на глаза, и произношу уязвимое:
— Я тебя ненавижу, мой котенок.
Это странное сочетание, которое никто, кроме нас, не поймёт. И, как только оно покидает меня, Эспен сразу впивается в меня поцелуем, наглаживая щеку ладонью в шрамах. Мы издает тихий, совместный гул плаксивости, и я отвечаю ему в касаниях, покусывая пухлые губы, сминая их.
Теперь мне кажется, что я выбрала правильный способ признаться ему. Он бы не вынес открытого заявления. С ним важно быть последовательной и не настойчивой. От слов ненависти этот мужчина рушится и распадается, а что было бы от слов любви? Он бы сжался в комок и прорыдал на моей груди весь день, борясь за то, чтобы принять мое чувство.
Он стонет мне в рот, когда я чуть двигаю бедрами, в попытках понять как мое тело адаптировалось и адаптировалось ли — однозначно стало легче. На него нахлестывает неистовая страсть, которая граничит с прежней бережливостью, и я знаю, что Эспен ни за что не проиграет первому. Разве что его пылающие движения языком, как если бы он старался забрать мое признание, присвоить его и распробовать.
— Я тебя люблю, — спешно отвечает, разбито.
— Пожалуйста, двигайся, постепенно, — умоляю я, и это все, что ему нужно.
Он спускает руку и прижимает ее к низу моего живота: я не объясню себе зачем. А потом аккуратно отводит бедра, прежде чем не менее аккуратно поместить их обратно, но немножко левее. Мои колени набирают дрожь, а с наших ртов громыхает стон — одинаково убитый. Эспен слышит меня, ощущает, как беспрепятственно скольжение, но будто все равно недоволен результатом. Исправляется: перекладывает ладонь, немного увеличивая ее давление, и вытаскивает член только для того, чтобы вмять его правее, в противоположную сторону прошлого движения.
И это моя погибель.
Я шокировано ахаю ему в поцелуй, цепляясь за плечи, за заднюю сторону шеи, ерзая и дрожа. Вот оно: то, чего он добивался. То, от чего на нем расползается затуманенная эмоция довольства и гордости. И он повторяет то же самое, победоносно вбирая мой выкрик губами из губ.
— Эспен!
— Только приятно? — уточняет совершенно пьяно, напропалую.
— Да, да, клянусь, — киваю часто и хрупко.
Так происходит точка невозврата. Грудная клетка мужчины расширяется при тяжелом наборе кислорода. Он ведет взгляд к месту наших соединений, играя желваками на шее, и выдает гравийное:
— Я сделаю тебе очень хорошо, Ривер. Будь примерной девочкой: лежи смирно.
По идее, я должна была ответить. Но все, что у меня получается — громко всхлипнуть. Потому что он вдруг задает средний темп, принимаясь стучать по мне там, где верно, и прижимается лицом к моей шее, помещая туда влажные поцелуи, стоны и полу-рычания. Я, черт, пытаюсь приспособиться к этому фантастическому чувству, но оно съедает меня заживо.
Если бы мне сказали, что заниматься сексом так ошеломительно, то я бы накинулась на Эспена еще в те дни, когда он был для меня Рейджем.
Я котячу что-то невнятное, пока он вбивается в меня плавно и знающе, без заминок. Жар его тела только усиливает этот экстаз, кожа в мурашках от того, как он растягивает меня каждый раз, когда покидает и заполняет. Это заставляет живот трепетать и спазмировать так сильно, что я могу лишь лепетать его имя на репите, как дурочка, но, господи, он буквально на это молится — выпаливает развязные благоговения и маты, покусывая мою шею до отметин, целуя в засос, что с какого-то черта возбуждает хлеще.
Он решил убить меня членом, я не шучу.
Эспен выглядит запутанным и ранимым, будто последние границы, которые он выставлял передо мной, рухнули, и назад пути нет. Сегодня он дал мне ключи от своих потайных замков, распахнул, нет, вывернул себя наизнанку, а в данный миг движется исключительно в угоду моим всхлипам, не беря ни капли нужного темпа для себя.
Я люблю его, и это какое-то безумство. Не может быть так хорошо. Я не верю. Не верю.
— Говорила, что у меня маленький член, да? — ругает, ускоряясь в ритме, убирая руку с низа живота, захватывая мою челюсть крепко, но нежно, — Так как он тебе сейчас, Рив? Когда я беру тебя только минуту, а ты уже не соображаешь, а?
Я, твою мать, не знаю! Отстань, пожалуйста, и просто продолжай!
— Эспен, — хнычу, не замечая, как скребу плечи, — Пожалуйста.
Мое сердце колотится так яро, что едва ли не выскакивает наружу. Эмоции сжимают горло. Он нужен мне, слишком, больше, чаще, постоянно. Мои губы пристраиваются к челюсти: я то-ли извиняюсь, то-ли непонятно что. Целую, царапаю кожу плеч, покорно лежа под ним, дурманясь от мужских хрипов и стонов: необузданных. Он шипит и пыхтит, перед тем как соединить наши губы, параллельно тому, как спустить руку к груди, сжимая и играясь большим пальцем с соском.
Я не скажу, что это грубо: напротив. Он определенно сдерживается, дабы не спугнуть, но все интенсивно, а в совокупности с тем, как мы поглощены этим, шкала разумности трескается под гнетом бешеной любви.
— Я буду трахать тебя всю ночь, Рив, как и обещал. Ты попалась, — темно шепчет в мой рот не угрозу, а прямой факт, которому я и не посмею воспротивиться, — Тот день, когда ты приехала с бара, в начале службы на этой дерьмовой базе, нахамила мне, — я скулю, мои колени трясутся вокруг него, плохо усваиваю речь, — С той ночи я ежедневно хотел затащить тебя в дом, взять всеми способами. И теперь ты здесь, — он особенно сильно шлепает бедрами, забирая губами мой стон, отдавая мне не менее звучный, — Вся моя, в моем распоряжении.
Он спятил: зыбко хныкает сам, увеличивая скорость. С горем пополам собирает себя для жестких слов, но после них сразу падает в отчаяние, тряску.
— Это ты попался, — всхлипываю, добавляя новые красные полосы, не специально, — Влюбился с первого взгляда. Так что в распоряжении все-таки не я, а ты. В моем.
Эспен рычит: абсолютно гневно от нахальства, которое является всего лишь констатацией обстоятельств. Подхватывает мою ногу под коленом, меняя ракурс, и я выкатываю глаза от более яркого прилива удовольствия, что было попросту невозможным. Одеяло сползает, освещая все то, что творится там, где мы вместе. Он смотрит за тем, как входит в меня, и мотает головой в бреду, рушась губами к груди, метя красными пятнами и ее тоже — позже они наберут фиолетовый цвет.
Он в лихорадке: не задумывается о том, что вытаскивает из недр горла, попутно стонам. Все вырывается из него, как под препаратами истины.
— Я тебя ненавижу за то, что это правда, — тон снова сдавшийся, — И я люблю тебя, потому что это правда. Все вместе, Ривер. Я без тебя не могу, мне так хорошо сейчас, боже блять, я не могу без тебя, я не могу.
Сейчас я принимаю, что что бы не случилось между нами — я вернусь. Лишь бы получить такое признание снова.
Мы оба невменяемы, я слышу, как пронзителен его голос, слышу пошлое трение, которое происходит по его вине — по его же вине и нарастает моя разрядка, что неадекватно. Я сжимаю его, сокращаясь вокруг члена: Эспен ощущает. Мельком кидает взгляд на мое разгоревшееся лицо, на мои губы, которые уже напрямую умоляют, и соображает, что я нахожусь на грани. Не уверена, что мужчина добивался от женщин оргазмов прежде — ему было плевать. Со мной же он как раз таки двигается так, чтобы я закончила: подстраивается под микро-реакции, подчиняется моим звукам. И то, что я вишу на волоске от полного истощения, порождает в нем необъятный низкой стон. Его брови изгибаются, он сосредотачивается на работе со мной более дотошно, и, вопреки всем предыдущим высокопарным, наглым речам, шатко сглатывает с болезненной тягой получить грядущее:
— Кончи для меня, Рив. Пока я внутри тебя. Пожалуйста, дай мне это, отпусти.
Это занимает еще полминуты, в которой также сочатся уговоры. Я раскрываю рот, содрогаясь рывками, переставая видеть что-либо, а он, чтобы наверняка, быстро опускает руку и скользит подушечкой пальца по моим нервам, наматывая круги, из-за чего взрываюсь. Эйфория проносится по всему телу раскатами вспышек, мои стенки содрогаются, обхватывая его еще плотнее, и он смотрит за этим, как за восьмым чудом света, пока узел в моем животе развязывается, и я кричу сырое:
— Эспен, Эспен, Эспен, черт, Эспен!
Он ворчит шумные маты и выбивает из меня все унции здравого решительными толчками, и, в моменте, пока мой оргазм не прошел, поднимается и обхватывает мои плечи двумя руками, превращая темп подачи бедер в сумасшедший. Из-за этого гложущее чувство не переходит в мирную слабость, а возрастает, вынимая из меня заикания и поскуливания.
— Вот так, вот так, да, моя маленькая, вот так, умница, — стонет и рычит он, крепко удерживая меня , как ему удобно, и фактически выдалбливает меня во всех смыслах, — Давай, Рив, кричи для меня, я с тобой не закончил.
Не закончил?
Я уже недееспособна. Мои ноги отказывают, а из губ исходят только пораженные, измученные хныканья — но я бы ничего не изменила. Мое глупое туловище онемело от экстаза, однако его член, молотящий без перебоя, стал ощущаться еще ахренительнее, что полный сюрреализм. Оргазм обдал от макушки до пят, сделав меня более восприимчивой и жалкой. Я никогда не чувствовала себя настолько живой и неживой одновременно.
Мы оба влажные от пота. Я покрыта засосами, а он вырисовывает новые. Мне стоило знать, на что отправляюсь. На что соглашаюсь. Попасть под этого падшего ангела — равно быть отданной ему всецело. Потому он не успокаивается.
Мое состояние поощряет Эспена: чем громче я ною, тем сильнее он трахает меня, уповая на то, во что меня превратил, выругиваясь и повторяя моя имя. Я не прикину, как мужчина не устает. Звание капитана оправдано: выносливости можно позавидовать.
В противовес его жестокости, я тяну выточенное из идеальных черт лицо к себе, нежно и хлипко целуя в губы. Я такая, какая есть — в моем характере мягкость. Мы совершенно разные. Ему нравится грубость, а мне аккуратность. Тем не менее нам прекрасно. Мы не дополняем друг друга, но мы сцепляемся, как магниты — давление губит обоих, но разъединиться никто из нас не в силах.
И все же есть то, в чем мы совпадаем, как пазл: я без ума от подчинения, как оказалось, а он без ума подчинять. Поэтому в нас читается изнуряющее блаженство. И ему, и мне реальность не кажется реальной.
— Я тебя ненавижу, — любовно складываю вялые слоги, обрывающиеся на никчемные всхлипы, — Ты мне нужен.
— Я тебя люблю, Ласточка, — также стонет он, совершая еще несколько грубых жестов, прежде чем резко замереть и пробормотать разбитое, — Ты мне нужна.
У меня кружится голова: от предшествующего оргазма и пятиминутного траха по полной, от признаний, от остановки. Не могу отдышаться и являюсь абсолютно маленьким, бесполезным существом, трясущимся и распластанным. Он оглядывает меня на наличие отторжения, что глупость: все во мне демонстрирует стремление принадлежать. Еще и переспрашивает, чутко:
— Ты позволишь мне переложить тебя? Если будет некомфортно, то вернемся в это положение, обещаю.
Я растрогано киваю, и моя шея гудит от результата его поцелуев. Вытираю малую влагу в уголках глаз и шепчу:
— Да, только так, чтобы я тебя видела, мне не по себе, если видеть не буду, не так сразу, не сегодня.
Он гладит мою талию, жалеет, что тоже служит своеобразным актом доминантности: успокаивает после себя же. Проходится лелеющими поцелуями по щекам, робкими, разрешая отдохнуть, и развевает тревогу:
— Всегда видеть будешь. Я тоже хочу видеть тебя, моя красивая. Ты в порядке? — повторяет то, что уже твердил, — Помни, что всегда можешь завершить это.
Я слабо усмехаюсь, мотая головой с тихим:
— Придумаем стоп-слово? Я не ожидала, но оно, похоже, с тобой необходимо.
Он посмеивается: бодро. О, замечательно, в нем много сил, как здорово!
Черт возьми, я сегодня без сна.
А утром без способности ходить. Надеюсь, он будет носить меня на руках? Было бы невежливо бросить меня в этой беде.
— Рив, я слежу за твоим самочувствием каждую секунду, — хрипло произносит и влажно чмокает в губы, медленно, отдаляясь на миллиметр и ломая этот же миллиметр, — Но даже если я не пойму: толкни. Сразу прекращу. И ты не ответила. Все в порядке?
— В порядке, — искренне проговариваю, наслаждаясь сочувствующими поцелуями, — Я поняла, все поняла.
— Хорошо, — выдыхает, — Теперь иди ко мне. Не бойся.
Я пищу где-то внутри себя, ежась, когда он обнимает меня двумя руками и переворачивает, благодаря чему член выскальзывает. Я мигом ощущаю себя какой-то пустой и подчеркиваю то, что как бы не была утомлена, последнее, чего желаю — расстаться с его телом. Он не желает тоже: устраивает меня на своей груди, теперь располагаясь спиной на матрасе, и опускает руку, чтобы направить себя и медленно войти снова. Я лежу на нем, примыкая щекой к тату на бицепсах, и звучно заикаюсь от восстановившейся заполненности.
— То, что ты устроила такой беспорядок на мне, Рив, настоящий рай, — густо бормочет и склоняет голову, напрягая мышцы пресса, чтобы поцеловать меня в макушку, — Я тобой горжусь, ты отлично справляешься. И я очень тебя люблю.
Ему хочется добавлять любовь ко всему и везде. Эти незнакомые ранее три слова впились в него, как когти, и не отпускают. В меня они впились тоже, но я не перешагнула ту ступень преград, чтобы ронять их напропалую.
Эспен тяжело выпускает воздух, наслаждаясь моей глубиной и теснотой, хвалит меня ладонями по спине, и просит крайне аккуратно:
— Могла бы ты... я хочу посмотреть, Рив, ты очень красивая, позволь мне посмотреть, исполни мою мечту.
Я смекаю о чем он и стеснительно закусываю губу, робко откликаясь: опираюсь на его горячий торс ватными руками и потихоньку приподнимаю свое желейное тело так, чтобы не лежать, а сидеть на нем. Изо рта вырывается звук переизбытка, ведь его член смещается внутри и давит на стенку. Я не заглядываю в глаза, что понятно. Просто держу себя так, перекладывая часть упора на руки, что лежат внизу его пресса. Меня не должно было шокировать что-то за эту ночь больше, чем уже шокировало, но мрачная фраза и неожиданная хватка на талии, которая притянула обратно, припечатав к себе, лишила рассудка.
— Черт, как же мне повезло, — я опрокидываюсь на любимое, твердое тело, и хлопаю ресницами, а он сжимает мой зад горстями и толкает бедра навстречу с гортанным стоном, запрокинув голову.
Беспощадный темп возвращается: в нем он командует притереть лицо поближе к его лицу, чтобы ориентироваться на мои эмоции. Я слушаюсь беспрекословно: мои колени стоят по обе стороны от его торса, на простыни, способствуя тому, чтобы он мог поднимать и вколачивать в меня свой низ. Мужчина зацеловывает мой влажный висок, задаривая контрастной деликатностью, и есть в этом некая благодарность за то, что я разрешаю ему быть внутри, и быть таким. А как не разрешить, когда я далеко не буквально обливаю его естественной влагой, обеспечивая смазкой?
Целую шею, выплакивая туда миллионы нот. В ухо проникают низкие рычания и хрипы, задыхающиеся буквы моего имени. Я не руковожу телом: конвульсирую и пылаю, извиваясь на нем, проходя какой-то обряд изгнания демонов. Всем этим он, ко всему прочему, избавляет себя от дерьмовых картинок прошлого: переключается на то, что приятно и хорошо. Лекарство. Я предложила ему быть таблеткой. Он принимает ее сполна.
Эспен вкладывает в каждый шлепок бедер всю свою силу, сминая мой зад, но не шлепая — я примерно представляю, что он будет делать это когда-то в будущем. Но сейчас, хвала Господу Богу, он разминает кожу, гладит и лишь изредка впивается в нее мертвой хваткой — когда вдалбливается в меня глубже, попутно выскребая сбивчивым, пьяным голосом:
— Люблю. Я тебя люблю. Очень люблю.
Он забрал от меня еще один оргазм, нахваливая и подстегивая. А потом, через какую-то вечность, снова подмял под себя и стал напрочь беспорядочным, закричал безрассуднее, пока не затрясся с ошеломленным:
— Рив, Рив, Рив, блять, блять, Рив.
Все его мышцы превратились в камень перед финалом. Нос делал резкие выдохи, а руки протиснулись под меня, окольцевав, обняв, словно он искал опору в свой пик. Я была уничтожена в самом фееричном смысле и поцеловала его с любовью и мольбой, прошептав только одно слово:
— Пожалуйста.
И Эспен разорвался. Разрядка не накрыла, а придавила его железобетонной плитой, заставляя хныкать и скулить мне в губы. Он отходил пару минут, уткнувшись в мое плечо мокрым лбом, затихнув. Обнимал с прикрытыми глазами так, будто боится, что я растворюсь. Все успокоилось, пространство исказилось. Мы словно очутились в месте, где ты не ходишь, а летаешь. И, когда я немощно перевела взгляд к зашторенному окну, то увидела, что мужчина сдержал слово: через тонкую полоску ткани было видно, что скоро начнет светать. Перевалило за четыре часа утра.
Он поднял голову, аккуратно оттянув бедра, и поспешил накрыть одеялом. Лег рядышком, сбоку, и примостил нос к макушке, пробормотав туда виноватое:
— Я... я же должен был быть... должен был сделать это для тебя хотя бы короче.
Я проваливалась в сон: так или иначе не посмела оставить его с тревогами. Перевернулась к голой груди, слабо улыбаясь тому, как мужчина кутает в одеяло вновь, перепроверяя, чтобы я была в тепле.
— Ты меня переспросил за ночь раз двадцать, Эспен. Я была не против. Я хотела тебя чувствовать, мне было только приятно.
Он сглотнул и приземлил поцелуй на моем лбу. Прошептал туда неровное:
— Это единственное прекрасное, что со мной было за двадцать семь лет. Ты.
У меня не хватило ресурсов ответить. Но сквозь сон, даже во мраке, я ощущала его присутствие: он был близко, заботился и следил за заслуженным покоем, трепетал надо мной, гладил и бесконечно благодарил — без слов, это просто чувствовалось в воздухе.
Эспен Аберг. Тот, кто прогонял. Тот, кто, я уверена, теперь ни то что не прогонит, а ни при каких условиях не отпустит. Наркоманы часто меняют один наркотик на другой. С ним произошло именно это.