Глава 30
Рейдж.
Я слышу ее голос.
«— Ненавижу бесконечность, Эспен».
Это моя вина. Я ее не сберег. Я. Это все я. Поэтому она будет повторять это снова и снова в моей голове, пока не умру.
«— Ненавижу бесконечность».
В определенные недели слова звучат громче. Первозданный крик, переходящий в суету.
«— Ненавижу бесконечность, Эспен. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Эспен, я ненавижу бесконечность!».
Я вскакиваю, дыша, как марафонец на сорока километровой дистанции. Тело болит, в висках гудит. Отголоски разносятся в ушах шепотом.
«— Ненавижу, Эспен. Тебя и бесконечность».
Мне нужно принять. Сердце разрывается. Мне нужно немного, это чуток ослабит боль. По крайней мере я отвлекаюсь на что-то, появляются короткие перерывы, в ту паузу, когда кокаин стремится к мозгу и ударяет в него. Потом опять: лепетания Берти. Они со мной, там, глубоко внутри. Я хочу их слышать и не хочу одновременно.
Размазано веду взгляд к столу. Пространство расплывчатое. Собираюсь встать, но застываю: потому что порошка нет. Часто моргаю, полагая, что запутался в галлюцинациях, протираю лицо в спешке, неустанно пялясь к месту, где должен лежать пакет с наркотиком, где должна стоять водка: но ничего не меняется, пусто. Я подрываюсь в бреду, вожу по поверхности дерева рукой, бегло озираюсь и пульс замирает.
Ривер.
Лежит на постели, у стены, и смотрит на меня: абсолютно обреченно. Она здесь? Это правда? Или чертовы видения?
Ривер.
Ривер со мной.
Ривер.
Сложила руки на животе, повернула щеку на подушке и молчит, тихо дыша.
Ривер.
Я опять тру глаза. Беспорядок... где беспорядок? Последнее, что я помню — как раскидывал все, что попадется под руку, дабы заглушить навязчивые воспоминания. Шкаф уронил. Однако сейчас он стоит у стены, как положено. А на нем, сверху, лежит высокая стопка мятых листов. Я рисовал бесконечность.
«— Я ненавижу бесконечность, Эспен».
Ривер в поле зрения.
Берти снова забралась в череп.
Я хочу занюхать это дерьмо, ведь ни той, ни другой нет. Это нереально. Я бы не впустил девушку. Я бы не впустил, да?
— Привет, — тихо и аккуратно произносит, отчего пугаюсь, — Как ты?
Я трясу подбородком, опираясь о стол и выдаю с дрожью, через охрипшее горло:
— Тебя нет. Ты не можешь здесь быть. Хватит, заткнись.
Ривер медленно опускает взгляд, вкатывая нижнюю пухлую губу в зубы, и прикрывает ресницы, натягивая одеяло повыше. Изнеможенно кивает. Я не понимаю, какого хрена меня не отпускает так долго. Пялюсь на руки. Внутри раздается разряд в двести двадцать вольт. Перчаток нет. Одна рука забинтована. Я снова делал это? Даже если так, то заматывать бы не стал.
Слишком много несостыковок.
Так ни разу не происходило.
Обычно, после пробуждения, все было в хаосе. Я стабильно один. Принимал вновь. И так по кругу, неделю. Почему это отличается сейчас? Мне продали бракованную дурь?
«— Ненавижу бесконечность».
Неважно, плевать, я желаю отключиться. Где, сука, мой пакет?!
Нервно шагаю в ванную. Там идеальная чистота, кроме незначительной детали: из мусорного ведра что-то торчит. Я жму на педаль, крышка бренчит об плитку на стене. Пустой пакет из под кокаина. Три пустые бутылки водки.
Она это сделала? Девушка реально здесь? И все выкинула? Куда она, ее же мать, дела мое единственное спасение?
— Ривер, — возвращаюсь в комнату, тяжело сглатывая, — Ривер, скажи, что я просто, черт возьми, сплю или принял много!
Она подтягивается на руках в уязвимом жесте, и я вообще не понимаю этой долбаной страдальческой реакции. Особенно, когда жмется спиной к стене. Я что, вызываю в ней страх?! Тем, что стою? Да она даже ненастоящая!
— Ты принял много, — шепчет и ежится, — Не кричи на меня, пожалуйста, мне не по себе.
«— Ненавижу бесконечность, Эспен».
— Я не кричу! — выпаливаю, меня начинает трясти от недостатка наркотика, — Где мой гребаный кокаин, Рив?!
— Ночью ты говорил, что не зависим, — жмурится.
Да что за бред?!
— Я не зависим! Но это мое, моя вещь, ты не настолько тупа, чтобы трогать мое! Отдай наконец, прекрати тут быть! Что мне с тобой сделать, чтобы ты исчезла, чтобы я очнулся, ты тут быть не можешь! Что мне, сука, с тобой сделать?!
Девушка растеряно глядит на свои колени, часто хлопая ресницами, и я повторяю, делая шаг к кровати:
— Ривер! Что мне с тобой сделать, твою мать?! Отдай по-хорошему!
«— Ненавижу бесконечность, ненавижу, ненавижу».
Хватит, Берти, я знаю. Хватит уже. Прошу!
Мне нужно принять. Мне срочно нужно. Я кривлюсь и отшатываюсь, потирая виски, чувствуя, как ломит в костях, в горле, как зудит кожа.
Ривер нет. Это не она сейчас встает с матраса и пытается обойти меня, дабы юркнуть к двери, это плод фантазии — я бы хотел, чтобы она была со мной, но, смотря на происходящее реально, я бы ни в коем разе не пустил ее в дом, ей запрещено видеть такую мою сторону. Поэтому хватаю за запястье, припечатывая хрупкую фигуру у порога, к стене, и слышу сдавленное хныканье — безнадежное, в страхе. Гляжу на слезящиеся глаза, не даю вырваться, но, вместе с тем, я будто совсем не здесь. Мир крутится: хочется занюхать его дерьмовый привкус снова, перебить порошком. Однако порошка нет. И мне следует добиться от этой красивой картинки чего-то: я сам не знаю чего требую от условного «призрака» — скорее всего, чтобы образ рассеялся, чтобы я вернулся в разгромленную комнату, избавился от мнимой чистоты, смог получить свою дозу.
— Ривер, — скриплю зубами, — Прекрати меня мучать.
Она разжимает рот, произнося через тремор, задрав нос:
— Рейдж, я не хочу с тобой бороться, не хочу причинять тебе вред, не заставляй меня...
Это вырывает усмешку. Серьезно, черт возьми?! Девушка думает, что может меня ранить? Или она думает, что я испугаюсь и спрячусь? Безмозглая галлюцинация, которая...
«— Эспен! Пожалуйста! Не падай! Я боюсь!».
Берти, я стараюсь!
— Это я причиню тебе вред, если ты не отдашь мне, Сука, то, что нужно! — кричу, покрываясь десятым слоем пота, вдавливая в стену жестче, отчего она теряет дыхание на миг, — Ривер, перестань, я правда убью тебя, я тебя убью, я нахрен тебе голову снесу, Ривер!
Нет, это ложь. Я не смогу. Даже с учетом, что девушка — подделка. Я не смогу сделать такое ни с какой версией Ривер, я не смогу.
«— Ненавижу бесконечность, Эспен».
Я тоже, Берти!
— Рейдж, мне очень больно! — вскрикивает в панике, — Рейдж, я не чувствую руку!
Миллисекунда.
То, как Рив звучит, мгновенно приводит в здравость — отрезвляет, как ничто иное. Взрыв за окном ничего бы не исправил, а то, что с ней происходит, исправляет молниеносно. Я рвано выпускаю воздух, дергаю головой, осматриваю свою ладонь, которая держит тонкое запястье, как тиски, и отхожу назад, будто меня толкнули.
Беспрерывный поток «Ривер-Берти-Ривер-Берти» стопорится. Берти практически иссякает. Я онемевши наблюдаю, как пазл складывается, как все становится более прозрачным и ясным.
Ривер правда у меня. Правда со мной.
И я применил силу к реальной Ривер. К моей нежной Рив.
Что я... что я такое? Что я только что натворил?
Она скатывается по стене, обвивая свои ноги, и истошно всхлипывает:
— Я все убрала, я прибрала, я не хотела, чтобы тут был погром, тот бардак, я пыталась нормализировать хоть что-то, Рейдж, я смыла твой кокаин, вылила водку, ты согласился, ты не был таким, я была нужна тебе больше, чем то дерьмо! — меня словно окатили ледяной водой, — Рейдж, ты мне синяки оставил. Ты обещал, что не тронешь меня, если я зайду. Я думала, что ты вчера не вредил из-за грамма искренних чувств. Но ты просто был упорот в усмерть, поэтому вел себя так, как вел. Тебе не нужна была доза, поэтому ты был безопасным.
Плачет. Ревет навзрыд, стараясь не шуметь, и я хочу немедленно умереть. Это не видение. Она со мной возилась. Если бы была последствиями трипа, то давно бы испарилась, как Берти. Синяк... я схватил до синяков живую Ривер?
Нет, нет, нет.
Я ее напугал. Я собой напугал.
«— Эспен...».
Да заткнись ты нахрен!
Я впустил ее. Она со мной была. Она заботилась. Она шкаф поднимала тяжелый. Она все очищала. Я ей поклялся, что не обижу. Я обидел.
— Рив, — заикаюсь и задыхаюсь, боязливо роняя буквы, — Рив, маленькая.
Это сравнимо с падением со склона. Ты летишь, у тебя отмирает сердце, тело леденеет, бешеный страх — так я себя ощущаю, когда она сидит в двух шагах от меня, колотясь, как котенок под проливным дождем.
Что я за монстр? Кто я вообще?
— Ривер, я не... — рот не вяжет слоги — они получаются сырыми, на грани слез от осознания, — Рив, я думал, что ты... что это не ты, Рив... прости, пожалуйста...
— Не надо со мной что-то делать, — хнычет, так как собираюсь подойти ближе, — Не надо, прошу...
— Я не буду, нет, нет, я не буду, я ничего не сделаю, — отчаянно тараторю, невпопад, суетливо потирая то глаза, то рот за балаклавой, то взмокший лоб, — Ласточка моя...
Господи.
Господи, гребаное дерьмо.
Она не успокаивается. Я усугубляю. Я должен исправить. Я напортачил, и я должен изменить. Быть мужчиной. Хоть чуть-чуть мужчиной.
Пульс зашкаливает. Это рвется само. Мне кошмарно страшно, но я обязан, я же обязан, я ничего другого предложить не в силах, у меня нет иных путей, я не могу раскаиваться, как Рейдж, который себя скрывает, это нечестно, не в этом положении...
Поэтому я закусываю свою трясущуюся губу до железного привкуса и опускаюсь на колени, безудержно, глухо дыша.
«— Эспен, бесконечность...».
Мне не до тебя, я испоганил свое настоящее, гоняясь в прошлом, Берти, замолчи!
Истерика подкатывает. Я не так это визуализировал, я визуализировал это как угодно, но не так. Моя нежная девочка трясется. От меня трясется. Я сам в агонии, когда завожу руку и цепляю балаклаву.
Прежде чем стянуть ее и неторопливо положить на пол, пялясь туда же.
Моя очередная точка невозврата с ней. Фотография, наше знакомство, ее поцелуй в щеку, наша близость — это были предвестники того, что я все же покажусь ей тем, кто я есть. Я отвергал эту идею, но все к ней привело.
Любые звуки Ривер прерываются.
Кромешная тишина, за исключением моих судорожных выдохов.
Эти глупые локоны: они свисают по обе стороны, влажные. И я чувствую несколько слез: скатываются с глаз, к челюсти, которая отстукивает до омерзения трусливое:
— Мне очень... жаль. Я мудак, я не специально... эти синяки... я не понимал, но я, я урод. И я приношу извинения, как Эспен. Меня зовут... Меня зовут Эспен. Рив... я бы тебя не ударил, никогда, нет, Рив, — все превращается в нечленораздельный скулеж, испускаемый в согнутые ноги, — Первый раз я схватил твое лицо, потом кинул на землю на стадионе — это чтобы тебя выгнать, чтобы миссия, та миссия, чтобы ты ушла с базы, Рив. Я делал намеренно, это ужасно, я знаю, черт, я знаю. Но я всегда... я бы на тебя руку не поднял, она бы не посмела подняться, сейчас это... это... Рив, мне за все жаль. Прости меня, умоляю, прости. Я не в себе. Это не оправдание, нет. Я просто, я просто не в себе, я запутался что реально, а что нет. Мне жаль, мне жаль, мне очень жаль, Рив, прости меня.
Девушка молчит. Я не поднимаю голову, шмыгая носом, что полный позор. Руки, сложенные на коленях, ходуном. Она видела и видит мои шрамы. Она забинтовала новые. Промывала раны.
Она меня латала. Исцеляла. Не ушла. Смыла наркотики, дабы я себя не губил. Жалела наверняка. А я... я ей чем отплатил?
Мой организм ором просит закинуться веществами. Я его пресекаю. Сражаюсь за самообладание. Бесповоротно ее потеряю, если себя под контроль не возьму. У меня же получается, когда такие недели завершаются. Ничем не закидываюсь. И сейчас получится, да? Я смогу, я справлюсь, хотя бы на день, пока Рив не ушла. Но я бы не хотел, чтобы она исчезала. Вопреки всему я не хочу.
Безмолвна. Я не жду ответа, я не заслужил разговоров, но она безмолвна, она не говорит, я без маски, я перед ней, я на грани.
— Ривер... — всхлипываю со стыдом, — Мне надеть... надеть маску обратно?... Прости, что снял...
— Нет, не надевай, — тут же шепчет в состоянии ступора, вселяя в меня кислород, и робко переспрашивает, — Эспен?...
С ее уст это тепло. Нежно. Я не предполагал, что мое имя не вызовет у меня же стресс. Возникает новая мечта: чтобы она использовала это обращение часто, близко.
— Эспен, — уязвимо киваю, — Тебе... тебе нравится?... Мы не об этом, прости, прости меня, мы совсем не об этом ведем диалог, да...
Диалог? Это скорее похоже на паралич. Что за чушь я порю?...
— Мне непривычно, — сглатывает, пристально осматривая внешность, благодаря чему я чувствую себя распластанным, — Оно... красивое. Мягкое. И ты... ты тоже. Я не так тебя представляла.
Девушка словно заставляет себя произносить что-либо. Находится в диком шоке. Я без понятия как себя вести. Мне тошно. Последний раз меня лицезрели без маски в интернате: там я постоянно ходил с опущенными глазами, чтобы не наткнуться на отражение.
Гремучая смесь в груди. Напугал ее при ломке, теперь стою на коленях без «барьеров». О чем говорить? О проступке или о том, был ли я в ее фантазиях лучше? Меня взрывает и то, и другое. Плечи неугомонно хлипки.
— Я тебя не стану удерживать здесь, — бормочу, носясь стеклянным взглядом по своим сбитым костяшкам, — Не прощай меня, я не к этому балаклаву снял, клянусь. Я просто... я пытаюсь извиниться всем сердцем, потому что сердце разрывается, Рив, я себя ненавижу больше, чем когда-либо, — это голая правда, отчего желаю свернуться на кровати, зарыться куда-то, как мальчишка, — Я тебя довел... довел до такого, всю ночь собой ужасал, нет мне оправдания, со мной единственный раз что-то хорошее случилось, и я с этим так дерьмово обхожусь, потому что я сам дерьмо, Рив, я тебе говорил, я ведь говорил, — мое горло сжимается от долбаного плача, я перед ней позорюсь, это невыносимо, — Я могу что-то исправить? Только ответь, и если ты разрешишь попробовать, то я что угодно, я все на свете, Ривер, я тебя... я без тебя не могу.
Почти признался в любви. Вовремя задержал главное слово. Не так. Не при таких обстоятельствах говорить это правильно. Было бы паршиво выкладывать подобное сейчас. Она другого заслужила.
Я наивный кретин. Взмаливаюсь о том, чтобы не сбегала. После наркотиков? После порезов? После этого утра? Она не останется.
— Ночью, — нервно начинает, горько, — Ночью ты сказал, что любишь меня, — я расширяю глаза, ударенный кувалдой, — А потом, через пару секунд, ты сказал, что тебе нужно занюхнуть еще. Ты это сказал друг за другом... я... это больно, Эспен. Это невероятно больно, мне больно, — к ней вновь поступает хныканье, неподдельное, а я прикладываю ладонь к соленым губам, разражаясь полным разочарованием к себе, — Пожалуйста... если ты правда меня любишь, то подтверди на трезвую голову. Я не могу оставаться тут, с тобой, если любви нет, а я любви не вижу, я вижу лишь вину. Эспен, я не могу больше прощать, если все это без...
— Я тебя люблю, Ривер, — тяжело проговариваю, чужим шатающимся голосом, который звенит ненавистью к собственному нутру, — Я люблю тебя, Рив. Я криво-косо люблю, но я люблю. Я завяжу с наркотиками. Они редко бывают, но их вообще не будет. Я тебе все карты отдам банковские, будешь мне переводить только на бензин или тебе на подарки, на вкусное. Я больше не затарюсь, клянусь, ни грамма. Я тебя люблю. Я очень тебя люблю. С момента, когда твою фотографию увидел. И с каждым днем сильнее. Люблю. Ривер. Я люблю.
Мой тон истощается. Горблюсь ниже и с трудом верю, что девушка сдвигается ко мне. Однако не теряю времени: утягиваю ее к груди, обнимая со стоном терзания и облегчения. Ее также молотит: мы бы этой совместной дрожью устроили землетрясение, а совместными слезами — потоп. Она обвивает мою шею и тыкается носом к липкой щеке, прикладывая туда же нежные губы, что прорывает более мощную волну эмоций.
Откуда в ней столько добра к такому злу?
— Я попытаюсь исправить, — скулю ей в плечо, марая жидкостью худи, в которое она переоделась, я безвозвратно влюблен в то, что она носит мои вещи, — Я попытаюсь, моя хорошая, прости меня, пожалуйста, прости, я не буду ранить, я себя изменю, ты мне очень нужна, я тебя люблю, Рив. Я тебе благодарен.
Она стоит на развилке: оттолкнуть или принять. Себя чуть-ли не бьет за то, что не уходит: это передается, из ее груди прямиком в мою грудь. Да, гладит по затылку. Да, перебирает волосы. Но каждый ее жест протекает в замешательстве. Переодически мостит поцелуи, как бы утешая и заверяя, и, несмотря на ломку, несмотря на весь этот шторм, я так ее хочу. Вылюбить всецело. Сделать ей хорошо. Чтобы ей со мной было приятно: я только так способен это дать пока что. Мне самому ничего в ответ не надо, я бы ее только ласкал, я бы целовал, я бы хоть что-то, хотя бы немного, не был бы таким бесполезным. Но Рив не разрешит, я и первый заговорить не посмею, не тот час, я идиот, что в принципе имею такие мысли. Они не пошлые, ноль разврата, это просто мое рьяное желание искупить вину — а в починке сломанного я ничтожен. Я себя не починил за протяжные, одинаковые годы. Я умею разрушать — показал наглядно. И также наглядно показываю, что собирать — не мое.
Я не хочу ее травмировать, я хочу, чтобы она улыбалась и смеялась так красиво, как это в ней водится, я хочу, чтобы она наливалась счастьем, не получала горе, но, похоже, все, к чему я могу ее привести, взяв за хрупкую руку — слезы.
Потому что такая, как она, не создана для такого, как я — это понятно любому прохожему. От нее тепло. От меня холодно. Она согревает мою жалкую душу, а я вынуждаю ее удивительную душу мерзнуть. Я ошибка: так много кто твердил.
Рив совсем маленькая в моих объятиях, совсем хилая, хотя сдачи даст с лихвой. Но мне не нравится, что ей так часто приходится защищаться. Особенно от меня.
— Ты когда кушала в последний раз? — бормочу через чертовы всхлипы, — Сколько мы проспали?
Она сжимает капюшон моей кофты, устало хлопая сырыми ресницами: так подавляет, что я не наберусь смелости соединить наши глаза. Я там себя застану. И это будет концом.
— Я не спала, — вяло шепчет, — Сейчас час дня.
— Почему не спала? — потеряно бормочу.
Ривер мотает головой, отказываясь отвечать. Нет. Что еще я натворил? Из-за чего она не легла отдыхать?
— Расскажи мне, — выпрашиваю, однако явно не желаю знать, — Расскажи, любимая, поделись, не надо... не надо меня жалеть, мне важно знать, я не могу так, что ты в себе держать будешь, страдать, лишь бы мне было легче, Рив.
Девушка морщится. Отрывает лицо от моего лица и прислоняет лоб к плечу. Не поддается с полминуты, где я повторяю одно и то же, обещая, что это ничего не сломает, что мы с этим разберемся, но истина сметает в пух и прах, подобно нахождению в эпицентре атомного взрыва.
— Ты сказал, что сколько бы я тебе не помогала... что в итоге ты все равно себя убьешь. Неважно, какими будут мои усилия. Ты с собой покончишь, — скорбно выкладывает, держась за веревку моего худи, и я рассыпаюсь, — Поэтому я боялась спать. Боялась, что не услежу. Что найду тебя... ты понял.
Я не солгу. Буду откровенным. В эту секунду действительно хочется повеситься, вскрыть вены или что-то еще. Что-то, что остановит существование.
С подросткового возраста мне было известно, что однажды я закончу. Рано или поздно. Я знал, что умру от своих рук. Я знаю это до сих пор. Но я угрожал этим ей. Навесил на нее непомерную ношу.
Гораздо правильнее было бы выстрелить в свой тупой череп вчера, перед ее приходом. Она бы не увидела и не услышала всего того, что так уничтожает.
— Это был наркотический бред, — тотально вру, — Я так не поступлю. Эти порезы... это несерьезно, пустяки, чтобы отвлечься. Извини, что наговорил этой херни, я был не в себе.
Она не проникается. Не выдыхает от заверений. Они для нее какие-то пустые. Я не знал, что от чужой боли тебя может рвать: желудок скрежет. Поэтому перевожу вшивую тему, обнимая покрепче, целуя в висок с угрызением совести.
— Давай мы тебя накормим и спать уложим, хорошо? Ты обо мне заботилась. Позволь позаботиться мне. Прошу, Рив, ты измотана.
— Я за тебя боюсь, — тягостно протестует, — Ты весь в поту. Тебя ломает и лихорадит, — после ее замечания я осознаю, что это неоспоримый факт, — Уедешь купить снова или...
— Я не уеду, — убеждаю через муки, — Я никуда не уеду. Не будет наркотиков. Переломает, справлюсь, отойду. Потерпеть часов двенадцать, я привык.
Никакой уверенности в искренности. Я привык, когда эти недели завершаются. А они в самом разгаре. Голос Берти затих, есть одна Рив. Однако сестра затрещит опять, и я сойду с ума. Никогда не проживал это трезвым: в интернате напивался по ночам, втихую, линял в душевую, резал тело. Теперь выбирать: либо трезвенником без селфхарма с девушкой, либо упоротым и со свободой воли без нее. Я хочу выбрать Ривер. Но смогу ли? Что, если, проснувшись, она уйдет в общежитие? Ночь в одиночку — я не выдержу, все скатится к прежнему.
— Нет, — шатко отзывается в плечо, — Нет, я не верю.
Твою же мать. Ладно. Беспроигрышный вариант, от которого сгорю, ведь он не даст сорваться.
— Есть наручники, — Ривер коченеет, ошарашенная, — Стол подвину к кровати. Там шар на ножке, посмотри, через него не пройдет второе кольцо, — она поворачивает голову и анализирует, — Пристегнем одну мою руку. Мне его только ломать, чтобы освободиться. Ты услышишь.
Девушке должен был встретиться противоположный мужчина. Не тот, которого важно на цепь посадить, во избежание наркотического срыва. Определенно не тот.
Она вкатывает нижнюю губу в зубы и соглашается, опуская веки:
— Надеюсь, что не услышу.
А как же надеюсь я, что моя сила воли и любовь окажется железней, чем тяга к запрещенному.
Звоню Джастину и прошу принести со столовой что-то съедобное. Ривер забирает контейнеры: мои разбухшие от плача глаза за километр очевидны. Колебался над тем, надевать ли маску, но девушка мягко забрала ее из моих рук, проговорив:
— Мне нравится Эспен. Больше, чем Рейдж.
Мы не приступили к мирному общению сразу: поначалу вытирали следы слез, поодаль. Я сторонился ее взгляда, примиряясь с тем, что закован тупиться в бок или в ноги. Быть таким открытым — пытка. Что она чувствует по поводу моего лица? Меня порадует минимум: если не буду ей противен. Но она выразилась двояко, связав внешность с комплиментом об имени, так что я пребываю в неведении.
Следующие полчаса, пока мы ели в тишине, Ривер находилась в раздумьях. Ее шестеренки крутились так, как ни разу за все наше знакомство. Кажется, девушке было даже неловко сидеть со мной впритык: словно я незнакомец, другой человек. Это смущало.
Я, черт подери, стеснялся.
Тем не менее из нее все-таки скомкано вылетело:
— Я считала, что ты старше в лице. А ты... молодой. Не выглядишь на двадцать семь. Скорее на двадцать три-двадцать пять.
Я поежился, ворочая ложкой в пюре.
— Это плохо?
— Нет, это лишь наблюдение, — мигом прояснила, прочистив горло, и добавила то, что вогнало в краску, — Ты красивый. Я просто... не ожидала, что настолько.
Ладно... все. Все. Ладно. Пока. Что пристала? Заняться нечем?
— Ешь, — нервно попросил и встал, как идиот копаясь в вешалках шкафа, будто что-то ищу.
Я не объясню, почему это делал, окей?
Нашел оправдание дурацкой выходке: достал наручники, ухватившись за это, как за первопричину нелепого действия. Цепанул за одну руку, придвинул стол к постели, лег на спину и пристегнул себя за ножку. Показал Рив, что кольцо бьется об выпуклость на дереве: никак не улизнуть.
Так стыдно, что все дошло до этого. Как наркоманов в рехабе привязывают — так и я себя.
Она украдкой рассматривала меня: опять, опять и опять. Я смочил губы и суетливо пробормотал:
— Что в твоих мозгах прекрасных? Я тебя не понимаю.
Девушка приподняла плечи и неожиданно разместилась на боку, приложив щеку к моим ключицам. Сердце совершило кульбит. Я не мечтал, что она рядышком прибьется. Максимум — у стены, положив между нами одеяло.
Принялась изучать шею. Тогда я вспомнил, что она тоже не скрыта, а значит не скрыты и татуировки: балаклава заправлялась в худи, так что они не показывались. Я перед Рив отныне, как на ладони. Весь ее. Полностью. Так ни с кем не случалось.
— Размышляю о том, что не боялась бы твоих криков на стадионе, если бы ты не носил маску, — толковала шепотом, — Ты не злой на лицо. Ты... аккуратный. Трепетный. Грустный. И глаза у тебя совсем отличаются от тех, прошлых. Теперь отличаются.
Я кусал внутреннюю сторону щеки, тараня взглядом потолок, и зыбко уточнил:
— Чем?
Ривер подбирала выражения: чтобы передать мысли верно. Так или иначе: бесполезно, я не разобрался в ее ответе.
— Они были печальными, да, я улавливала в них проблески тебя настоящего, но ты ими ярость выдавливал изо дня в день. Потому грозным представлялся: в совокупности с голосом. Сейчас они чистые. Чувственные. Я их рисовала, ты помнишь, наверное... в следующий раз нарисую совсем иначе.
В следующий раз.
Кожа покрылась волнением. Меня хватило на короткое, но чрезмерно интимное, шепотом:
— Я тебя люблю.
Нам обоим неоднозначно от этих трех слов. Я не смекну, почему некоторых любовь окрыляет. Это бремя, смертный приговор. Моя потребность любить Ривер, возникшая из ниоткуда, дербанит ее сердце. Это чувство вызывает в тебе табун красок, но оно отягощает и делает все сложнее.
Нам было бы куда проще, если бы мы тупо трахались по выходным: получали удовольствие и забывали друг друга на неделю. Но все не так. Когда ты полюбил, так быть уже не может.
Ривер притерлась к моей голой шее носом. Я обнял ее за талию, осторожно, с перепроверкой согласия, а позже приблизил к себе. Она тревожилась. Все для нее ощущалось в диковинку — это взаимно. Ее маленькое тело сбавляло напряжение: дрема брала верх. Я отвлекался на сладких запах волос, усердно отодвигая стремление снюхнуть пару дорожек — помогало. Ривер не является моим безусловным лекарством от всех бед, но она является той, с кем я эти беды преодолеваю легче, той, ради которой я желаю преодолевать.
— Ты расскажешь, почему тебе плохо? — нерешительно вымолвила она перед тем, как уснуть.
Моя история — по праву ее история. Как бы адски мне не было — Рив заслужила знать. Я не могу бросить ее в догадках. Я знаю, что не могу.
— Расскажу, — также нерешительно произнес.
Но вот в чем нюанс: я жажду сохранить девушку у себя с помощью правды. Только вот эта правда, скорее всего, наоборот ее отвернет.
***
Пять часов: столько Рив спала. Я извелся. Пыхтел, глотал быстро-накапливаемую слюну, горел. Голос Берти пропал: она будто обиделась на меня, как обижалась регулярно. В этот раз за то, что я не оказал ей должного внимания, вытеснил из черепа, находясь с девушкой. Это сжирало. Сестра изнемогала, а я тут живу, в любви признаюсь.
Порывался все же сломать стол, уехать за пакетом дури. Потом концентрировался на любимой, что закинула на меня на ногу, согнула руку на груди, сопит в узоры на шее — и затея раскромсалась на куски.
Сука, как же гложет и кроет. Как же кроет и гложет.
При условии, что предыдущие три дня я разбавлял боль кокаином без перерыва, даже за рулем — внезапный отказ превратился в целое испытание на прочность. Плюс этого наркотика: при правильной дозировке ты бодрый, функционируешь. Поэтому я могу употреблять в меру и ходить по базе без явных признаков кайфа, а вечером перебирать, упарываться до бессознанки. Все варьируется.
И ведь не проблема взять чуть-чуть, для успокоения? Я буду таким же. Почти таким же. Ривер не понимает. Она не поймёт. Здорово, что ей это неизвестно.
Выбор. Порой приходится делать выбор. Порошок или Ривер? Ривер или порошок?
Ривер. Ривер. Только Ривер.
Без кокаина я справлюсь. Без Ривер не проживу.
Но может грамм? Полтора грамма? На сутки?
Нет, нельзя, мне нельзя. Я поклялся.
Как странно быть трезвым в эти дни. Не казалось реальным, но вот я лежу тут, сомкнув челюсть, и пережидаю тяжелые часы. Слава Богу, это потихоньку спадает.
Ривер спит тревожно: мне больно за это. И я в курсе, что до нее доносится моя глухая борьба с самим собой. Она поцеловала меня в щеку, когда я совершил очередной трясущийся выдох, и с волнением прошептала:
— Я тобой горжусь. Это пройдет, котенок. Все пройдёт.
Внезапное прозвище пустило ток. Я сразу поймал себя на том, что хочу внимать ее ласковое «котенок» до скончания дней. А значит, кокаин точно не к месту.
Я молился тому, чтобы эти слова вытеснили слова Берти. Чтобы они крутились на повторе. И, вместе с тем, вновь ощутил себя предателем. Я не был достойным братом. Я не достойный... парень? Молодой человек? Мужчина? Как это называется? Мы с Ривер не в отношениях... поэтому статусы не клеятся. Я не умею быть с кем-то. Ривер бы не пошла на более официальную связь: она меня не любит, и у меня ноль претензий на этот счет, меня любить невозможно. Так что... я просто недостойный человек в целом. Для всех: для сестры, для Рив.
Она застала мои слезы. Застала порезы. Я в ее глазах упал ниже плинтуса. Не исключено, что она до сих пор в доме из жалости. Или из милосердия. Впрочем — одно и то же. Это она мне нужна. Я ей не нужен. С такого ракурса все складывается эгоистично. В мою «пользу», во вред ей.
Я не хочу, чтобы ей был вред, однако постоянно вред несу.
И все же решаюсь поделиться личным. Дальше как будет, так будет. Может, она в кой-то веке полностью осознает, какой я монстр, и наконец-то пошлет меня куда подальше. Ей следовало бы поступить таким образом.
Рив просыпается и открывает глаза так, будто давно не спала: осознанно. Ей не нужно вспоминать предшествующие события: они были слишком яркими, в кошмарном плане. Девушка смотрит на закованную руку, мельком проверяет сплю ли я, и тихо проговаривает:
— Где ключи? У тебя ведь затекло все. Умыться от пота надо.
Не затекло. Не сдвинулся за все это время: она на мне, вплотную — единственное успокоение, которое не нарушу. Но я предпочту рассказать то дерьмо побыстрее. Узнать, уйдет ли она. Перестать затягивать для самого себя.
— В рюкзаке, передний карман, — хриплю от недостатка воды.
Она перелазит через меня, ерзая по прессу, и я хватаюсь за это чувство, отпихивая жажду порошка — я за все хватаюсь, за все, что связано с ней. Тем более есть вероятность — огромная вероятность — что это в последний раз. Минут пятнадцать — столько рассказ о жизни продлится. На шестнадцатую минуту Ривер покинет дом.
Я к этому не готов и готов. Головой все принимаю, а сердцем нет.
Девушка неловко возится с наручниками и щелкает механизм: я трясу рукой, разминая запястье. Иду в душ, когда сходила она. Вроде отмытые от горести, сидим перед друг другом, а в душе горе не иссякло, та же грязь. Я Рив запятнал. Пометил дегтем, который изначально должен был быть исключительно для меня. Испачкал тем, что себя к ней подпустил.
Она мнется на матрасе, прислоняясь спиной к стене, пока торчу на стуле. Мешкаю. Все никак храбрости не наберусь.
Нет. Не в доме. Эти стены и без того для нее пропитались мерзостью, а услышанное добавит свою лепту. Поэтому встаю на слабых ногах и говорю с тремором:
— Пойдем прогуляемся. Покажу, куда хожу по ночам: ты видела дважды, я замечал краем глаза. Там... там все тебе изложу. Пожалуйста.
Мы скоро оказываемся в общежитии, где она меняет тонкие лосины на джинсы. А после я прокладываю путь по лесной тропе, который сотрет наши границы или выстроит новые.
Который, при лучшем исходе, подарит мне грезы.