Границы и Грезы

Рейдж.

Ривер вздрагивает, когда я закрываю за нами дверь, оповещая о том, что теперь то мы точно одни. Конечно, в церкви тоже никого не было, как и в лесу, но там воздуха больше — здесь пространство замкнутое. Я знаю, что она не боится меня в интимных нюансах, и ей действительно не стоит: я ни за что не причиню ей вред. Однако девушка все же нервничает: по каким-то непонятным для меня причинам. Ведь переживать стоит однозначно не ей.

Переживать стоит мне.

Я закусываю губу, ощущая, как моя кровь носится по венам, и подавляющая тревога усиливается. Если мы сблизимся, мой мир никогда не будет прежним. Ривер фактически сможет сжать меня в кулак и управлять, как вздумается — я рад, что ей это неизвестно.

И я совсем не рад, что она знает меня. Те слезы на ее щеках были прямым доказательством, что все стало сложнее. Она сочувствует мне. Не понимаю почему. Считал, что обзовет монстром и сбежит — так для нее правильно. А она... ну, она поступила иначе: таким образом, что мое сердце размякло, а член, противоположно, затвердел. Все это время мне казалось, что я не имею души: этим вечером впервые ощутил, как в ней сворачиваются унции материй, бьются и превращаются в радиацию — завладевают умножившейся любовью, поражая насквозь. Мне ни разу не было настолько прекрасно, что полный сюр, так как текущие недели не подразумевают собой хорошего. На мгновение я подумал, что стать лучше все же получится. Что счастье есть — оно выстрелило мне в голову пулей, когда поцелуй поглотил обоих.

Но лишь на мгновение. Я не такой дурак, на опыте убежден, что все проходит. Все, кроме боли.

Я хочу измениться ради девушки, хотя в курсе, что у меня не выйдет. Так или иначе попробую. Отказаться от веществ. Не прогонять больше — да и не смог бы, тут не о чем рассуждать. Это не кончится ничем хорошим, но это уже началось, а отступить я не в силах.

Виню себя за то, что бесконтрольно расставил сети, в которые Рив угодила. Словно паук, а она — невинная бабочка, крылья которой обломались об липкую паутину. Это прекрасное создание заслуживает другого мужчину. Например Роя Уилсона. Например Рика. Но я слишком эгоистичен, чтобы за этим наблюдать. Получается, выход один: стать для нее тем, кто хотя бы приблизится к подобию нормального. Только как, если я абсолютно безнадежен?

Кошмарно много хаотичных мыслей. Голова взрывается. В такой мере этого не случалось прежде.

Я пытаюсь анализировать. Пытаюсь сообразить, чего бы она хотела, что было бы верно. Наверняка отдать девственность — сокровенно. Я буду самым мягким, вопреки нраву, но что еще необходимо сделать? Что-то, что лежит на поверхности. Матерь Божья, как трудно.

— Сначала поешь, — выдыхаю, когда снял обувь, — Ты голодная.

Она изгибает брови, таращась за тем, как иду к холодильнику. Открываю дверцу. Тут каша с завтрака, которую Джастин принёс совместно с обедом, днем. Достаю ее, и Рив закатывает глаза. Кое-как терплю в ожидании, когда она будет делать то же самое подо мной.

— Это твоя традиция, верно? Или каша возбуждает?

Я ставлю пластмассовую чашку в микроволновку и скрещиваю предплечья на груди, слегка удивленный подбором слов — Ривер сконфужена тоже. Краснеет, отводя взгляд и почесывая затылок.

— Меня не возбуждает, когда девушка без сознания от отсутствия пищи, — доношу правду, — Ты мало ешь. Это плохо.

Она снимает куртку и садится на стул, подгибая одно колено к подбородку. Бурчит и фыркает: я люблю в ней это, как и все прочее.

— Ты знаешь, я все равно не буду твоим идеалом. Если тебе нравятся здоровенные девушки с грудой мышц, прямо подстать себе в отражении, то рост мой ничем не исправить.

Мне нравишься исключительно ты, красивая, но я реально боюсь сломать тебя своим чертовым телом, когда буду брать со всем рвением.

Микроволновка пикает, оповещая о том, что минута истекла, и я вытаскиваю горячую тарелку — перчатки помогают не обжечься. Ставлю чашку на дерево, а следом хватаю девушку за талию, приподнимая со стула и сажая туда же: она вскрикивает от внезапности. Когда доест, я не потащу на кровать: оставлю здесь же, ведь блюдам положено быть на столе. Ужин мечты, и весь для меня. Похоже на что-то, чего не может существовать, но оно существует, и я чертовски благодарен.

— Эспен... ты чего творишь... — растеряно шепчет, изучая то, как снимаю маску рывком.

Такая милая. Такая нетроганная. Помню, как недоумевал в начале знакомства: почему она так ярко реагирует на любой наш контакт? Ответ лежал на верхушке, но это — последнее, что я представлял. Ривер взрослая. К тому же самая красивая девушка из всех, кого я встречал. Серьезно. Я не видел кого-то, кто был бы настолько идеальным. Аккуратное личико, глаза лани под длинными ресницами, гребаная шикарная фигура, способная свести с ума каждого мужчину. Я по ней давно свихнулся. Касаюсь, но не чувствую, что право имею на этого ангела. Однако демонам свойственно соблазнять, и, несмотря на уйму противоречий, я так счастлив, что стал тем, кто ее завлек. У всех нас есть свои потайные желания. На колени падаю от того, что я — одно из желаний Ривер. Пусть незначительное. Пусть мизерное. Пусть ничтожное. И все же она ко мне тянется.

Я хочу лелеять девушку и вонзить в нее зубы — совместно. Пометить, как свою. Присвоить себе. Спрятать от чужого взора. Колотит от повсеместных животных взглядов, которые она напрочь не замечает. Эта невинность злит и спирает дыхание. Не знаю, как вынесу наш предстоящий контакт. Я, вашу мать, без понятия.

— Собираюсь напомнить, что тебе следует ужинать быстрее, если хочешь получить меня целиком, — хрипло шепчу в тонкую кожу и сглатываю, втягивая в губы, морщась от потребности большего.

Полагал, что собьюсь с настроя. Пока нес девушку на руках, сжимая упругий зад, осознал, как ошибался. Чудом, но то дерьмо вышло из извилин. Оно вернется, когда мы закончим, так что я готов умолять Рив не уставать.

Мне стыдно. За слезы. Слишком уж их много вылилось, что настоящий позор. Стараюсь не копаться в этом, иначе оттолкну от себя, прогоню прочь, закроюсь и не отопрусь — а это моментальная погибель. Она нужна мне гораздо сильнее, чем когда-либо были нужны наркотики. Я принимал кокаин дикими дозами, трясся от ломки. Однако ничто из этого и рядом не стояло с тем, как меня разрушает отсутствие девушки.

Ровно в той же степени разрушает ее придыхание и участившийся пульс — я обвожу сладкую точку языком, слегка прикусывая, отчего слышу тихий стон, внимаю дрожь. Хорошо, значит, я страдаю не в одиночку.

— Эспен, если ты планируешь быть резким и грубым, то я буду есть кашу до тех пор, пока не уснешь, — это прямая просьба сходит с нежных уст в волнении.

— Я буду мягким, — сразу уверяю, твердо, чутко, прекращая поцелуи, упираясь лбом в щеку, снимая ладони с выточенной талии, — Я буду таким, каким хочешь. Не обижу. Ни за что.

У нее пропало стремление? Я не притронусь. Не хватало еще, чтобы Рив меня от кошмаров отвлекала телом. Она опровергает, похоже, уловил:

— Я не передумала, — подчеркивает и берет тарелку, — Я просто... обозначаю повторно, на всякий случай.

— Давай посмотрим фильм, проведем ночь так, — мотаю головой с тревогой, искренне.

— Я не передумала, — ставит точку, погружая ложку с белым месивом в ахренительный рот, о котором я безмерно грежу в неприличном смысле.

Ручаюсь: Рив меня губами не обхватит, ее не привлекает такое занятие. Я не расстроен, честно. Да и сомневаюсь, что продержался бы долго, соверши она это. Лучше избежать стыдного зрелища. Хотя я преувеличиваю. В конце то концов это было бы таким же минетом. Это будет таким же сексом. Обычным. Ощущения останутся знакомыми. Душа затрепещет, но тело проживет то, что ему обыденно. Трахался сотни раз, поэтому близость не сразит.

Ладно. Вру.

Нельзя отменить того факта, что мне страшно. Я не шучу.

Впервые секс будет что-то означать. Даже в двадцать один год, в мой первый опыт, я не вознесся от эйфории. Это вроде... окей, я кончил в презерватив, не выходя из женщины, но почему все так одержимы данным процессом? Здесь иначе. У меня сводит горло от предвкушения. В груди все плещется и горит. Я тот, кто управляет, тот, кто подчиняет — по-другому не происходило. И я влегкую могу прижать Ривер к стене, но что-то мне подсказывает, что даже тогда руководить будет она. Потому что, не поймай я на ее лице правильной эмоции, мигом прекращу движения. Это она задает темп. Это она распоряжается каждой секундой. Моя роль — исполнять и потакать.

Я гораздо мощнее, имею внушительное физическое превосходство, однако морально превосходит девушка. Она без труда сожмет мою шею, а я не воспротивлюсь: стану беспомощным и капитулирую, подняв руки, упав к ее ногам.

Это так чертовски странно.

— Ты не доела, — недовольно указываю, когда Рив ставит наполовину пустую чашку.

— Я не хочу переживать за полный желудок и выпуклый живот, это не то что бы мечта девушки в ее первый раз, — неловко бурчит и пытается переставить ногу, чтобы слезть.

Я беру ее колено и прижимаю обратно к столу, перед тем как обхватить тонкий подбородок двумя пальцами и соединить наши губы в безумной нужде. Она стонет мне в рот: в протесте и удовольствии, впивается пальцами в плечи и чуть-ли не опрокидывается назад, но я вовремя хватаю за талию, сдвигая по поверхности дерева к своему давно закоченевшему низу, отчего наши центры бьются друг об друга — это срывает придыхание с обоих. Я исследую языком сладость, не в силах насладиться, готовый жалко хныкать только от этого контакта. Почему поцелуи с ней так потрясающи? Почему, черт возьми?

— Эспен, дай ты зубы почистить, — тихо заикается между касаниями, но охотно подается навстречу.

Как же она любит прерывать.

— Во-первых, — наставляю натянутым голосом, отрываясь от пухлых губ лишь для обрывистых слов, — Я люблю твой живот и буду любить, каким бы он не был, потому что я люблю тебя, — несвязная смесь букв вырывается чисто, и я в шоке с того, сколько в этом самостоятельной нежности, — Во-вторых, я хотел тебя с первой встречи, а сейчас жду последние пятьдесят минут, так что, Рив... — она ерзает, благодаря чему трется о мой пах, и я шиплю в агонии, — Прекрати волноваться за всякую хрень, ты прекрасна, поняла?

Она запутывается в моих волосах, притягивая мою голову ближе к себе, и я мигом отзываюсь, получая размазанное:

— Поняла.

Подстраивается, учится, и я показываю, подзываю ее, безмолвно упрашиваю не стесняться, соединиться со мной языком, а не прятать его, ведь это преступление. И, когда девушка робко проводит по моему небу, я стону и поощряю поглаживанием по щеке, чувствуя разряд тока. С тяжестью расстаюсь с губами, перескакивая к мочке уха, прикусывая, ища те места, которые бы привели ее в экстаз — не то, недостаточно. Нет громкости, лишь локоны сжимает. Тогда смешаюсь обратно к шее, рядом с челюстью, и наконец получаю дрожь, вперемешку с колотящимся:

— Эспен, Эспен...

Боже, я вот-вот разорвусь, мои свободные джинсы стали ощущаться невероятно узкими в конкретной области.

По-правде, я надеюсь, что она будет повторять мое имя без перерыва, когда мы перейдем к серьезному. Мне оно не нравилось, привык скрываться за позывным «Рейдж», но с Ривер все вверх тормашками: меня с ума сводит то, как отчаянно она его произносит.

Я очень ее хочу. Я так ничего не хотел. Но важно подготовить девушку. Неделю назад залез в чат GPT, собирал себе инструкцию, ведь я тупой военный — без плана никуда, никак. Смотрел, как войти аккуратно, без вреда, как довести до разрядки во время самого акта — но к этому позже, сейчас я желаю наконец получить свой прием пищи.

— Я расстегну твои джинсы и сниму их, да? — проверяю, бесконечно выцеловывая сантиметры кожи, чтобы она была уже влажной к тому моменту, когда я приступлю к другим ласкам, — Мы тебя расслабляем, занимаемся исключительно этим, как в тот раз, маленькая, ничего не бойся.

Она раскрывает рот, к которому я возвращаюсь, чтобы заземлить обещающий поцелуй в уголок губ, подтверждая, что все безопасно, все с ее разрешения. Постоянно провожу ладонями по талии и бедрам, утешая. Рив приподнимает плечи в уязвимости.

— Тебе... правда нравится и хочется? Ты же... не получаешь чего-то во время этого... — шепчет, пряча смущение в моем плече.

Дурочка. Кто внушил ей, что это плохо? Нет, я тоже слышал от всяких мужланов, что женщину орально удовлетворять — равно быть подкаблучником. Я не согласен, но если и так, если они правы — наплевать. Мне в радость быть таковым, в гордость, ведь каблук — главная опора туфельки, как бы заезженно не звучало.

— Мне очень нравится, — киваю и обхватываю одну щеку, чтобы притянуть к поцелую вторую, — Тебе хорошо — мне еще лучше. Но, если это не приносит искреннего удовольствия, не буду.

— Мне приносит, — незамедлительно отвечает, скромно, — Я... эм. В тот день я думала, что отключусь от того, насколько это приятно.

Я вычитал дополнительную информацию и в данном аспекте. Так что, если моя прошлая попытка новичка ее впечатлила, то предстоящая должна пройти грандиознее. Возможно, у меня талант, но достанется он только этой девушке. На лице расплывается ухмылка, пальцы ползут к железной пуговице. Я расстегиваю ее и молнию, после чего снимаю перчатки, цепляю ткань, инструктируя на ухо:

— Хорошо, любимая. Я рад. Теперь приподними свои чудесные бедра, помоги мне.

Ее слабые руки опираются о стол, напрягаясь для мини-отрыва, и я не медлю с этим, захватывая по пути нижнее белье. Ее красивые глаза расширяются, и тем не менее она без заминок позволяет стянуть надоедливые вещи по конечностям. Теперь лишь черная футболка, лифчик и короткие белые носки. Я, черт возьми, не могу, это пытка. Так красиво, на уровне фантастики. Откладываю одежду на стул и вновь размещаю себя между девичьих ног, с предвкушением касаясь руками голых бедер — они нагретые, почти пылают, господи.

— Готов поспорить, что ты намочила мой стол, Рив, — сдавленно хриплю, бесстыдно спуская взгляд к ее интимной, неприкрытой части, и девушка сжимается, краснея, — Скажи, что будешь моей хорошей девочкой и поступишь также с моим языком.

Она теряет дыхание и шумно сглатывает, спешно лепеча:

— Я буду, пожалуйста.

Спасибо. Серьезно: спасибо, Ривер, я счастлив.

Тут же цепляю ее подбородок и сминаю губы своими губами, постанывая в благоговении, на пять секунд — она не успела сориентироваться. Я чмокаю ее напоследок и клянусь невпопад:

— Это будет еще ярче, я постараюсь, Рив. Отключи мозг, не думай, просто отдайся, а я сделаю свое дело.

Девушка судорожно кивает и шокировано наблюдает за тем, как я опускаюсь на колени и тяну ее за зад к краю стола, к своему лицу. От одного моего опаляющего дыхания роняет всхлип, дергается, будучи перевозбужденной — это видно, все блестит от прозрачной естественной смазки, и я несдержанно матерюсь, после чего прикусываю внутреннюю сторону бедра, совсем близко к нужному месту. Закидываю короткие ноги себе на плечи, побуждая согнуть колени. Рив создает упор с помощью ладоней, и откидывает голову в момент моего нежного поцелуя туда, куда следует — мы оба стонем, я не могу себя проконтролировать. Она действительно постаралась: моими вкусовыми рецепторами завладевает обильная полу-пустая сладость, которая опьяняет, отчего начинаю крутить языком в слабом темпе, нахваливая лаской пальцев по напряженной руке. Меня просили быть учтивым, аккуратным, и если я был резок до этого, то теперь пора переключаться на что-то уравновешенное. Но, вашу мать, хныканья девушки осложняют гребаную задачу стать пай-мальчиком.

— Черт, Эспен, прошу, да, — скулит, и я втягиваю чувствительную, скользкую кожу в губы, легко посасывая, одновременно проводя языком вверх и вниз, при этом не забывая удерживать бедра, которые неистово трясутся.

Ей приятнее, чем тогда, и это отлично читается. Так хорошо, что я не безнадежен хотя бы в чем-то. Что я могу приносить ей хотя бы крупицу света, помимо нескончаемой боли.

Тяну впритык, приступая к чуть более активным движениям, чтобы разрядка была не скоротечной, а словно подъем по лестнице, до пика блаженства. Не сразу прожорливо, как прежде. По нарастанию. Это работает, как и задумано: грудная клетка Рив сокращается рваными скачками, а спина изгибается. Рот приоткрыт, она пытается что-то вымолвить, но не справляется ни с чем, кроме плаксивых стонов. С моего члена уже капает, пропитывая материал боксеров, я, черт возьми, чувствую.

Не бросай ее на постель, не трахай, рано. Не бросай ее на постель, не трахай, Сука, Эспен, слишком рано, терпи.

Я глубоко выдыхаю и жмурюсь, ерзая по полу, как подросток. Вы знаете, для человека, у которого не было самообладания в плане секса, я отлично держусь. Веду руки немного выше, к низу живота, обхватывая, и ускоряю темп языка со стоном от того, как ее ноги то обмякают, то превращаются в натянутые струны на моих плечах.

Никогда не болтал во время секса, я предпочитал брать молча, желательно не смотря на лицо партнерши, никогда не думал о чьем-то удовольствии, а уж тем более не ставил его превыше своего. С Ривер мне говорить хочется: подбадривать ее, зажигать сильнее, ведь ей определенно становится жарче от моих развязных слов. Кто бы знал, что такая милая Ласточка лишается рассудка от грязных речей.

— Мне нужно, чтобы ты кончила, Рив, а потом я вознагражу тебя за это: положу на матрас и хорошо поработаю пальцами, проверяя на то, как ты будешь сжимать мой гребаный член, — тон темный сам по себе, я отдаляюсь ненадолго для густых фраз, заменяя язык подушечкой большого пальца, — Ты же дашь мне это, как моя послушная девочка, а? Используй свой красивый рот для ответов, когда требуют.

Я бы мог применить пальцы прямо сейчас, как и вычитал, совместно с ртом, но ее положение на столе возможно некомфортно для такого, не для первого раза: я боюсь ее ранить. Мне нужно, чтобы она вспоминала эти часы между нами, как нечто невероятное, полностью безболезненное. Да, конечно, во время проникновения ей, вероятно, будет непросто, но я прикладываю усилия, чтобы все прошло легче.

Боже, если девушка заплачет, я пойду и повешусь. И это не метафора: всем очевидно.

Ривер кусает покрасневшие до оттенка вишни губы и покорно хныкает:

— Да-да, я, да, я близко.

Я знаю, любовь моя, поверь.

Мой рот набирает обороты: скоординированные, быстрее, чем предыдущие. Я толкаю ее к оргазму одинаковыми, скорыми и упругими движениями языка, безотлагательными, молясь получить финальный крик, как грешники молят о пощаде перед вратами ада. И получаю.

Ее взрыв такой мощный, что локти сгибаются, переваливаясь на стол, а всхлипы моего имени разносятся шумом по всей базе. Я не отрываюсь, стону вместе с ней, увлеченно играя языком на пульсирующей точке до фатального истощения, до надрывного:

— Эспен, стой, это, это, это слишком!

Я улыбаюсь и удовлетворенно выдыхаю, оставляя ее в покое, когда все же отстраняю губы и целую внутреннюю сторону ослабших ног. Она нескоро сможет ими пользоваться, и это моя заслуга. Я — тот, кто довел ее до такого тремора. Гордость расползается в груди. Не демонстрирую, но и не отрицаю.

— О, ты такой самодовольный, — смущенно бормочет, вяло, когда пытается привстать, ведь вновь смущается, что мой рот слишком близко — ясность ударила в мозг.

Похоже все-таки демонстрирую.

Девушка снова падает на локти, стыдясь неуклюжести, и я встаю с колен, сгребая ее в охапку, поднимая с мокрого стола, чтобы поцеловать в щеку. Рив обхватывает меня нежизнеспособными конечностями, внимая утешения с острой необходимостью. Такое ощущение, что она трахает меня... просто в сердце. Господи, какой бред я думаю.

Всему виной ноющий низ, который орет от претензий, что его игнорируют. Ничего, потерпит еще. Столько, сколько нужно.

Запускаю пальцы руки, что не сжимает зад, в длинные, шелковистые локоны, и нежно поглаживаю, как дурак целуя снова и снова, совсем трепетно, уделяя ей все внимание, все сердце. Чувств кошмарно много. Они душат. Я не знал, что таким быть умею.

— Ты в порядке, моя хорошая? — наполовину спрашиваю, наполовину утверждаю шепотом.

Рив утыкает нос в мою шею с тихим выдохом, постепенно оправляясь от фонтана эмоций, и робко сообщает:

— Да, все прекрасно. А как... ты? В норме?

Я выпускаю воздух с ироничным смешком, покачивая головой без упрека — Рив краснеет, смекая. Ну, я всего лишь из крови и плоти, было бы странно, если бы реагировал иначе, за что меня осуждать?

— Почти.

Не бросай ее на постель, не трахай, рано. Не бросай ее на постель, не трахай, Сука, Эспен, слишком рано, терпи.

Думай про что-то стороннее. Погода, лес, растения, обширное поле, духота...

«— Я ненавижу бесконечность, Эспен».

Меня ударяют под дых, и я морщусь, покачиваясь, теряясь в чертовом пространстве. Блять, нет, не сейчас.

«— Ненавижу бесконечность, братик».

Берти, прошу. Позволь мне пожить. Несколько часов, Берти.

«— Эспен, пожалуйста, не падай, продолжай отжиматься, пожалуйста!».

— Эй, котенок, эй, сюда, вернись ко мне, — мягко перебивает Рив, обхватывая мои щеки и целуя в лицо, — Вернись ко мне, ты со мной, ты здесь, мы здесь.

Я часто моргаю, водя взглядом по полу, замечая, что прижался спиной к стене у входной двери, припал, но Ривер из рук не выпустил: также держу за бедра. Моя слюна застревает в горле, гложущая никчемность наседает на затылок. Проблема. Я огромная проблема для нее. Не справился. Все на круги своя вернулось.

«— Эспен...».

Замолчи, Берти, умоляю, замолчи, дай мне впервые подумать не о тебе, впервые, Берти, подумать о ком-то другом. Прости меня, прошу, прости за это, но дай мне одну ночь, хотя бы одну.

Я содрогаюсь от неожиданности: Рив соединяет наши рты, закапываясь в моих волосах и приближая к себе. Она обходительно целует каждую из губ, с огромной заботой, словно желая забрать мою чертову боль, вытянуть все дерьмо. С такой... любовью. Я знаю, что она меня не любит, меня любить нельзя, я не достоин, но я не подберу более подходящего описания.

Она касается любяще.

И все плохое стирается. Все уходит. Снова она. Только она.

Я издаю разбитый звук и отвечаю ей тем же, погружаясь в ласку. Девушка слабо кивает, с похвалой, и сжимает мое худи, оттягивая. Я бегло соображаю, поддаваясь: несу нас в сторону постели, ни на миг не расцепляя рты. Это похоже на поцелуй в церкви по чувствам: убитый горем, колючий, но такой душещипательный в самом изумительном смысле. Отличие в том, что тогда мы сталкивались друг с другом в хаотичном ритме, а сейчас... невесомо. Бережно. Наверное, если бы любовь нужно было очертить чем-то для объяснения, я бы показал то, что между нами именно в этот миг.

Я осторожно кладу ее на простыни, предварительно сдвинув одеяло вслепую, и нависаю над хрупким телом. Дышать сложно: будто любой звук все раздробит в щепки. Опираюсь на одно предплечье и выставляю вторую руку, чтобы гладить щеку пальцами. Рив гладит тоже. Также.

Когда-то я закончу то, что должно было закончится еще в четырнадцать лет. Убью себя, как и стремился с подросткового возраста. Но перед смертью, в свою последнюю секунду, я вспомню эти губы и руки. Нежные губы и руки.

Она потрясающе пахнет. Ненавязчивый шлейф сладости. Я люблю. Я люблю. Я так сильно люблю. Господи, как же сильно я люблю.

Можно мне, пожалуйста, все беды, а ей одни ненастья? Можно мне скорбь и горе, а ей мармелад и море улыбок? Все удивительное ей. До унции хорошего в этом мире. А прочее мне. Я хочу, чтобы было так.

Мои брови изгибаются, когда тепло вдруг иссякает: Рив толкнула меня в плечи, перевалив на спину, и отпрянула. Я недееспособный: в глаза заглянуть не решусь. Поэтому таращусь куда-то рядом, в висок, с полным непониманием, ведь девушка встает коленями на матрас, у моих ног.

— Рив?... — обеспокоено бормочу, привставая на локтях.

Мне не нравится, что она далеко.

— Надень маску, пожалуйста, — стеснительно шепчет и тянется к столу, опираясь о мой торс для поддержки.

Протягивает вещь. Снова застывает у моих коленей. Я держу балаклаву в руках, сминая ткань и анализируя. Ей... ей так лицо мое неприятно? Поцелуи мерзки?... Я полагал обратное... Мне очень жаль...

Не задаю вопросов, дабы не ставить ее в неловкое положение оправдывающегося. Пропихиваю тяжелый ком грусти в горле, неприязни к своей ублюдской внешности, и киваю, натягивая прикрытие на лицо. Я планировал целовать ее хотя бы в шею во время процесса, но ей, видимо, это не нравится...

— Я просто... мне важно иногда соединять с тобой взгляды, чтобы разобраться, — мямлит что-то, чего я напрочь не понимаю.

В чем разобраться?

Я стараюсь поймать с ней зрительный контакт, но девушка повесила нос. Раскрываю рот, чтобы узнать, а она затыкает, ошарашивает. Цепляет низы футболки и нервно тащит ее через тело, снимая и стеснительно откладывая в сторону.

...

Черт.

Черт возьми.

И она не не прекращает выбивать из меня здравость. Заводит руки за спину и медленно расстегивает бежевый лифчик. Лямки сползают по изящным плечам, Рив совершает неуютный вздох и помещает элемент белья к футболке, представая передо мной полностью обнаженной, за исключением коротких носков.

Я... что... что она творит?...

Мне можно смотреть? Мне отвернуться?

Нет, я не могу. Не могу оторваться. Боже. Господи боже мой.

Кусает губы и убирает подрагивающие руки с груди, заправляя волосы с одной стороны, за ухо: я неживой.

У меня все онемело.

Это неправдоподобно. Нереально. Я под новым наркотиком. Что-то совершенное. Завораживает и убивает. Здесь даже ужасно использовать слово «красиво». Нет, нет, это намного больше.

Я точно имею право... присутствовать?

— Тебе нравится? — шатко произносит, отчего осознаю, что не выдал ни одного гребаного звука за эту минуту.

Она что, сомневается?

Это шутка?

— Рив, — кое-как выдавливаю с засухой в горле, — Да.

Твою же мать, возьми себя в руки.

— Рив, ты невероятная, я... поверь, я серьезно.

Девушка ежится от комплимента, объективно пронзительного, и чуть расслабляется, опуская ресницы.

Нет, подождите. Она без лжи была не уверена?

Молочная кожа, упругая грудь... размера второго, предположительно. Розовые ореолы. Талия выточенная, ключицы выделены ярко, идеальной линией. И она... чистая. Полностью противоположна мне. Ни единого шрама, пятна или татуировки. Я весь, как запачканный холст, который к тому же ботинками грязными топтали. Порезы, отметины от сигарет, который об себя тушу переодически, чернила. Вообще ей не подхожу. Ни в чем не соответствую.

— Могу ли я, — нервно отстукиваю, как девственник, и даю себе невидимую пощечину, дабы встряхнуться и быть хотя бы подобием мужчины, — Могу я... обнять?

Обнять?

Сука, тупой. Какой тупой.

А что я предложу? Поцеловать запретили: маску напендюрили, чтобы хлебальника видно не было — справедливо, согласен, моя уродская рожа тут не к месту, теперь то убедился окончательно. Просить войти — тоже не очень вежливо. Поэтому обнять. Да. Все верно. Верно?

— Нет, — шепчет, и внутри разрастается мучение, но Рив добавляет, — Пока что. Я имею в виду... дай мне сперва сделать эм... тебе хорошо. А потом обнимешь.

Сделать хорошо? Да я уже на седьмом небе...

Ум встает на место, когда девушка внезапно касается моего ремня, возясь с бляшкой секунду — я ей не разрешаю дольше. Не желание, а дикое возмущение ударяет хук в челюсть. Перехватывают запястье и тяну эту до смерти жертвенную идиотку к груди, хмурясь и ругая:

—  Ривер, ты спятила? — она ахает, падая на мою грудь, и я цепляю перепуганное лицо пальцами, — Угомонись и не смей. Все, фильм смотрим, хватит.

Ненормальная. Собралась мне минеты крутить, чтобы я отвлекся от страдания? Сексом тоже для этого? Меня аж скручивает от боли. Все было затеяно для такой цели? Из-за жалости?

Она сжимается, сползая на кровать, прикрываясь одеялом в сидячем положении, и с трудом вяжет слоги.

— Почему? Разве это плохо?

Я провожу ладонью по глазам, стискивая переносицу фалангами, жмурясь. Сплошное издевательство.

— Это хреново, Ривер, — кое-как воздерживаюсь от скандала, толкуя ровно, — Хреново то, что ты меня ублажать хотела, дабы я себя чувствовал не так отстойно.

Девушка морщится и аж отводит голову. Будто это вызвало в ней всеобъемлющий протест.

— Что? Нет, ты что несешь? — резво выпаливает, — Я хочу этого по той же причине, что хочешь ты, когда меня целуешь снизу. Ты придурок, Эспен? — действительно отчитывает, и мои брови вскидываются от наглости, — Не беспокойся, я имею толику самоуважения для того, чтобы не работать ртом, дабы мужчину утешить! Это искреннее желание. С тобой быть, тебя чувствовать, ночь делить! Ты сумасбродный болван?

Окей, теперь мне смешно: от того, как мило шевелятся ее искусанные губы. От того, что она, размером с три вершка, отвешивает нотации мне. Еще и обзывается.

Завожу руки за затылок и всячески ищу ложь, относясь с громадным подозрением. Да, говорит от всего сердца, однако это чушь. С чего бы ей мечтать брать меня в рот?

— Ты выглядела печальной, — пассивно отвечаю, не сводя глаза с налитого краской лица.

Она вскидывает руки, забывая о краешке одеяла, которым прикрывала грудь — ткань сползает. О черт.

— Естественно! Я печалюсь, потому что боюсь откусить тебе член, потому что боюсь, что ты фыркнешь, что тебе не понравится. Я то с роботом не общалась! Ни уроков, ни практики: я не представляю что делать! И я неуклюжая! Мне печально, что над тобой будет пыхтеть такой овощ!

Грудь. Подпрыгивает. При активной жестикуляции. Подпрыгивает. Колышется. Подпрыгивает. Ее ахренительная грудь.

— Эспен, ты меня слушаешь?!

Опять. У меня слюна вот-вот потечет.

— А.. ой! — спохватывается, шустро прикрываясь одеялом, из-за чего я наполняюсь отчаянием и тоской, я буду по ним скучать, я уже скучаю, верните, умоляю, — Ну какой же ты... — выдыхает в истощении, — Неважно.

Я трясу головой, принуждая себя хоть как-то очнуться, и наблюдаю за тем, кем девушка отвернулась к стене, будучи обиженной. Ну нет. Этого я точно не хотел. Определенно. Залюбовался: тут невозможно иначе. Поэтому извиняюсь, как умею, решая не дотрагиваться, не сводить недопонимания таким спорным образом.

— Прости, я слушал тебя, конечно, — бормочу, приподнимаясь и размещая лицо напротив ее лица, — Прости, я просто... не могу с тебя. Прости.

Ривер недоверчиво переводит взгляд к моим глазам. Молчит, и я продолжаю честно выкладывать:

— В моей постели раздетая женщина, от которой сознание теряю. Красивее не встречал. И сравнивать тошно. Я немного... не в себе, и конкретно сражаюсь с тем, чтобы быть приличным. Не вини меня, Рив, я очень тебя люблю.

Сдается: отпускает расстройство, смущается. Легонько пихает в плечо и забавно ворчит:

— Все, замолчи ты, что разболтался то...

Я усмехаюсь застенчивости напротив и поднимаю руку, нежно заправляя волосы за уши: совсем нависли, она за ними пряталась. Ривер смачивает губы, не ведая, что соблазняет этим на поцелуй, который не состоится из-за балаклавы. Надеюсь, что она не покинет меня утром. И завтра, и послезавтра, и через неделю. Надеюсь, она будет не против просыпаться от моего внимания.

Я был таким мудаком, прогоняя ее раньше. Думал, что так лучше: создать дистанцию между ней и моими демонами. Не надо девушке меня знать, но все вышло из под контроля, и она знает. Я больше не оттолкну. Лишь бы не оттолкнула она. В церкви готовил себя к ее уходу. А теперь, если у нас случится то, к чему все идет... я и дня без Ривер не просуществую.

Она смещается по матрасу, впритык к моему полу-сидячему телу, и трется носом об закрытую щеку, шепча:

— Дак... можно? Если ты слушал, то понял, что я правда хочу. Раньше желания не возникало, неприязнь одна и предубеждения. Сейчас по-другому. Очень хочу тебе хорошо сделать, не из сочувствия, не из благодарности. Я просто хочу, Эспен.

Стеснительный голос сочится к моему уху: он совсем близко. Кровь застывает в венах или сворачивается — нарастает тот увесистый ком вожделения, который сам руководит твоим мозгом, твоим нутром. Во все те множественные часы, когда девушки с борделя поглощали мой член ртом, я надевал резинку. Без нее не случалось. Это... меры безопасности, несмотря на то, что место дорогое, и люди проходят обследования, ничем не заражены. Тем не менее: я однозначно не стремился обзавестись новой проблемой, покрыться волдырями в причинной области. С Ривер... мне же не нужно использовать защиту для такого занятия. Нет, вроде бы, но я уточню.

— Ты хочешь, чтобы я надел презерватив? — мой голос неровный, в волнении от всего разом, — Это нормально, если что. Как тебе комфортнее, любовь моя.

Она не отдаляется от моей щеки: уперлась туда, словно так безопаснее. Я совсем разнежился: сам нос прислоняю к виску и неторопливо вожу им. Приторно и замечательно.

— Тогда на меня нацепи целлофановый пакет, прежде чем целовать там, — бубнит от «абсурда», и сердце срывается в пропасть при следующем четком ответе, — Нет, я хочу без этого. Твой вкус... ну... распробовать.

Я ведь кончу.

Заранее. Только от этих слов. Признаться, если бы Рив коротко попросила меня взять ее погрубее, то я бы извергся раньше процесса — мечтаю услышать это хлипкое «Эспен, пожалуйста, трахни меня». Я не религиозный, но на эти слова бы молился взахлеб.

Мне бы стоило как-то умудриться подрочить вчера, пусть и под кокаином, потому что перевозбуждение осложняет ситуацию. Хотя, я однозначно смогу быть готовым дважды: член затвердеет снова от предвкушения перед главным.

— Ты же меня направишь, да? — просит помощи, ерзая по простыням, — И не будешь строг?...

— Ривер, послушай меня, — выдыхаю грубоватым звуком, мягко подтягивая колеблющееся лицо, целуя в губы через ткань, сцепляя глаза, — Если ты знаешь, что его нужно трогать, то я уже закончу. Нет ничего сложного. Зубки спрячь, а дальше делай, как чувствуешь. Я все равно отключусь к хренам.

Она расслабляется и глухо посмеивается, цокая:

— Ты переоцениваешь мое на тебя воздействий.

Я недооцениваю, и вот-вот в этом убежусь.

— Ладно, давай снимем с тебя все лишнее, чтобы я целовала тебя так, как следует, мой сладкий мальчик, — гордо лепечет с ухмылкой, и я отвожу затылок, щурясь в потоке бессмыслицы.

— А? — не догоняю.

Ривер гримасничает, возгораясь суетой:

— Ты так говоришь, я тебя показываю, это не мои слова, нет.

Господи. Какой кошмар. Я реально выгляжу таким придурком? Нет, она красивая, без всяких «но». Просто с моего рта это, бесспорно, звучит в разы хуже.

— Я не буду, — бубню, начиная расстегивать ремень.

— Эй, нет, это причина, по которой я концентрируюсь, — опровергает, изучая мои безотлагательные действия, — Пошутила. Тупая шутка, я не умею шутить, ты в курсе...

— Тогда давай я научу тебя, как быть хотя бы вежливой, — хрипло перебиваю, вставая с постели и смотря в невинные глаза сверху.

Она хочет. Это заметно. И это прекрасно.

Возможно, мои тату окажут на нее дополнительный эффект. Поддеваю худи за воротник и протискиваю вещь через шею, отбрасывая куда-то за спину. Джинсы расстегнуты, но не спущены. Ривер замирает, носясь по мне опешившим взглядом. Я не самодовольный мерзавец, но глупо отрицать, что нахожусь в отличной форме: и пресс выделяется, и все прочие мышцы, по которым девушки тащатся. Единственное, что ее может оттолкнуть — обилие шрамов, разбросанных по всему туловищу. Я резал себя везде, до куда доставал, глубоко и не очень, под алкоголем, дурью. Пытался прекратить: забил тело рисунками. Не сработало. Продолжаю вредить себе в зонах, где нет чернил — руки, к примеру. Шея, ключицы, грудь, плечи, предплечья, запястья — все исписано краской. По торсу тоже раскиданы. Они не несут философских смыслов, что не скажешь по мне с первой оценки, полагаю. Тут и надписи, и узоры, и различные образы: все скомпоновано, цельно, в едином стиле — ребята из моей тату студии потрудились. Всегда было плевать по большей части, но то, как Ривер поглощена, переворачивает мнение. Надо купить им побольше нового оборудования, выписать премию в знак благодарности: если бы они эстетику не навели, то она бы так не пялилась.

Горящий взгляд концентрируется на ласточках, которые появились, благодаря ее эскизу. Я чуть не уволил Патрика, когда он посмел предложить откорректировать крылья. Все должно было быть тем же. Так и произошло.

— Де..ир... — неверно читает, боясь ошибиться.

— De er redde for å se, — спокойно произношу, подмечая, как длинные ресницы затрепетали от акцента, — На норвежском. «Им страшно смотреть».

Это что-то сотворило с ней... будто возбудило сильнее? Разговор на другом языке? Интересно. Я запомню.

Нет, серьезно.

Она сдвигается к краю постели и убирает одеяло, сидя у моих ног в том же прекрасном голом виде, который ей так идет. Поднимает голову и ощущается такой покорной, что у меня без пяти секунд срывает крышу.

Хватит, твою же мать, Рив, пощади наконец.

Я набираю воздух, чтобы избавить себя от низов мешающих шмоток, и остаюсь в одной балаклаве: мне не стыдно, мне лишь больно от того, как член ударился об низ пресса, изнемогая. Не тороплю, не прошу о милосердии, как бы все не выло, сохраняю себя недвижимым, но, черт, ее милое лицо прямо напротив моей длины, и это опьяняет до омертвения.

— Рив, тебе не нужно, если не... — проговариваю, но она вдруг нежно обхватывает меня ладонью, смыкая пальцы, и голос исходит на пораженный стон.

По позвоночнику пробегается табун мурашек, а колени почти подкашиваются. Я шокировано выкатываю глаза, растеряно смотрю на нее, не веря, что именно проживаю. Рив набирается смелости для того, чтобы взглянуть на то, что держит — сперва заминка, а потом судорожный выдох, полный истинного желания. Я кладу дрожащую ладонь на мягкую щеку, часто глотая, так как она не отпускает, и сбивчиво хриплю:

— Рив... дай себе... дай себе столько времени, сколько потребуется, не торопись, я люблю тебя, моя красивая.

Она тоже в прострации. Изучает выпирающие вены, головку, с которой выделяется капля смазки или спермы — я, блять, не удивлюсь, если все-таки последнее. Ее аккуратная рука смещается, берясь поудобнее, и в мое горло поступает всхлип — к счастью, получилось не выпустить его на волю.

— Я не боюсь, — скомкано произносит, — Я... приспосабливаюсь. Все в порядке, не переживай, я прислушиваюсь к себе, против воли не пойду.

— Хорошо, да, умница...

Моя трясущаяся похвала прерывается задушенным стоном: Рив подала голову вперед и высунула теплый язык, собрав мою влагу на вкусовые рецепторы. Не кривится. Смущенно ежится, словно понравилось, а признаться позорно. Я ощущаю себя жалким и беспомощным: отчаянно ласкаю грань челюсти пальцем, стараясь держаться, но бесполезно. Она приоткрывает губы и принимает мой кончик в сладостный рот, посасывая, играясь языком, словно, черт подери, превосходно знает толк в этом деле. У нее тоже талант. У нее точно гребаный талант, потому что я не вывожу, еле стою на ногах.

С какого хрена это чувствуется так? Я не знаю упаду или заплачу, это подавляюще сильно, это слишком, чтобы быть в здравии.

— Ривер, Боже, Рив, — мельтешу в буквах, хныкая, так как она внимает еще пару сантиметров только для того, чтобы отвести голову, втянув щеки, и вернуть ее обратно, — Ривер, твою мать...

Моя реакция вселяет в нее уверенность. Она выпускает меня изо рта, смотря прямо в глаза, пока тоненькая ниточка слюны тянется от моего члена к ее нижней губе... святое дерьмо. Эта женщина запланировала расщепить меня, но не предупредила.

— Теперь я, кажется, понимаю, почему тебе нравится делать со мной похожее, — сглатывает, чуть сжимая меня кольцом из пальцев, наслаждаясь мигом выскользнувшим всхлипом, — Нужно ли мне... что-то подправить в себе на этом этапе?...

— Нет, блять, Ривер, все прекрасно, — хлипко выругиваюсь и неосознанно смещаюсь к ней: мое тело разорвало связь с мозгом, молит о разрядке, — Прошу, хоть что-то, все что угодно, только не останавливайся.

Без разницы. Я покажу ей свою выдержку сотни раз, в сексе, позже, да когда угодно, но не сейчас. Я не железный. Полтора часа тверд, как камень, это чрезмерно интенсивно, я просто хочу кончить, пожалуйста, пусть она разрешит.

Она, нахалка, хмыкает, подчеркивая то, кто тут поистине главный. Однако я перестаю беспокоиться по этому поводу, когда хрупкая рука задает умеренный темп, вровень обходительному рту. Мой затылок запрокидывается, из недр горла прорываются нескончаемые стоны и хрипы, а глаза закатываются до напряжения. Это сравнимо с тем, что я варюсь в бурлящем котловане и, вместе с тем, плещусь в бассейне райского сада.

Ухватываюсь за то, чтобы не терять эту картину ее работы со мной, разевая челюсть, гоняясь в беспорядке ощущений: будто мои дыхательные пути затянули ремнем, перекрыли кислород, из-за чего я физически дергаюсь и тону. И в тот момент, когда она набирается смелости для более глубокого погружения, бьется стенкой горла об мой кончик, одновременно потеревшись грудью об мою ногу, я распадаюсь в звуках ее имени так громко, что это, вероятно, услышали все.

— Рив! Ривер, Господи, да, Ривер, Ривер! — тараторю низко, раскатисто, и она стонет, повторяя, вновь дотрагиваясь соском моей кожи.

Чудесное горло сокращается вокруг меня, заставляя девушку подавиться, и я молниеносно оттягиваю ее, болезненно скуля от опустошения и нехватки. Склоняюсь и мощу поцелуй на лбу, через маску, поддеваю выточенный подбородок пальцами и паникую от слезящихся глаз.

— Не угождай мне в дискомфорт себе, — спешно мотаю подбородком, зацеловывая щеки, — Ты точно в порядке? Хочешь прекратить?

Она прочищает гложущий скрежет и смачивает его накопившейся слюной, тоненько бормоча то, что потрошит меня до победного.

— Нет, мне... понравилось. Очень.

Мое лицо припадает к голому плечу, так как Рив снова задала поступательный ритм рукой. Потрясающе: ее будоражит подчинение и контроль. Потрясающе, черт возьми, как я справлюсь в будущем, зная эту информацию, зная то, что меня возбуждает именно такой расклад?

Мои зубы скрипят. Не в первый опыт. Но потом, позже... Боже, что же я с ней сделаю позже, раз она дала добро. Это было ошибкой. Я ведь исполню свое обещание трахать ежедневно, пока имя свое не забудет. Теперь не сомневаюсь.

— Хорошо, маленькая моя, я обязательно оттрахаю твое горло в следующую близость, — тяжело киваю, и Рив роняет придыхание, выглядя так, будто ум за разум заходит, — А пока... — отдаляюсь, занимая прежнее положение, — Будь мила ко мне, дай мне кончить, чтобы после я мог входить в тебя часами.

Ей не следует приказывать дважды: слушается, как податливая девочка, возвращая рот туда, где все пульсирует лишь для нее одной. Она и не догадывается, что уничтожила для меня любой другой секс. Я ее. Полностью в ее власти. Какую бы доминантную позицию не занимало мое тело, это вранье. Как бы я не вдалбливал себя в ее умопомрачительное тепло через пару недель, это все равно будет по правилам Рив, насколько бы не читалось иначе.

Я без понятия, как она поставила меня на колени, но я хочу стоять в них до конца жизни.

Кое-как удерживаю себя от того, чтобы не толкать бедра навстречу: прирос к полу, отдаваясь ее видению и владению. Если она затормозит, я кинусь ныть, унижаться и выпрашивать — или что еще ей надобно, мне плевать, в эту минуту мне все равно. К счастью, девушка исключительно ускоряется, и по моей коже распространяется небывалый жар. Унции тела бросаются в лихорадку, на лбу образовывается пот. Я раздавлен, ее губы скользят по мне чаще, язык выписывает грязные письма на набухшей головке, а кулак управляется со второй половиной: от всего этого безумства оргазм поступает ко мне практически без предупреждения, его ярость застает врасплох, и я рычу во всю глотку:

— Твою мать! Я... я, сука, я сейчас, черт! — мой мир затуманивается, превращается в зыбкий, колени сгибаются, я кричу что-то неразборчивое и теряю рассудок от того, что Рив оттягивает рот как раз в ту секунду, когда моя горячая сперма выстреливает рывками, прямо на девичью грудь — это зрелище пускает финальный аккорд необузданного тока.

Смесь проклятий и благоговений, вперемешку с белесой жидкостью, которая и не намерена останавливаться — интенсивность зашкаливает, особенно при взгляде в ее большие, искренние глаза. Мое туловище ломается от перенапряжения и слабости: я завожу руки, бешено хватаясь за поверхность стола, и пыхтя нечто плаксивое и размазанное.

Не оправиться. От такого никак не оправиться.

Мне было известно, что кончать приятно. Но чтобы настолько... Как она это провернула? Что это вообще было?

Я вяло поднимаю лицо, все еще подрагивая, рассматривая последствия на ее теле, румянец и довольство в лице, чувствуя, как меня не просто победили, а навсегда привязали к себе, посадили на короткий поводок.

И ко мне поступает то, с чего начал. Я размышлял, что отдать девственность — сокровенно. Что было бы правильно предпринять какую-то вещь. Не понимал. Понял в этот миг. И, как бы бредово не звучало — я не спец в подобных вопросах — с меня сердечно льется:

— Будь моей, пожалуйста, официально, — Ривер поднимает глаза в исступлении, а я подхожу и сажусь перед ней на трясущиеся колени, открываю тумбочку, чтобы достать салфетки и позаботиться о чистоте любимой кожи, пока шепчу, — Будь со мной, Рив. Только со мной. Ни с кем другим.

Она чувственно изучает мое уязвимое лицо и скептически тихо переспрашивает:

— Ты... предлагаешь мне быть твоей девушкой? Вступить в отношения?

Я оттираю грязь, растрогано тупясь в пол, кивая со всей душой.

— Называй это как хочешь. Главное будь только моей, ничьей больше. Сделай меня только своим. И, если к тебе кто-то подкатывает, говори, что у тебя есть мужчина. Что ты с ним. Что ты его. Я тоже предан буду. Клянусь. Я уже давно предан, — я избавляю свои руки от возможных капель, кидая все салфетки на пол, и заглядываю в ее блестящие глаза, повторяя крайне шатко, — Скажи, что это буду только я, пока мы вместе.

— Это будешь только ты, — обещает, беря мою руку в шрамах и неся к своим губам, для поцелуя костяшек, который трогает пуще прежнего, — Только ты, мой котенок. Я твоя девушка, да, я не против.

Моя девушка.

У меня есть девушка.

Я не один.