Глава 29
Серьезное предупреждение:
темные сцены, вызывающие психологический дискомфорт. Нарастание тревоги, кровь, мания, психоз, насилие, зависимость, истеричные состояния.
_______________
Я провела без Рейджа пять дней, которые подействовали достаточно плодотворно — мое решение о дистанции было поистине верным, так как позволило подышать в стабильности, чего с мужчиной днем с огнем не сыщешь. Абсолютный покой, приятные разговоры с парнями и рисование, когда в комнате никого нет — вот, чем я занималась поверхностно. Но, одновременно с тем, внутренне я проводила некий акт уборки, заметая следы предшествующего хаоса. Поначалу было трудно и неоднозначно, но я напомнила себе выключить инфантильность и быть взрослой, а не подростком — так и справилась.
Во-первых, спасти погибших жизнью Локаба — не сто процентный вариант. Он мог попросту не сказать о теракте, не выдать своих — и люди бы все равно умерли. Руководству и правительству было удобно свалить все на наши с Рейджем плечи, и у них получилось на время — но не навсегда.
Это как обвинить в эпидемии чумы того, у кого на деревне насморк начался — хотя он объективно непричастен, и это глупо, однако виновного найти надо.
Они изошли на абсурд: позвонили родителям, доложив о моей «ошибке» и выведывая о том, делилась ли я чувствами к Рейджу или сговором с Локабом. Клянусь, когда я увидела уйму пропущенных скандальных СМС на телефоне, то закатила глаза и подумала про руководство: «О, ну сразу к мамочке жаловаться». Стукачи.
Во-вторых, да, я военная, но я не супергерой — хотя и тот не всемогущий. Предотвратить каждую трагедию не в моих силах: тем более, когда не все от меня зависит.
В третьих, Рейдж не злодей. Я бы поступила на его месте точно также. Признаться, мне стало стыдно, ведь при немом вопросе: «Спасла бы ты родную мать, которая находится у Локаба, или тот автобус?» — я тоже выбрала выстрелить, ведь она мой родитель, и я ее знаю, а те незнакомцы — всего-лишь незнакомцы. Так что к Рейджу претензии отпали мало-помалу, а позже и совсем.
Перестало ли мне быть жаль? Нет. Не было ли мне больше плохо? Было, в душе. Эта ситуация сломила меня также, как сломила первая миссия, где Рик пристрелил дитя. И все же выходов тут немного: либо придерживаешься рациональной линии, либо поддаешься бешеным эмоциям и больше не являешься пригодной для своей работы. Тот день, когда я не выдержу скопившегося насилия, обязательно настанет. Но не так рано. Не сейчас.
Говоря о Рейдже снова... я взяла паузу, да, и все бы ничего, но ряд странностей сеял в сердце малое замешательство. Между нами, естественно, не могло быть все кристально ясно — так никогда не было. Поэтому приходилось улавливать гребаные ребусы исподтишка и пытаться скрепить звенья цепочки: они, как обычно, не поддавались.
Мы пересеклись четыре дня назад, коротко поговорили о том, что полковник оставил меня на базе — и на этом конец. Нет, я не имею в виду, что мы поссорились или что-то случилось. Я имею в виду, что он исчез. Буквально: не появлялся ни в столовой, ни на территории. Более того: он не был у себя дома. Машина постоянно отсутствовала на парковке. Лишь однажды я увидела, как он выезжает за пределы базы: Додж Рам проехал недалеко от общежития — и это была самая близкая дистанция, на которой мы находились за последние несколько суток.
Я соскучилась.
По его рукам, по голосу, по глазам — по всему. Хотелось вместе фильм посмотреть, или поспать, или помолчать — без разницы. Главное — рядом. Но его рядом не было, и подловить физически не предоставлялось возможным. Это немного... настораживало? Что-то отличалось, даже с учетом того, что у Рейджа не существует единой модели поведения: ты его следующий шаг не угадаешь ни за что.
Я думала, что «поймаю» его, если выйду на улицу ночью: он пойдет в лес, сверкая пятками, как происходит с какой-то периодичностью. Но Рейдж не ходил в лес. И о капитане резко все замолчали, будто я одна помнила про его существование: говорю же, испарился.
Это не поддавалось логике.
Мне показалось ненормальным увязываться за ним или караулить Додж у здания администрации. Поэтому я выбрала позицию человека, который сидит на перроне и пялится на табло, так как не знает, в каком поезде приедет его любовь — надеется на каждый. Мальчики и без того наслушались о наших перепалках, так что я постеснялась лезть к ним с допросом. Проживала это одна, создавая маску спокойствия.
И все-таки какой-то нерв пускал по телу болезненный зуд. Как если бы что-то предвещало угрозу, а я наивный, слепой зайчонок, хлопаю ресничками и тыкаюсь носиком в пустоты без опаски.
Так наступает шестой день нашего «разрыва». Теракт перестал занимать мысли: все вернулось на круги своя, я размышляю исключительно о зеленоглазом мужчине, который выносит мозг. Сижу в столовой, поедая гуляш, и слежу за входом, под шум ложек. Капитан у нас миллионер, может позволить себе питаться в ресторанах, однако он захаживал раньше к раздаче. Что, черт подери, произошло?
Я не выдерживаю и поворачиваюсь к Рику, скрещивая руки на груди и резво роняя:
— Скажите, что вы в курсе, где наш капитан, или я слечу с катушек.
Ребята переглядываются, а Рик хмурится, будто у меня на лице написано «инопланетянка».
— Ты могла спросить сразу, — насмешливо отвечает, — У него отпуск начался три дня назад, так что ты его тут вряд-ли встретишь.
Отпуск? А... это многое проясняет. Типа море, пляж, песок, пина колада? Пригласил бы. Я не против получить порцию внятного солнца.
— И не пытайся, — серьезно вклинивается Кастор, отрываясь от запеканки — без понятия откуда он ее взял в это время.
Я недоверчиво напрягаюсь, пока друзья ежатся украдкой. Будто скрывают, что Рейдж в недели отдыха обращается в оборотня.
— Почему это я не должна пытаться? — вскидываю бровь.
— Он нелюдимый два раза в год, к нему лучше не соваться, — толкует Джастин, — Я как-то подошел по незнанию и отхватил прилично матов.
Значит все же не пина колада...
Сжимаюсь и медлительно киваю. Возможно, он не любит отлынивать от должности, а отпуск вынужденный, по указу?... Глупость. Впрочем, не совсем. Ему кошмары снятся, я видела лично: в отеле. Чуть дергается и дышит неровно. Работа помогает отвлечься, а тут ее нет, и он весь в себя погружается, от плохих снов не сбегает? Стоит ли мне предложить помощь? Или это будет жалко, ведь он не просил?...
Я плаксивый щенок, потому что предлагаю уже спустя пару минут метаний. Достаю телефон и печатаю под обеденным столом.
Кому: Рейдж.
«Как твои дела? Хочешь, мы посмотрим фильм или поспим вместе?».
Это то, что ему нравится. То, что исправно действует стабилизирующей таблеткой. И мое сердце подпрыгивает от приятного волнения, когда в руках раздается вибрация. Я судорожно переворачиваю экран и тыкаю на иконку сообщений.
Что?
От кого: Рейдж.
«Иди нахуй».
И Вам здравствуйте...
Я задерживаю дыхание, выпадая в осадок, и пытаюсь прохлопать ресницами, пока не проснусь, ведь это сюр.
Губа болит, и я ловлю себя на том, что закусила ее до скорой подкожной шишки. Он же ошибся чатом? Счел, что ему пишет проститутка? Это так безмозгло, но я пишу вновь, для уточнения, как в тумане.
Кому: Рейдж.
«Это Ривер. Может, у тебя удалился наш диалог... Все нормально! Дак что насчет приятного вечера?».
Ответ разбивает и уничтожает, он молниеносный.
От кого: Рейдж.
«Отъебись от меня блять Ривер. Блокирую номер».
Рот раскрывается. Внизу экрана показывается «Вы заблокированы абонентом». Фотография профиля, которую я прежде рассматривала бессонными ночами, превращается в серый кружок.
Простите... мне правда не мерещится?
Я инфантильная дура: до конца уверяю себя, что это какая-то несуразица. Что, если пишет не он? Полковник отобрал телефон? Или, допустим, ему нужно так писать, потому что переписки прослеживают?
Пожалуйста, объясните это хоть чем-то.
Пялюсь на переписку, ожидая, что мужчина разблокирует. Ожидая, что поступит другое СМС, с левого номера. Что я увижу: «Маленькая моя, прости, так правильно, за нами до сих пор присматривают».
Но ничего. Совершенно.
— Ривер? Ты чего зависла? — зовет Джастин, шутливо щелкая пальцами перед носом.
Я поднимаю голову, натягивая на себя подобие непринужденности, и отмахиваюсь:
— Мама пишет, задумалась. Мы поели, ага?
— Вроде того, — вздыхает Кастор, акцентируя внимания на моей недоеденной пище, — Аппетита нет?
Меня вырвет через секунду. Какой аппетит?
— Сытно очень, — прочищаю горло, вставая со стула с подносом.
Айфон падает с колен. На плитку. Я неторопливо опускаю взгляд, не желая лицезреть итог, но Рик вздыхает и наклоняется, поднимая мобильный. Стекло треснуло. Когда он тапает по экрану, то верхний уголок не подает пиксели — они лопнули, черные.
Я идиотка. У меня руки впадают в тряску. Подарок дорогой. Продержался пару недель. Неуклюжая бестолочь.
Детская обида расползается по всему туловищу. На саму себя, на жизнь. Множество укоров, осознание ошибки. Таранящие мурашки, с шипами острыми. Стискиваю зубы и ставлю поднос на стол, чтобы засунуть сломанное устройство в карман, после чего хватаю пластмассу снова и несу к раздаче — на ватных конечностях.
Я не драматизирую, но мне действительно ужасно. И те послания Рейджа. Это смешивается. Плакать не буду, конечно, но там, глубоко, рыдаю навзрыд. В чем моя гребаная проблема? Вечно такая: неисправимая тупица.
— Ну, эй, крошечка, — Кастор пристраивается под боком, быстро шевеля ногами, — Мы починим. Не беда. Ты чего так? Не трагедия. В город поедем и отдадим на ремонт.
Я молчаливо дергаю подбородком, ведь от утешения слезы только сильнее грозятся вырваться наружу — так со мной обычно, узнала, благодаря Рейджу. Пожалеют — плакать мигом.
Мы шуруем к общежитию, и я мельком поворачиваю голову в сторону дома мужчины: органы скручиваются. Он идет с парковки, как раз в сторону жилища, но его тормозит Фог на пару слов.
Это мой шанс.
Срываюсь. К нему. Кидаю товарищам нервное:
— Скоро вернусь, — и стремлюсь по главной дороге к капитану, почти бегом.
С ним что-то не так. Он общался со мной грубо, но не настолько. Я не поверю, что это намеренно. Мерзко, что я запрещала себе скатиться к такому, но скатилась. Следую за ним, как преданный питомец хозяина, по первому взору.
Должна была привыкнуть к перепадам поведения, но они неустанно бьют меня хлыстом. Больнее всего то, что после мягкой стороны Рейджа я привязалась к нему еще отчаяннее. Наслаждаться крепкими объятиями стало ярой необходимостью. Я желаю его присутствия в своей крови, тоскую по нежности. Готова получить новые раны, если они являются путем к порции тепла. Где та самодостаточная Ривер Акоста? А была ли она вообще?
Дождь освежает пылающие щеки. Я оказываюсь близко ровно в тот момент, когда разговор с Фогом подходит к концу. Рейдж в омуте: меня не замечает, пока напрямую не добегаю. Его красные глаза выкатываются: они алые не от побоев, а от недосыпа, капилляры порваны. Я не успеваю коснуться предплечья, как вниманию жестокое:
— Отвали. Что непонятного?!
Он рычит на меня, как оскалившийся зверь рычит на человека, который его предал. Стучит ботинками по асфальту, а позже по торфу около дома, стремясь зайти внутрь и хлопнуть дверью: я не позволю. Ухватываюсь за черный бомбер, стопоря, потягивая к себе с шатким:
— Рейдж, погоди...
Сильнейший шок настигает внезапно. Капитан отпихивает меня так, что я пячусь и пошатываюсь, выпуская рваный выдох, гудя от грубого контакта с грудью. Клянусь жизнью, что чуть не упала, споткнувшись в собственных берцах.
— Посмеешь еще раз ко мне приблизиться — я тебя нахер убью, — выпаливает беспредельно агрессивно, с тряской в хрипе, и хлопает дверью так, что петли вот-вот слетят.
Он говорил мне почти то же самое однажды, однако сегодня это воспринимается гораздо сокрушительнее. После той ласки, близости, заботы, трепета... разве так можно? Чем я заслужила? Я лишь хочу помочь.
Ношусь взглядом по мокрой земле и разворачиваюсь, с трудом прокладывая себе путь до общежития. Так унизить за пятнадцать минут — это нужно постараться. Необоснованно разодрать меня на куски. Зачем? Я, может, и ненавистна, но я с открытым сердцем. Нетрудно обходиться с моей душой помягче. Это ведь нетрудно, да?
Захожу в комнату и ползу на кровать, притворяясь, что хочу поспать. Лежу так до ночи: без юмора. Играюсь пальцами с нижней губой, оттягивая ее, покусывая ногти, не отгрызая.
И не смиряюсь.
Не в силах принять. Я будто... даже не особо обижаюсь? Мне тяжело, однако я чувствую, что за этим что-то стоит. У него были причины. Не оправдываю, конечно, ничто не дает ему право выписывать гнев на невиновной девушке. Просто копаю. Просто отыскиваю причины. Отдавал ли он отчет в действиях? Рейдж очевидно не в норме.
И, вы знаете, часто случается, что именно в тот миг, когда утопающему нужно спасение, он отвергает протянутую руку. Что, если мужчина меня от чего-то бережет? Таким ужасным способом ограждает от ужаса глобальнее?
Все это время я считала его травмы чем-то, что можно вытерпеть, ведь он вытерпел. Но вдруг та боль — в миллионы раз хуже, чем я помышляла? Что, если я не была объективной в суждениях о его страданиях? Те кошмары, которые Рейджа мучают, до сей поры казались мне сродни кошмарам Рика: ты вскакиваешь от них и оправляешься часа два. Какова вероятность, что я и не предположу какого они на самом деле уровня?
Я не прощу его за поступок, несмотря на отсутствие обиды. Он меня ранил, я лишь не выдвигаю список претензий. Но я также не прощу себя, если брошу его в такой беде. Если не буду рядом, когда он нуждается в этом так, как не нуждался еще ни разу за время нашего общения.
Если капитан убьет меня — он же пообещал — то напишите на надгробии: «Погибла, спасая погибающего».
Мрак окутал базу. Ребята завалились спать. Час ночи. Я спускаюсь с кровати, накидываю поверх домашней одежды куртку, натягиваю кеды и тихо шмыгаю за пределы комнаты. Предполагаю, какую картину застану. Он откроет, наорет, придушит, скажет нос не совать. Мала вероятность, что сломается, впустит, но попытка не пытка... нет, все-таки пытка, но я на нее добровольно отправляюсь.
Конечно знаю почему. Признаваться до сих пор сложно: я его люблю до безумия, как бы не взаимно это не было.
Додж Рам на месте. Вовсе не означает, что Рейдж здесь. Ушел в лес, а я буду стучаться в тишину. Торможу на влажном пороге из досок. На макушку светит луна. Ветер фактически орет: деревья в округе загибаются и скрипят. Мои волосы липнут к щекам, а моросящий дождь заставляет морщиться. Я поднимаю руку на выдохе и стучусь, предварительно набравшись смелости.
Безрезультатно.
Бью по вымокшему дереву настырнее. Громче. И подскакивают от раздавшегося баса:
— Я не открою. Уходите.
Он говорит громко, но интонация неразборчива из-за шума погоды. Ладно. Победа в том, что он внутри. Мне холодно, с вещей бежит вода, лосины к ногам прилипли. Приходится показать голос.
— Рейдж, это Ривер! Впусти, не отталкивай!
Возможно я преувеличиваю, фантазирую: мне передалось то, что он застыл. Словно мы связаны душами, и я его способна ощущать. Выдаваемая злоба опровергает догадки: он кричит намного ближе, похоже, подойдя к двери.
— Проваливай, — талдычит, отчего жмурюсь, — Ты мне не нужна, ведешь себя жалко, Ривер, прекрати, твою мать!
Я прислоняю лоб к поверхности и даю себе пару секунд на то, чтобы проглотить оскорбление. Ничего. Надо напомнить себе, к кому именно я пришла. Пробую вновь: проницательно, искренне, с мощнейшим чувством любви.
— Рейдж, я тебе помогу. Я обещаю, что станет лучше, мой хороший. Мы все поправим. Это пройдёт.
Неизвестно слышит ли он меня в целом. Пять секунд, десять, пятнадцать, двадцать. Я собираюсь уйти. Это неплодотворно, а всю ночь порог отбивать — себе дороже. Мотаю головой, виня себя, и делаю шаг от дома... тогда дверь открывается. Я быстро поворачиваюсь, обводя глазами мужчину, то, что позади него...
И больше я не умею дышать.
Я хочу отшатнуться.
«— Тогда расскажите.
— Нет.
— Почему?
Рейдж заносит руку, потирая закрытый лоб, и хрипит с нотой обреченности:
— Потому что таким как ты, Ривер, нельзя сближаться с такими как я».
Я не понимала раньше. Я хорошо понимаю только в это мгновение.
«— Знать меня — как раз-таки последнее, что тебе нужно».
Он подчеркивал. Давал намеки, а я воспринимала их не так, как следовало.
Это не его дом. Я будто смотрю на пространство, в котором прокатился смерч. За спиной Рейджа пол не особо просвечивает: мятые листы бумаги, испачканные в чернилах одним и тем же знаком бесконечности. Разбита посуда. Шкаф уронен. Выдернуты ящики тумбочки.
Но не это приводит в дрожь. Это сущая мелочь по сравнению с тем, что находится на столе. Я вот-вот заскулю. Потому что там лежит прозрачный зип-пакет с белым содержимым. Он разрезан сбоку. Поблизости выстроены дорожки порошка. Бутылки водки: одна наполовину опустошена. Наркотики и алкоголь. Это наркотики и алкоголь. Немерено наркотиков и алкоголя.
Я не двигаюсь. Превратилась в камень. Губы плотно сомкнула. Только глазами шевелю отрывисто. Кое-как поднимаю их к закрытому лицу мужчины. Жалею. Я невероятно жалею, что решилась. Его словно протащили через пекло ада. Глаза красные, стеклянные и мокрые. В них уйма слез. Он плачет. Рейдж плачет.
На худи остатки порошка, с прошлых заходов. Натягивал маску в спешке: она не заправлена под кофту. Чуть ниже спускаюсь. Очередной выстрел. Только одна перчатка надета. Он не в адеквате, пропустил, что нужно нацепить вторую. Костяшки сбиты в кровь. На коже старые шрамы: бесчестное количество. Шрамы от порезов. Он себя ранил специально.
Господи.
Господи, господи, господи.
Некоторые вещи неизбежны: предначертаны свершиться. Ты несешься на гоночном болите, по лесу, с бешеной скоростью, и обязательно врежешься в дерево — рано или поздно. С Рейджем изначально было так. Я лишь не знала, что уже сидела в машине, с первой встречи.
Мужчина держится за ручку двери, как для опоры, трясется в плечах, испуская слезы, и всхлипывает безгранично ранено, истошно, чем добивает с концами.
— Ты все еще хочешь помочь, Рив?
Я вижу, что он внимательно, насколько это только реально под веществами, оценивает мою реакцию. Если бы я все-таки не устояла и отшатнулась, то он бы заперся снова.
Хочу ли я помочь? Он серьезно? Я хочу закрыть уши и спрятаться. Порошок. Кокаин, наверное. Он невменяем. Он рыдает. В нем дохрена водки. Я без понятия что он со мной сделает под этим дерьмом, окажись мы один на один. Рейдж и до этого причинял физический видел, метил синяками от хватки на подбородке, толкал, к земле бросал. Что он сотворит, не угоди я ему сейчас? И сбежать не получится. Громадный мужчина против моих ста шестидесяти сантиметров. Зарежет в психозе под препаратами и не моргнет.
Я совершенно не знаю человека передо мной. Он не тот, кем казался.
Разжимаю губы и выдавливаю через спазмы в гортани:
— Ты не причинишь мне вред, когда я зайду?
Мужчина распадается, горько мотая головой, заверяя с горящими клятвами:
— Пожалуйста, не говори этого, ни за что, нет, я никогда, Ривер, обещаю, нет, нет, никогда... — язык заплетается и последующие одинаковые бормотания вылетают несвязно.
Я не хочу входить, но сильнее я не хочу оставлять его один на один с болью. Я не могу оставить его и пойти спать в комнату, зная, какой тайфун бушует во всем его нутре.
Я громоздко сглатываю, делая неуверенный шаг вперед. Рейдж сразу закрывает дверь и всхлипывает более горько, в облегчении, аккуратно толкая меня к стене у порога, пошатываясь, и роняя голову, пока я обнимаю себя руками и боюсь пошевелиться, о чем-то подумать, неотрывно пялясь испуганными глазами на кокаин.
Кокаин, вашу мать.
— Ривер, — рыдает он мне в висок, заливисто дыша, скользя неровными ладонями по талии, — Ривер, прости меня. Ривер, прости, умоляю, прости, я был мудаком днем, я себя ненавижу, я тебя оттолкнуть хотел, но это ужасно, Ривер, прости, я раскаиваюсь, Ривер.
Я неизменно замершая и ошарашенная. Скорую вызывают при передозе. Следует ли мне вызвать ее? Как выглядит передоз? Обязательно с пеной изо рта и потерей сознания?
Я впервые настолько не знаю что делать.
А то, что он выкидывает дальше, вырывает сердце. Мои ноги пятятся самостоятельно, спина примыкает к стене вплотную: Рейдж опускается на колени и обвивает меня за талию предплечьями, как спасательный круг, скуля в живот:
— Спасибо, что ты здесь, — он хватается и хватается, тыкается лбом и носом, колотясь каждой унцией вялого тела, — Не уходи, умоляю, останься, ты пришла, я теперь не смогу, я не смогу, маленькая, я не смогу, не бросай меня, прости, прости за все, это я жалкий, ты самая хорошая, ты, Рив, только ты...
Я тру глаза дрожащей ладонью и впиваюсь зубами во внутреннюю сторону щеки, отвешиваю себе мысленную пощечину. Все. Хватит. Включи голову. Пришла помогать — помогай. Соберись.
Трясу подбородком, испуская нечленораздельный звук борьбы за самообладание, и суетливо киваю сама себе, прежде чем наскоро разгребать этот беспорядок. Мне нельзя думать о своей панике. Не в эту минуту. Я нужна ему, важно быть отважной, бойцом, мы не можем биться в конвульсиях на пару.
— Вставай, пошли, перестань, — отстукиваю, стараясь скоординировать ум, — Рейдж, мы тебя приведем в норму и спать уложим, слушай меня внимательно, пора это исправить...
Но он не слушает. Хнычет и тянет к себе. Мычит что-то отрицающее. Абсолютно размазан: не столько от веществ и бухла, сколько от горя. Я понимаю, что он старался заглушить то, что внутри. Помогал себе подручными средствами.
Но это полнейшая жуть.
— Рейдж, ты встанешь, я тебе помогу...
Он берется за мою предложенную руку, но не поднимается: наоборот зовет к себе, выпрашивая с плаксивым воем. Мои ноги подгибаются: чудом, что они держали до этого. И мужчина сразу прижимает к груди, как если бы я была плюшевым медведем, которого притаскивают к себе перед сном. Зарывает лицо в шею, рыдая туда в истощении:
— Я боялся, я так боялся, что ты это увидишь, Рив. Я не хочу быть таким, я хочу, чтобы это закончилось, но это не кончается.
Он звучит бредово, в агонии разума или того, что от него сохранилось. Я выпотрошена не тем, что он говорит, а тем, что он в принципе говорит: с учетом всего принятого, я не думаю, что это возможно, однако это происходит. Мне казалось, что под кайфом отключаются или пляшут — у Рейджа, как хорошо заметно, ни то, ни другое. Он просто давит меня всем: судорожными объятиями и судорожными речами невпопад.
Я обязана привести его в чувства, иначе это продлится всю ночь. Одновременно с тем напоминаю себе быть осторожной и не торопить его слишком сильно, не ожидать чего-либо от того, кто так размазан.
Что, черт возьми, случилось в его жизни? Как он пришел к такому?
— Рейдж, это кончится, — толкаю себя к ответу и кладу ладони на его затылок, выделяя ласку, отчего он шмыгает носом в сто раз чаще, подстраиваясь под касания, — Я вижу это и не ухожу, все нормально, я не напугана, — тотально лгу, дабы уравновесить для него хотя бы что-то, — Ты... хочешь ли ты рассказать, что происходит? Почему ты так себя чувствуешь?
Я, блять, стараюсь, ясно? Мне не выдавали пособие по тому, как общаться с наркоманом в истерике.
Всю кадетку я слышала от преподавателей нравоучения о том, как падши люди, которые взялись за запрещенные вещества. Но Рейдж не отброс. Занимает должность капитана, с виду здоров. Я начинаю сомневаться в том, в чем меня убеждали.
— Ненавижу бесконечность, — только и отвечает через звонкий плач, покачиваясь из стороны в сторону, чем качает и меня, — Ненавижу бесконечность, Рив.
Да, поверь, это очевидно, ведь ты нарисовал тысячи таких знаков и раскидал их по гребаной комнате.
Он не управляет собой, разумеется, но это абсурдно: выдавать такие слова, будто я что-то из них подчерпну или приду к заключению. Они лишь путают больше.
— Не уходи, не бросай меня, — вторит, как не себя.
Я не определюсь: гладить его или нет? Потому что от этого он ревет громче. Неистово. Но я также не могу не утешать мужчину. Мое нутро требует истончиться полностью, лишь бы дать ему защиту.
— Я ни за что тебя не брошу, — шепчу, морщась и целуя его рядом с закрытым ухом, — Я ни за что не уйду. Мы это вместе переживем, мой хороший. Ночь, день, неделя. Будем вместе.
Похоже, я усугубила положение. Он стонет в приступе более хлесткого горя. Потому что ждал, что так будет, слишком долго. Мечтал не быть брошенным. Или не мечтал, не знал, что мечтает, грезила душа, без связи с мозгом — и Рейдж это получает впервые.
Мне уже ничто не даст выкарабкаться. Я эту ночь на всю жизнь запомню.
Слава Богу, что другого потрясения не грядет...
— Я тебя люблю, — хлипко и боязно произносит он, — Ривер, я тебя люблю.
Это финальная.
В груди становится так тесно, что ребра как будто трещат.
Я отдаляю голову, отводя ее, тупо смотря в его лицо, которое он выравнивает с моим. Шея Рейджа переодически сбавляет натяжение, голова опрокидывается мелкими рывками, словно он захлебывается, трусливо носясь по мне зареванным взглядом.
Извините... он... что это было?
Я насторожено изучаю его, пламеннее, и капитан содрогается, хныкает, скулит, как подбитый пес на трассе:
— Это неправильное время для подобных слов. Но я серьезно. Я, блять, люблю тебя. Я не могу не сказать этого, когда ты здесь, несмотря на... — оглядывается и кривится в всхлипах, — Несмотря на то, какое я ничтожное дерьмо. Я это не сейчас понял. Я понял на миссии. Я называл это ненавистью, потому что ненависть — единственное сильное чувство, которое я знал. Меня убеждали, что любви нет, что я ее не заслужил. Но я тебя люблю. Я все еще не заслужил и не заслужу, я в курсе, но я чувствую любовь, я тебя люблю, Ривер. Прости меня. Прости, что говорю это, умоляю, прости, — он вновь погрязает в слезах, опуская лоб к моему плечу и сминая мою мокрую футболку на спине, заведя костяшки под куртку.
Его бездумное признание вертится в моем черепе на репите, и я ощущаю, как прыгаю на чертовом батуте, то взлетая, то претерпевая свободное падение.
Он сказал, что любит меня?
Рейдж меня любит?
Мы можем обсудить, что днем капитан послал меня на три буквы, а через несколько часов о любви заявляет, под кокаином?
Нет, я не верю. Я бы хотела окунуться в омут вываленных чувств. Беспредельно бы хотела. Только вот Рейдж под наркотой и выпивкой. Пьяные люди, как поговаривают, что ни на есть честные. Я конкретно это оспариваю. Он завтра же выгонит прочь и заберет слова обратно, тем самым посадив меня в бочку с шипами, которую столкнет со склона.
Я молчу, не замечая того, что перестала гладить широкую спину. А Рейдж замечает прекрасно. Было бы романтично признаться ему во взаимности, но давайте будем объективными: то, что я торчу здесь, уже орет об акте любви, и подтверждать вслух — чрезмерно много. Я не готова. Если бы доверяла ему — одно дело. Но я не доверяю — подчеркну хоть триллион раз.
Мне так тошно от того, что он выбрал именно этот миг для таких значимых слов.
Я заслуживаю того, чтобы со мной делились сокровенным в здравом рассудке, а не в приступе маниакальной фазы.
— Мне нужно принять, — неожиданно бормочет, снимая с себя, — Ты, ты, не смотри, пожалуйста.
Я до смерти наивна, ведь не понимаю сходу что он имеет в виду. Однако, когда слабое тело вздымается и опирается о стол, формируя новую дорожку банковской картой, я ощущаю раскол и без того расколовшегося мира.
Он признался в любви и пошел нюхать дозу, о какой чуткости идет речь?
Растоптал и обесценил так, что не восстановлюсь ни под какими аппаратами ИВЛ. Можно болтать, чесать языком, обвешивать красивыми фразочками, но действия говорят громче.
Приходится вымести себя на задний план, так как мужчина уже отворачивается, чтобы приподнять маску до носа. Хоть убьет Рейдж меня: я не собираюсь зависать здесь и наблюдать за тем, как он упарывается. Поэтому наспех встаю и оттягиваю его от стола: сделать это нетрудно, он еле выносит свой вес.
— Рив... — выскребает, покачиваясь, вырывая руку.
— Я уйду, если ты примешь, — отрезаю и смещаюсь вперед, закрывая собой порошок, создавая преграду, — Я обещала не уходить, но у всего есть гребаные условия. Выбирай: либо ты принимаешь мою помощь, либо помогаешь себе этим, один.
Я все осознаю! Ему хреново! Но вы действительно предлагаете разрешать протекать этому? Лелеять его и нежно стряхивать пыль, не попавшую в ноздри? Так не будет...
На секунду я попадаю в ловушку. А что, если он выберет не меня? Я сбегу? Откажусь от него? Да разве покину я дом, не уверенная в том, что он не умрет? Как мне тогда поступить? Выкинуть все? На что он способен, если его лишить такого спасения? Что он со мной сделает, если я смою кокаин в унитаз, залив это водкой?
Мне страшно.
Тем не менее выдыхаю: Рейдж осмысливает и подкошено сдается.
— Тебя. Я выбираю тебя, — заверяет глаза в глаза, в отчаянии и стыде, — Я понимаю о чем ты. Я выберу тебя. Как мне вести себя, чтобы ты не ушла?
Теперь я благодарна. Вот-вот выскажу «спасибо» за это. Какой абсурд.
Протираю лицо и стремлюсь к колотящемуся торсу, встаю на носочки и обвиваю шею, поощряя поглаживанием по затылку: он падает в мою нежность, трется об висок, обнимая опять, с бесконечным раскаянием. Мы топчемся по чертовой бумаге. Справа валяется шкаф. Не снимать кеды было умно. Под подошвой хрустят осколки посуды. Единственное целое: кровать и телевизор.
— Ты молодец, это правильно, хорошо, — тихо говорю и бьюсь об незатихающие хныканья, — Мы избавимся от всего, да? Выкинем. Так поступим, верно?
Капитан напрягается и мешкает, сложно глотая. Меня лихорадит, я не решу, что чувствую по отношению к себе: к той, кто разгребает это, терпя пинки. Но что, если ему не показали, как быть другим? Что, если моя безусловная любовь проложит ему свет? Он разрывается в предложениях, которые сродни вою:
— Как я буду справляться в следующий раз, если выкину? Когда тебя не окажется рядом. Как я справлюсь? Давай... мы не будем, Рив, прошу. Я просто не стану принимать. Я клянусь, что не стану, пока ты со мной.
В следующий раз?
Это не единичный инцидент? Такое регулярно происходит? Сколько месяцев он торчит? Нет, я нарекла капитана наркоманом, но то было на всплеске негодования: по его спортивному образу существования ясно, что он не вписывается в группу фатально зависимых. Я заикаюсь:
— Ты... ты давно увлекаешься... наркотиками?
Мне не нужен ответ, не нужен, я идиотка, я бы предпочла не знать.
— Лет шесть, — расплывчато шепчет, с позором в тоне, — Я, я не зависимый, нет, это не постоянно, Рив, только две-четыре недели в год и изредка, разово, в худшие ночи. Я спокойно живу без этого, за исключением таких моментов, я клянусь, я не подсевший, клянусь, поверь мне, умоляю.
Во мне все завяло. Любовь к нему есть, я не про это. Я про то, что напрочь растоптана.
Шесть лет.
Шандарахает похлеще грозы на улице.
Пожалуйста, заберите меня отсюда, при условии, что он будет жив. Увезите туда, где спокойно. На коленях вас прошу. Не справляюсь.
— Либо я, либо наркотики и выпивка, — обозначаю, ненавидя себя за скопившиеся слезы, — Прости, но я не верю, что ты не примешь сегодня снова. Поэтому пойдем смывать все в туалет, приводить тебя в чувство, а позже ляжем и вместе уснем. Я буду тебя держать. Буду обнимать. Буду ласкать. Это выход, Рейдж.
Его электрошоком вдарили: так воспринимается. Мужчина истерично дергается, тараторя:
— Нет, мы не пойдем в ванную, — и тащит меня к постели, переваливаясь с ноги на ногу, — Нет, мы просто ляжем, в ванную не ходи.
Он выглядит как тот, кто начнет таранить стену лбом. Я застану в ванной что-то такое же жестокое? Поэтому он в припадке?
Пожалуйста, хватит. У всего же должны быть пределы. Где предел этого ада?
Знаки бесконечности под ступнями подсказывают, что конца все-таки не существует.
— Тебе умыться надо. Мне надо смыть кокаин и водку, — я, черт, не верю в то, что говорю, — Я не уйду, что бы там ни было. Понятно? — стоически доношу и упираюсь в худи, пачкая пальцы в порошке.
Мужчина мотает головой с мандражом, поскуливая и наотрез отрицая: талию крепче сжимает и закрывает собой даже вид в сторону двери. Что, я, сука, там найду? Труп? Не трагедия, на заданиях их в достатке.
— Рейдж! — повышаю голос, пихая его, ведь он вот-вот завалит на матрас, — Мы идем туда, уймись. Если там тонна марихуаны или героина — это впечатлит, но не заставит сбежать. А там точно не это, да? Так что нестрашно.
Я нисколечко не уверена в своей правоте.
По тому, как он колотится, кажется, что в ванной расставлен динамит: будто умру, если осмелюсь зайти. А я осмелюсь.
Беру его за руку, задыхаясь от того, что касаюсь голой кожи, от шрамов и рубцов. Это, вероятно, тлеющие сигареты — он тушил их об себя. Я думаю, что такая догадка образует ком в горле, но как только представляю, что кто-то тушил их об мужчину, чуть-ли не выворачиваюсь наизнанку.
Теорий в обилии: они переплетаются между собой, создавая мигрень. Я не приду к чему-то внятному, пока он не поделится сам. Простите, но после этой ночи мне требуется гребаная истина. Мужчина обязан вскрыть свои потайные ящики, я имею право знать.
— Рив, любимая, — молит с хныканьем, упираясь пятками в пол, как ребенок, — Рив, это позор, Рив...
Рейдж разворачивает меня и притаскивает к себе, когда мы оказываемся у двери. То, какие слова он выбирает, выдирает органы. От него несет пойлом, спиртом, немного потом, в комнате духота. Я сама дрожу и испускаю тихий звук замешательства, прежде чем обхватить его щеки.
— Посмотри на меня, — это приказ и просьба одновременно.
Когда он слушается, мой кишечник подкатывает к горлу. Эти убитые глаза, налитые горем... Я бы забрала его боль без раздумий, если бы могла, а в ответ запихнула любовь. Он ощущается, как дитя, которое избили ремнем.
— Это не позор, — указываю, обводя комнату взглядом, и он сжимается в смятении и неверии, — Все это не позор. И ты не позор. Ты сломлен, но быть таким не стыдно.
Разрезает и то, что я прекрасно понимаю, что Рейдж не сделал бы для меня такого. Он бы не пришел на помощь, не стоял бы под ливнем, не скребся, лишь бы впустила. Если бы я послала его на три буквы, то он бы впаял триста отжиманий и свалил — вот, каков расклад.
Но я не стану такой, когда такой и не была. Даже воображая, что Рейдж любит меня, наша с ним любовь разительно отличается. Наглядный пример: он выгружает нежные слова, а следом отправляется нюхать наркоту. Я просто стабильно рядом, несмотря ни на что. Не мотаю нервы, не извожу, не раню. Важно напомнить, что я также первобытна в чувствах, такой же инвалид: со мной не случалось теплого. Тем не менее я пытаюсь никого не травмировать своей неопытностью. Рейдж не пытается.
— Я хочу быть для тебя мужчиной, а не тем, кем ты увидишь меня, когда туда зайдешь, — плачет на ухо, сгорбившись, сжимая талию, — Я уже упал ниже некуда, Ривер, я не хочу упасть сильнее, стать...
— Ты не станешь кем-то другим, — слышать его таким по-настоящему невыносимо, и я жму поцелуи к маске, которые ни черта не работают, — Ты мужчина, не накручивай себя сильнее. Я просто стараюсь помочь тебе. Пожалуйста, помоги и ты мне: тем, что перестанешь сопротивляться. Ты справишься с этим, котеночек?
Наши дыхания замирают синхронно от обращения. Я высказала его быстрее, чем осмыслила. Он на самом деле звучит так: нуждающийся маленький комочек, жалобно мяукающий. Не улавливаю, как он относится к прозвищу, пока не внимаю стучащие буквы:
— Говори так иногда, Рив. Ты же будешь?
— Я буду, мой котенок, — сглатываю, лаская его по затылку, — Когда мы умоем тебя, когда все приберем, я тебя приючу на груди, и ты поспишь, договорились? Ты же хочешь уснуть со мной?
Надежда сочится от фибр моего тела, и облегчение поступает, ведь Рейдж хныкает:
— Да, я хочу, я мечтал об этом все дни без тебя, я так мечтал, я без этого умирал.
Я не интерпретировала это прежде настолько прямо. В те дни, когда Рейдж просил меня придти к нему, он не преувеличивал, а чисто признавался о своем состоянии. Если то, что происходит сейчас, происходило с ним и в те моменты моих отказов, то я немедленно погибну.
Он не раздерет мое сердце значительнее, оно итак в труху. Заземляю новый поцелуй в грань челюсти и переплетаю наши пальцы, выдыхая и отворяя проклятую запретную дверь: без страха, так как являюсь эмоциональной калекой из-за пережитого...
Твою мать.
Я отшатываюсь, не выдерживая, а его рев набирает обороты, превращаясь в истерику более мощного уровня.
Боже, это ужас.
Челюсть отвисает от крови в раковине и на полу. От разбросанных лезвий.
Рейдж обвивает меня со спины, скрепляя трясущиеся руки на животе, и суетливо всхлипывает что-то неразборчивое, извиняющееся, пристыженное:
— Прости меня, прости, что я такой, я тебя люблю, прости меня, я люблю тебя, Ривер, прости, я ничтожество, прости... — бредовый лепет льется без остановки.
Да сколько можно?!
Я сжимаю свои потроха в кулак и спешно разворачиваюсь, пробую поймать лицо, зафиксировать, и панически требую:
— Где ты это натворил? Руки? Тело? Где ты это с собой сделал? Отвечай, Рейдж, господи, не смей молчать! — это крик, несправедливый, но я не робот, моя тревога берет верх.
Брови мужчины изгибаются в мученическом жесте. Он навряд-ли видит меня: кожа опухла от слез до невообразимой степени. Беспомощно снимает перчатку, его пальцы ходуном — одинаково моим, через секунду. Алая жидкость, воспаления, глубокие раны, по всей области, вплоть до ладони — он резал чертову ладонь, везде. Второй, целой рукой, Рейдж вытирает глаза. Его тело дребезжит, еле стоит на ногах. Поднимает взгляд из под мокрых длинных ресниц и заикается в долбаном:
— Это ерунда, это пустяки, Рив, — уговаривает, следя за тем, как я таращусь на последствия в шоке, гневе и расстройстве, — Прекрати так... так смотреть... это не больно, мне не больно, я в порядке.
Я сама погружаюсь в психоз: отступаю и мычу, жмурюсь, стучу по затылку и открываю ящики над раковиной в приступе, аффекте, ища аптечку. Он торчал здесь, мучал себя, наносил вред — у меня не хватает кислорода. Я предлагала ему свою поддержку с обеда, однако он предпочел заниматься этим дерьмом, словно оно лучше.
— Подойди, нужно промыть, — командую, скрипя липучками полевой сумки, вытаскивая оттуда бинты и обеззараживающие средства.
Он подчиняется, покачиваясь, так как затуманен в рассудке. То, чем я безотчетно занимаюсь следующие пять минут — вымываю кровь из зараженной кожи и брызгаю раствором без устали. Лезвия были не стерильны, пот от теплицы в виде перчатки ухудшил ситуацию. Рейдж не вырывается, игнорирует боль или не отражает ее. Я переодически собираю его: он отклоняется, готовый потерять сознание, либо уснуть. Бинтую и мельком гляжу в зеркало, только на миг: мои щеки и виски в мазках крови, ведь я заправляла мешающие волосы. Выражение самое скорбное и изнеможенное: а впереди невпроворот задач. Успеха нет: я страдальчески вынимаю обрывки слогов, а позже слышу то, отчего охото залезть в петлю.
— Нельзя так делать, Рейдж, нельзя.
Каким-то восьмым чудом света он включается в диалог, не распахивая веки.
— Я буду, пока не умру. Ты со мной сейчас... но тебя же не будет однажды. Я с собой покончу, неважно сколько ты будешь стараться это предотвратить.
Спасибо.
Спасибо, ты внушил мне, что я не могу не быть близко.
Спасибо, ты вселил в меня бесполезность и мощнейший страх.
Я изучаю его в тишине, слезящимися глазами, немощно вопрошая, безмолвно: «Зачем ты так говоришь? Зачем так со мной поступаешь? Зачем угрожаешь?».
Но не произношу вслух. Молча веду к постели, укладываю и сажусь на матрас, зарываясь пальцами в локонах, разрешая себе слезы.
Недолго, ведь бардак не уберется самостоятельно. А я не желаю находиться в этой буре до утра.
Это его благодарность за поддержку — порушиться на простынях и вырубиться, предварительно бросив планы о смерти.
Рано или поздно: Рейдж добьет не только себя, но и меня. Признание в любви, кокаин, предупреждение о суициде. Он выдвинул, что моя помощь не имеет вес, ведь исход будет один.
За эти сорок минут он сказал столько интимных слов, упал на колени, но при этом я не окрылена. Я чувствую, как мне плюнули в душу.
Прибравшись, подняв чертов шкаф, смыв наркотики, спрятав лезвия, я так и не смогла уснуть. Безмерно боялась, что не услежу, если он решит вскрыть вены или повеситься.
Отныне это то, что будет преследовать меня ежечасно.