Глава 28
Шесть с половиной часов — столько они держали меня запертой в той комнате. Триста девяносто минут — общее время допроса. В течение двадцать трех тысяч четырехсот секунд мне показывали фотографии жертв теракта.
Я не чувствую, что жива.
Повторяющиеся оры, одинаковые трясущиеся ответы. Первые три часа со мной говорили спокойно. Потом начали кричать и давить, как если бы сверху жука положили стекло и постепенно увеличивали силу нажатия.
«— Вы признавались капитану Рейджу в любви?!
— Нет».
«— Как долго Вы состоите в отношениях с капитаном Рейджем?!
— Я не состою с ним в отношениях».
«— Были ли у Вас с капитаном интимные моменты, помимо дефлорации?! Было ли что-то, что не вписывается в рамки формальностей?!
— Никогда».
«— Капитан Рейдж изменился в поведении, когда Вы поступили на базу. Зафиксирован случай избиения капитана Синча. Знаете ли Вы за что его избили? Он приставал к Вам?
— Я ничего об этом не знаю».
«— Отдаваясь капитану Вы молили его защитить Вас на миссии?
— Нет. Мы оба знали, что миссия важна».
«— Что вы чувствовали, когда капитан лишал Вас девственности? В момент дефлорации?
— Я думала о задании.
— Что вы чувствовали, а не о чем думали! Отвечайте на поставленный вопрос!
— Я думала о задании и чувствовала ответственность».
«— Вы утверждаете, что Ваша честь была дороже, чем судьбы невинных детей? Женщин?!
— Нет. Я говорю другое. Я обратное говорю. Хватит.
— Хватит?! Это Вы говорили и Локабу? Капитан Рейдж услышал Вашу мольбу и совершил выстрел?!».
«— Вы состояли в сговоре с Локабом и его группировкой? Вас завербовали?! У Вас были договоренности?!
— Какие договоренности? Он мертв! Что Вы несете?!».
Все-таки выпустили, но я даже не знаю, куда идти. Не знаю, где нахожусь. После миссии лично для меня было затишье: вернули на базу и отстали. Первым делом пошла в дом к Рейджу — никого. На КПП сказали, что его сюда не привезли. Я забилась в душе, прислонилась к стене, и проторчала в «стеклянной коробке» час — под холодной водой. Это было так странно: находиться там, одной, почти в безопасности, когда несколько часов назад тебя лапал террористический ублюдок в пустыне — все ощущалось ненастоящим. Я пыталась думать о чем-либо, но в голове творился хаос — не могла ухватиться ни за одну мысль, вообще. Планировала прилечь, накрыться одеялом, но, как только собиралась залезть на постель, в комнату ворвался полковник. Басил про автобус, про жертвы, про правительство. Выдернул меня прямо в домашней одежде на улицу, запихнул в машину — и это был не автомобиль базы, это автомобиль спец.служб. Я пыталась задавать вопросы по пути в неизвестность, но водитель не ответил. За дорогой не следила: сплошное молоко, ты в нем плаваешь, глаза мутные, ни черта не отображаешь. И тебе беспредельно страшно: на себя плевать, не плевать на случившееся. Ты отчаянно жаждешь услышать, что все неверно разобрала, что теракта не происходило.
Но он произошел.
Четыре часа пути — а ведь я до этого уйму часов в дороге проторчала, предварительно зависнув на базе «Лиззи» с ночи до полудня, пока ожидали самолет, с которым возникли проблемы. О Рейдже неизвестно. Он будто без вести пропал. Майор запретил о нем говорить, и, когда я не сдалась, запер меня в помещении для обсуждения миссий, изолировал — там я сходила с ума, ходя из стороны в сторону, изрываясь на куски, мечась в предположениях о самых кошмарных исходах. Это было ужаснейшее одиночество, которое я когда-либо испытывала.
Думала, что лишусь рассудка: мозг превращался во что-то нездоровое, плыл.
На момент, когда правительственная машина тормознула в засекреченной зоне, которая и на картах то не отображается, я не спала уже полтора суток. Потом пытка под съемочной камерой.
И только сейчас я освобождена.
Выхожу на подкашивающихся ногах из трехэтажного серого здания и застываю: потому что Рейдж сидит на каменных ступеньках, свесив голову. Ждёт меня, но не замечает. Тихо дышит, будто ему любое движение совершать больно.
Я не знаю что чувствую.
Я не знаю.
Облегчение — однозначно. Потому что он хотя бы функционирует. Я не сбрендила до конца: не паниковала, что его убьют, мы же не в мафии, а в армии, тут иначе. Но его допрашивали жестче: это было и есть очевидно.
Еще в груди что-то колет. Не ненависть. Глубинное разочарование.
Я попросту не ориентируюсь в том, как к нему относиться отныне. И раньше то не особо определялась, ведь он мотал туда-обратно, а сейчас запутана в край.
И меня тошнит, потряхивает. Я хочу спать. Хочу защиты. Это так жалко. Мне так жаль, что я беспредельно слабая.
С трудом перебираю ступнями в черных носках — обувь мне не дали надеть, быстро вытащили. Температура жалит, а промозглый ветер добивает: желтая короткая футболка и серые лосины — не то, что подходит для прогулки в плюс десять. Вокруг звенящая пустота и невзрачные постройки, от которых отстукивают завывания непогоды. Я скриплю зубами из-за недостатка тепла и становлюсь неподалеку от мужчины: он, наконец, поднимает взгляд...
Лучше бы я этого не видела.
Белки красные: нет, не из-за усталости, из-за побоев. Вокруг зеленого пигмента бесконечно алый. Веки опухшие, фиолетовые. Мое изнуренное, мертвое сердце раскалывается. У Рейджа то же самое: он носится остекленевшим взором по моему синяку на щеке и часто глотает. Ярость, вина, раскаяние — в капитане все на свете.
А в сломленном голосе тремор.
— Рив, — он шепчет с перебоями, — Рив, я не могу подойти, за нами смотрят, но я тебя отсюда увезу, закончилось все... — это почти неслышно и пронизывающе, — Рив... прости, — извинение получается сдавленным, ведь оно неуместно, и мы оба в курсе, просто подобрать правильную речь невозможно.
Я вкатываю нижнюю губу в рот и не скоординировано мотаю подбородком, отворачиваясь и скрещивая руки на груди. Снова заплачу. Всего слишком много и слишком мало.
Он опирается рукой о ступень, помогая себе, и поднимается на ноги, чуть пошатываясь. Я не хочу представлять как долго его мучали. Дураку ясно, что сначала шли многочасовые побои от нашего руководства, а потом еще и допрос от спец.служб.
Тридцать человек умерло. Мы с Рейджем дышим, но тоже мертвы.
Я вот-вот слягу. Не встану. Я себя потеряла.
Мужчина сжимает в руках ключи и пялится на мои носки, морщась, испуская звук горя — на руки взять нельзя из-за не маловероятной слежки. Потому торопится, хотя каждый шаг — борьба. Он сам практически без сознания, легко упадет в обморок.
— Я договорился о машине, пошли, пожалуйста, — спешит к парковке в закутке, стараясь не оборачиваться, создавая видимость безразличия, что противоречит без пяти секунд рыдающему тону, — Рив, не отставай, я знаю, трудно идти, но не отставай, я тебя умоляю.
Бетон под пятками. Пальцы немеют. Белая машина — старенький низко-посаженный седан марки Форд.
Издевательство продолжается. Рейдж за рулем не поместится.
Он пикает ключами, и механизм срабатывает на раз третий. Я нервно тру лицо, заставляя себя проявить стержень, ведь тут ныть бестолково, выхода нет. Капитан чуть наклоняется, чтобы открыть дверь, но я подхожу и забираю из его подрагивающей ладони ключи. Он впивается в меня растерянным взглядом. Да ему за дорогой то смотреть сложно — лицо заплывшее.
— Я умею водить, — уверяю в правде, — Права есть. В кадетке на курсы записалась, экзамены сдала на отлично. Вы туда не влезете, садитесь назад, эта машина не для Вас.
Его передергивает от обращения не на «ты». Я сама не ведаю, почему так сказала. Будто иначе не способна.
— Тебе плохо, — рвано бормочет.
— На то я и солдат, чтобы про свое «плохо» забыть.
Он не спорит: все-таки дорожит моими конечностями, ампутация ни к чему. Подчиняется. Мы садимся в салон. Принуждаю свою тупую бошку включиться. В бардачке бумажные карты ищу: нахожу, к счастью. Огромный лист, протертый на сгибах. Наша точка нахождения помечена. Пальцем веду, рыщу по территориям, а организм кроет сон, желудок ноет, выворачивается. Рейдж переносит тело вперед, скребя по бежевому потолку макушкой, вытягивая руку из-за моей спины, и забирает карту. Шепчет с презрением к себе:
— Я буду показывать, Рив, это на мне.
Снова маршрут в четыре часа. Снова. Снова. Снова. Я в зомби превращаюсь. Реальность затуманена. По стеклам дождь бьет. Кажется, что невыносим и один кивок. Рейдж о поворотах сообщает: с заиканием, так как мой вид, судя по всему, окончательно омертвевший. Единственное, что спрашивает:
— Кто тебя ударил? Ханс?
Я не отвечаю. Мужчина не дублирует.
Заезжая на базу «Эйприл», паркуясь у администрации, я щелкаю ключами зажигания и моментально роняю руки и голову — меня вырубает, я действительно не могу. Не могу. С закрытых глаз капают слезы. Не кривлюсь в плаче: на это тоже ресурсов нет. Вероятно, какие-то мои части приняли вид пепла — я лишь пытаюсь найти отгадку к тому, почему перестала функционировать в конечностях.
Поначалу разъединяюсь с явью. Однако, с трудом подняв ресницы, улавливаю, как Рейдж меня куда-то несет, прижимая крепко-крепко. Молниеносно лепечу, хныкая:
— Не к Вам.
Он замирает, по-видимому, на пороге своего дома. Слышу, как кадык перекатывается. Ощущаю, как все забилось до безумия. Капитан прислоняет лоб к моему виску и помещает туда горькое:
— Я на колени встану. Прошу, Рив. Ко мне. Вместе. Уснуть вместе. Я встану на колени, если нужно.
Иногда что-то необъяснимое выше всего прочего. Вы не знаете, почему не хотите того или иного, но вы однозначно не хотите.
Поэтому я капризно упираюсь в его грудь, издавая что ни на есть искренний звук протеста: глухой и умоляющий. Рейдж чувствует. Это не история про то, что нужно пытаться уговаривать, пока не получится — я хилая для долгих препираний. Это история про то, что он поступит против моей воли, насильно, воспользовавшись коматозным положением. Он может затащить меня внутрь, укрыть и прижать — проблемы в этом нет, я не вырвусь. Проблема в том, что я буду лежать с ним и страдать.
Так что Рейдж все принимает. Заходит в дом только для того, чтобы взять свою куртку и укутать в нее мое тело, не выпуская из хватки.
Не помню, как оказалась в своей кровати. Отразила, что он носки мои снял, когда положил на постель, укрыл, щекой к плечу припал, дышал невпопад. Парни бормотали что-то. И я молниеносно проваливалась во мрак. Сны не поступали. Это была фундаментальная отключка.
Проснулась совершенно запутанная. В комнату падал свет с окон. Туловище ныло и гудело: то-ли от голода, то-ли от чего-то другого. Создавалось впечатление, что я не прилегла на пару часов, а вышла из годовой комы — тотальная дезориентация. Слава Богу, Джастин выручил: поднялся со своей постели и положил предплечья на мою, мягко заговорив.
— Выспалась? Или еще отдохнешь?
Я перевалила вес на левый локоть, приподнимаясь: мышцы ощущались... да никак они не ощущались. Дикая слабость.
— Сколько я спала? — произнесла с хрипом от сухости в горле.
Он шокировал, оценочно покосившись на серые наручные часы:
— Эээ... почти сутки. Нет, чуть больше. Часов двадцать пять.
Кошмар восстановился до деталей. Локаб, теракт, допрос, капитан. Я часто заморгала и потерла лоб, грузно выдыхая, желая отключиться не на день, а не месяц, и пробормотала абсолютно бездумно, первое, что поступило в рот:
— Где Рейдж?
Джастин медленно вобрал нижнюю губу в зубы и посмотрел на узкий бестолковый стол, который прикручен к стене, внизу, между кроватей — бестолковый, потому что больше смахивает на полку по ширине, и на нем ничего, кроме проводов зарядок, не лежит. Я потупилась туда же, свесив нос, благодаря чему волосы рассыпались в воздухе: сердце свело спазмами. Всякая всячина: мармелад, напитки, чертовы носки — ведь те мои он снял и, похоже, решил выкинуть. Только вот эти носки хорошие, в отличие от прошлых. Явно не три бакса в цене. Еще есть мази и какие-то косметически баночки — по типу скрабов.
Господи, Рейдж...
Я вернула взгляд к другу, и он пробормотал на немощном выдохе:
— Приходил два раза. Сначала принёс это, сказал, что тут для синяка твоего лекарство, и средства для тела, для душа. Типа... что-то разогревает, что-то успокаивает: чтобы ты себе спа-день устроила? Я не уверен, — расстроенно жмет плечом, — И он тоже не уверен, полагаю. Был нервным, когда выставлял, произнес: «Я не знаю, как сделать лучше». Холодильник битком едой забит вкусной для тебя. Второй раз пришел часа полтора назад. Проверял проснулась ли. Поговорить хотел, вроде бы? Либо просто так навещал.
Я плюхнулась обратно на спину и закрыла лицо руками. Он мотался в город с учетом побоев. Сел за руль на шесть часов суммарно в обе стороны, чтобы я почувствовала себя менее ужасно. Те слова, не громче шороха листьев, одинокие:
«Я на колени встану. Прошу, Рив. Ко мне. Вместе. Уснуть вместе. Я встану на колени, если нужно».
Они же мне не привиделись? Они были? Все это не похоже на Рейджа. Он сотворил безумие по неведомой причине. Тот строгий капитан и этот капитан, у которого голос ломается.
Мне нужно с ним поговорить.
— Он сейчас на базе? — я подтянулась в сидячее положение, согнув шею, и друг помог спрыгнуть с постели, подстраховав.
— Наверное, скорее всего, — кивнул, — Но ты поешь сначала, умойся, ладно?
Я закопалась рукой в сальных локонах и согласилась, ведь он прав. Отмылась, пока в микроволновке коробочки крутились. Густой мазью отметину от Ханса намазала так, что область кожи сияла, стала липкой. На еду накинулась, как не в себя, и...
Резко в грудь вонзились ножи: Рика не было, Кастора тоже.
Дина. Новый теракт.
От этого захотелось выблевать всю пищу обратно. Я его подвела. Он меня ненавидит — и правильно поступает. Даже из комнаты ушел, дабы меня не видеть. И лисенок... ему от меня также мерзко?
Я не спросила у Джастина, так как боялась правды, а одно из правил, когда ты задаешь вопрос, звучит следующим образом: «Будь готов получить ответ». Я не была готова.
Переоделась в джинсы, серую тонкую кофточку, куртку накинула подаренную и выскочила в коридор, просушивая оставшуюся влагу на волосах, трепля их у корней. Ноги неслись по лестнице, а следом затормозили в холле первого этажа: на диванчиках, вдоль стены, расположились Рейдж, Рыжик и Рик. Общались о чем-то, даже улыбались, пусть и мельком — дружно. Я замялась, пытаясь уловить отношения Рика, игнорируя глаза Рейджа, но Кастор прервал мою суету.
— Эй, тебя хоть этот идиот покормил?! — он зашагал к центру комнаты, где находилась я, — Мы его оставили, ответственным назначили, а ты запыхавшаяся вся и бледная...
Назначили ответственным? Чтобы я не одна проснулась? Вырвите мое сердце и отдайте им — чтобы залатали свои дыры, они этого заслуживают.
— Он накормил, и я в порядке, — проговорила, приняв ласковые объятия.
Кастор пахнет ежевикой — я давно заметила. Такой сладко-кислый, приятный, располагающий. У кого-то дом ассоциируется только с одним ароматом, а у меня сразу с четырьмя. Ягоды лисенка, тяжелые цитрусы Джастина, табак Рика и... мята Рейджа.
Я выглянула из-за плеча высокого товарища и поймала тревожные глаза капитана. То, что Рик с ним сидел, то, как спокойно смотрел на меня — подсказывало, что я поторопилась с выводами о ненависти. Это подтвердилось, когда мужчина встал с места и отозвал Кастора, пробормотав перед тем, как уйти:
— Мы тебя ждём. Фильм посмотрим вместе.
Мне никогда не приносило столько облегчения обычное предложение.
Я перекатилась с пятки на носок, оставшись с Рейджем наедине: или почти. Мимо нас прошли два лысых урода, перешептываясь, и капитан поднялся с диванчика, кивнув мне на улицу: туда мы и направились в молчании. Дождь не шел, однако погода не радовала: неприятное солнце, которое не греет, а просто слепит.
Когда мы зашли за общежитие и сели на скамейку, лицом к стадиону, у меня внутри был полный раздрай. Столько претензий, столько разочарования, столько боли — и ни капли хорошего. Люди погибли, а все потому, что Рейдж не позволил Локабу сунуть в меня член. Я чувствовала себя донельзя виноватой. Чувствовала, будто мои руки в крови детей, которые уже не улыбнутся, как на тех фото до теракта. И мне требовались доходчивые ответы: почему капитан повел себя так, что им руководило?
Он облокотиться о спинку железной скамьи и смотрел вперед, куда-то к каменному забору, на углах которого выстроены вышки. Не знал с чего начать. Я начала первая, глядя на профиль в балаклаве, на белок, застеленный кровью, на опухшую низкую бровь... те, кто сотворил это — изверги. И я бы ответила им чем похуже, клянусь.
— Что с нами будет теперь? Посадят в тюрьму?
Это точно не то, что вертелось на языке. Я ходила вокруг раскаленного ядра сути, колеблясь над тем, стоит ли к нему прикоснуться. Наверное, страшнее всего было услышать: «Я выстрелил, потому что ты никчемная, заставила меня своими соплями». Это бы загнало в яму смерти бесповоротно.
— Я убил террориста, при службе — меня не за что сажать за решетку. Тебя тем более, — тихо прохрипел мужчина, — Убеждал их в течение двух суток в том, что он хотел тебя зарезать — что выстрел вынужденный, по инструкции. Убедил.
Я сжала зубы, моментально наполнившись горючей, подавляющей смесью, и повернула голову, болезненно прошипев:
— Но его руки были на мне, он не доставал нож.
Рейдж приложил подбородок к шее и закрыл глаза в знак: «Незачем отвечать, итак ясно». Но мне неясно. Я добивалась, вынуждено снижая трясущийся голос, чтобы нас не услышали.
— Почему Вы это сделали? Зачем?
— Ривер, — неровно выдохнул он, зажмурившись.
— Там люди погибли, — отчеканила с дрожью, — Люди умерли. Женщины, дети...
— Не имеет значения, — вдруг перебил капитан.
Моя орбита сошла со станции, и я вскрикнула:
— Не имеет?! О чем Вы?! Вы же знаете историю Рика, хотя бы на его примере, Рейдж! Хотя бы! Там были такие же Дины, мы их не спасли, таких же Дин не спасли...
— Я сказал: не имеет значения, — повторил он, пялясь в колени, — Мне плевать, потому что моя Дина не в том автобусе. Моя Дина здесь, рядом. Я не буду переживать за других Дин, если страдает моя Ривер.
Я раскрыла рот. Челюсть отпала. Рассказ про метеорит, инопланетян, радиоактивных монстров — я предвещала что угодно. Но не этих слов.
Рейдж выглядел обреченно. Будто говорил это и ничего не ожидал в ответ. Никакой взаимности. Словно к нему света испытывать нельзя. Теребил нитку на перчатке: не в стрессе, в опустошении и безвыходности.
Я пыталась сражаться за то, чтобы понять его верно. Он хоть сам то себя понимает? Твердит о ненависти, а тут приписывает свои чувства к любви. Это нелепость.
И, будем честными, Рейдж нередко ляпал что-то, а потом говорил, что имел в виду другое. У него плохо с подбором фраз.
— Я... что?...
— Ты слышала, — не отклонялся он, — И не вини себя ни в чем. Вини меня. Но иначе бы я себя не повел. Поступил бы так снова, даже если бы знал исход. Рик бы сделал то же самое, будь на твоем месте его Дина, а он на снайперке. Тебя никто не винит, потому что твоей вины нет, ты действовала по заданию.
Он твердил одно и то же, уверяя меня, утешая, но от этого нелегче. «Вини меня». Шесть с половиной часов допроса мне вдалбливали в мозг, какой Рейдж безнравственный урод — и это мягко сказано. Подталкивали признаться, что я его презираю. Так он считал, что под гнетом своих мыслей, под гнетом чужого давления я его нечеловеком видеть буду? Но я не знаю. Я серьезно не знаю. Мне было сложно, я не хотела с ним общаться, но и отвращения не питала.
Мужчина вытаскивал из себя чуткие вещи, а я была способна только закрыться — мы отлично поменялись ролями. Все наше знакомство было с точностью наоборот: я к нему с трепетом, он на дистанции. Сто восемьдесят градусов, хорошая встряска — и мы заняли позиции друг друга. Тем не менее я не смогла искоренить скорбное чувство, глядя на то, какой он раскаявшийся — буквально распластался в сожалении и стыде передо мной.
— Рейдж, Вы тоже должны были действовать по заданию, — трудно сглотнула, — Без понятия о чем вы тут говорите, Дина-Ривер — я не особо понимаю это. Но я понимаю то, что тридцать человек погибло. А если бы я переспала с Локабом, то они были бы живы.
Его мышцы закоченели, а голосовые связки натянулись при резких слогах:
— Ты не хотела с ним спать, тебя не предупреждали — ты шла на изнасилование, и не говори мне сейчас, что добровольно. Я не спаситель никакой, никем себя не выставляю, я лишь сделал то, что сделать был обязан.
— Вы мне ничем не обязаны, — возмутилась я, бурля от того, что он не откликается на взгляд, — С чего Вы взяли, что...
— Я тебе обязан: как мужчина обязан женщине, которая ему дорога... или бесценна, что мы, черт возьми, недавно выяснили, — обрубил вместе с сухожилиями, ведь я обмякла, — Ривер, это мое решение, те смерти — моя вина, не твоя. Так вышло. Я хотел защитить тебя от всего, но не смог: обрек на другие кошмары. Мне очень совестно за то, что тебе вынести пришлось, — его тусклые нефритово-алые глаза сочились истощением, из-за чего упала в пропасть сочувствия, — Я сутки формулировал извинения, но не смог...
— Сутки? — это протаранило до неистовой боли, — Вы спали хотя бы?
Рейдж приподнял плечо, уязвленный тем, что проговорился, и скромно вымолвил:
— Я пробовал. Да, немного поспал, не переживай.
Мои оборонительные стены разрушились под чистую. Он звучал таким неуютным и потерянным, как будто до конца не знал, что делать с самим собой. Я не могу строить из него монстра: если позвать сюда объективность, то убийцы тех тридцати — наше руководство, но никак не Рейдж. Будь я за снайперкой, а с Локабом моя сестра или подруга, кто-то, кто мне важен? Как бы я поступила? Ответ един. И все же мне требовалась пауза: я в этом ворохе погрязла, нужна передышка. Время разложит...
Время. Я сюда была приглашена только для миссии, и она прошла. Получается... меня выгонят? Это последний день на базе?
От внезапного осознания я ощутила выстрел в висок — как Рейдж выстрелил в Локаба. База «Эйприл» знатно выпотрошила меня, изнурила и забила, но здесь я обрела семью. Вернуться «домой»? Но я уже дома. Да, эти стены порой безжалостны, но так или иначе они в чем-то прекрасны — когда нахожусь в компании мальчиков или, когда... когда мы с Рейджем находились у него. За операцию я денег не получу, а значит заработала лишь за прошлое задание и месячную зарплату — много, конечно, и все же не таков был план. Если каким-то чудом полковник не испоганит характеристику, то я устроюсь на другую базу — а там что? Лучше? С чего бы? Кто сказал, что будет чудесно? Нет, так же, это мир мужчин и войны, но на новой точке вряд-ли повстречаются Рик, Кастор и Джастин, а уж тем более Рейдж — такому психопату замену не найти.
В кадетке читала Ремарка. Запала цитата: «Самое правильное при расставании — уйти». Я расставаться не умею. Не умею уходить.
— Моя служба подошла к концу? — отчаянно забормотала.
Рейдж, кажется, прикусил внутреннюю сторону щеки: он об этом тоже думал. Отстраненно произнес:
— Ты хочешь уехать?
— Нет, — мигом мотнула головой, потея в ладонях, — А есть варианты не уезжать?
Мужчина не торопился отвечать: колебался и засунул ладони в карманы черных тактических штанов. Ему определенно не нравилось то, что он может предложить. То, что он, вероятно, сочинил. И я докапывалась, разводя руками:
— Рейдж?
Он оперся затылком о стену позади скамьи и взвешивал вновь. Я порядком задолбалась, что никак не поймаю его взгляд, поэтому встала и разместилась между расставленных длинных ног, скрещивая руки на груди — от этой настырности он вздернул разбитую бровь и, похоже, усмехнулся, наконец создав зрительный контакт.
— Я тебя сама побью, если не ответишь, — кинула угрозу, злясь.
У Рейджа с плеч упал какой-то камень, в зеленом пигменте зародилась жизнь. Он игриво наклонил голову, хрипя:
— Мы снова на «ты»? Приятно познакомиться, — мужская рука вытянулась для рукопожатия.
О, да пошел-ка ты, как весело!
— Рейдж, — я отбила большую ладонь, ведь приколы не к месту, — Вы ответите на вопрос?
Клянусь: он надул губы под маской. Я, черт подери, клянусь!
— Отвечу, если прекратишь называть на «Вы», — расстроенно подметил, демонстративно плюхнув предплечье на ногу — будто так силен был удар.
Я была в секунде от того, чтобы вырывать свои или его волосы.
Скорее всего свои — потому что над прической Рейджа пыхтит Аманда, а я не желаю ее расстраивать.
— Хорошо! — почти рычала, — Надоело мое уважение? Ладно, держи: ты неадекватный и реально поехавший! Я тебя не понимаю! Из нас двоих душу вытрясли, ты ходишь еле-как, а сейчас сидишь и... улыбаешься?... — меня ошарашила представшая картина, — Чего ты улыбаешься?!
Он тоже поймал себя на улыбке: молниеносно смел ее. Поежился и отвел взгляд в землю, тихо ответив, слегка застенчиво:
— Просто ты очень красивая. Не знаю, почему хочется улыбаться, когда на тебя смотрю. Мне несмешно. Мне хорошо. Странное чувство.
Боже, у него точно не сотрясение мозга? Все звучало именно таким образом.
Я не успевала над одним охреневать, как он наслаивал второе, третье и пятое — кретин. Что с ним случилось? Нет, я не про пытки. Тут... как будто к нему в череп кто-то залез и хорошенько покопался. Говорит, что красивая, что я — его Дина... а завтра что? В любви признается? Очень забавно, ага, да, верю-верю.
Я закопалась в локонах и вобрала несколько порций холодного воздуха, прежде чем отстучать:
— Ты можешь меня оставить в отряде? Или нет?
— Могу, — соизволил выдать, и пульс остановился, — Но это... тебе не нужно здесь быть, Рив. Это плохо для тебя. Я поступлю... эгоистично, если договорюсь...
— Договорись, — затараторила с просьбой, на что капитан поморщился, перевалившись вперед, к коленям, — Рейдж, я не хочу уезжать, тут Кастор, Джастин, тут Рик, тут... да, — чуть не выпалила о нем, но вовремя заткнулась, — Они семьей мне стали, я хочу быть с семьей...
Он не поднимал голову, метался в выборе. Я подошла и присела на корточки, обхватив двумя руками одно его запястье — и мужчина оторвал взгляд от берцев. Наши лбы соприкоснулись, глаза сцепились. Я сглотнула и прошептала:
— Пожалуйста.
Рейдж стиснул зубы и коснулся большим пальцем моей щеки: крайне ласково, вызывав мурашки. Обвел область под синяком, застопорившись на нем, сделав акцент, и выгравировал с тревогой:
— Ривер, я боюсь тебя потерять. Тебе тут не место.
— Мое место там, где моя семья, — отозвалась с неизменной мольбой, и мужчина грубо выдохнул, несогласно, — У меня в Аппеле смысла нет. Любви нет, — от этих слов в нем прокатилось неизвестное волнение, — И ты обещал: с тобой в отряде не пострадаю. Значит и бояться нечего, да?
Он молчал. Исследовал глазами мои глаза, порой мои губы — грустно. И тогда я все поняла. Абсолютно все.
Не одна я не умею прощаться.
— Да, трудности с полковником и майором. Ну устроюсь на другую базу: там ведь также будет, — приводила доводы, от которых Рейдж напрягся, — И некому защитить. Все чужие. А не устроюсь на базу, не возьмут — пойду под венец с тем церковным мальчиком. Это, знаешь ли, обидно, ведь он однозначно проиграет... — щеки заалели, дыхательные пути свернулись.
Признание вышло потоком, безрассудно, в порыве. Я конченая идиотка. Провалилась от стыда: потому что Рейдж сообразил как назло. В нем загорелась искра довольства. Я спохватилась и стушевалась, планировала встать, уйти, но он поднялся на ноги и потянул меня к своей груди, возвышаясь.
— Проиграет мне в том, как правильно к тебе прикасаться? Это то, что ты думаешь? — прохрипел он, но в тоне не было похоти, было что-то сокровенное, отголоски хрупкого счастья.
Я превратилась в какого-то сверчка: притаился ночью, в листве, и не шелохнется от страха. Смотрела в искалеченные глаза, беспокоилась от теплой ладони на пояснице. Мы серьезно?... Мы серьезно. Он серьезно. Хочет ответ.
— Ну... — робко рассуждала, с перерывами, — Не уверена, что в церковном хоре учат, как катать девушку на... члене. Как... целовать. В ином случае я бы стала религиозной, ведь туда было бы интересно ходить...
Браво, Ривер, ты такая умная, просто загляденье.
Но мужчина не высмеял: опустил ресницы и помотал подбородком в неком переизбытке — и все никак не отпускал меня, на всякий случай, если держит в последний раз, если в последний раз разрешаю. От него зависело мое будущее, вот только он все же склонялся к тому, что на базе «Эйприл» оно счастливым не станет. Я не сказочница, так что и сама знаю, что сладко не будет. Так или иначе это самое сладкое «несладко», которое со мной приключалось — благодаря парням в комнате.
— Я договорюсь с О'Коннором, — подавленно прошептал через полминуты, не смотря в глаза, — И задания тебе такие ставить не будут: это тоже решу, обещаю. Ты... ненавидишь меня?
Я благодарно сжала крепкую руку, но вопрос вернул в реальность, вырвал из иллюзии нормальности. Куча людей полегло. А я тут краснею, дышу, хожу. Это ужасно.
Так подозрительно, что раньше Рейдж воспринимал ненависть чем-то стабильным, ему даже нравилось, а отныне страдает от мысли, что она присутствует. Кто, черт возьми, все-таки залез в его черепушку?
— Нет, — непросто произнесла, сквозь ком поперек горла, — Но мне нужно время поодаль. Осознать. Постараться... как-то, что-то... я не знаю, Рейдж, я еще ничего не устаканила. И я очень устала.
На самом деле я напугана: тем шквалом тепла, которым он меня опоил. Рейдж находится близко достаточное количество недель, чтобы я знала, как это у него водится: после порции «любви» он выделит три порции льда. И я не смогу получить его лед гордо, если буду в таком разбитом состоянии. Мне нужно окрепнуть, прежде чем коммуницировать с ним дальше — чтобы быть готовой ко всему и не превратиться в жалкую тряпку, которая ползает в его ногах и молит полюбить еще.
Мы попрощались на этом: фактически ни на чем конкретном. Он успокоил, что все понимает, и что мне не нужно пытаться относиться к нему как прежде, если я не чувствую, что это возможно. Я кивнула и с дрожью уточнила про побои:
— Это... сколько длилось?
Он счел информацию лишней для меня. Предпочел проигнорировать. Тогда я добавила:
— Как ты это вытерпел?...
Рейдж выдал туманное, неразборчивое:
— Это не так больно, если думаешь о том, что больнее.
Я не вникала. Потерлась щекой об его грудь, вынырнула из объятий и пошла в комнату. Там меня поджидала вечеринка: они безумцы. Накрыли стол той едой, которую купил капитан, колонку включили, на телевизоре показывался онлайн-кинотеатр. Я почесала затылок, утопая в угрызениях совести, и произнесла:
— Мы не можем веселиться, когда люди... те люди. Мы не можем, давайте уберем, нет.
Это воспринималось, как пляски на костях, без драматизации. Однако Кастор имел иную точку зрения. Он перешагнул через Джастина, который сидел на полу, и потянул меня с порога, толкуя:
— Миссия прошла? Прошла. Мы все живы? Да, слава Богу. Это и отмечаем: то, что никто из нас не помер. И, между прочим, если тебя не оповестили, а они, уроды, не оповестили: мы предотвратили восемь терактов, запланированных на четыре года. Ты предотвратила: тем, что позволила нам войти и информацию собрать, тем, что Локаб не успел набрать кому-либо и что-то изменить.
Я плелась за ним в раскиданных эмоциях, расшатано посматривая на Рика — он сидел на диване и читал книгу. Не перестану удивляться тому, как мы ему своим гамом не мешаем сосредотачиваться.
— Мне шесть с половиной часов показывали женщин и детей, тридцать человек, до и после, — скомкано говорила, садясь на подоконник, — Тридцать...
— Все тридцать были женщинами и детьми? — вздохнул лисенок, поджав губы.
Я нахмурилась и порезала по пластмассе.
— Не все. Мужчины тоже. Разные.
Кастор дернул носом, расставив руки в боки, глядя на меня предельно строго, что ему несвойственно. Это у нас что... намечается отчитывание от кудрявой рыжей макушки? Как мило.
— У меня был отец. Он умер, — я застыла, но он предупредил, — Нет, без сочувствия, он мудак. Так вот этот мудак вечно бухал, тачки у него не было, поэтому катался на общественном транспорте — за выпивкой и домой, лишь иногда на заработки — но тоже ради выпивки. Жизнь всем портил. Единственная его мечта была — сдохнуть не голым...
Джастин расхохотался, пока я вообще не смекала что к чему, если быть откровенной...
— Ну да, тебя всегда это смешит, конечно, — цокнул лисенок.
— Черт, он ходил по общественной улице в одном носке и без трусов, когда напивался, конечно я визуализирую твой рассказ, это угар! — не успокаивался друг, — Один раз подкинул трусы соседям под дверь и вышел на проезжую часть с неприкрытой задницей жирной — я жалею, что мы не были знакомы, снял бы это на ютуб и заработал много денег за просмотры!
Рик вздохнул и отложил литературу, таращась на товарищей, как на придурков. Я понимала, что он не зол на меня. Но он также не хотел мусолить со мной эту тему.
— Так вот! О чем это я! — вскрикнул Кастор, потирая виски.
— Да, — кивнул Рик, пораженный философией друга, — Ты это о чем?
— Я о том, что человек жил вот с такой мечтой, и она у него была главной, — жестикулирует, — Он боялся опозориться, когда найдут его труп без одежды, ведь под алкоголем он постоянно раздевался. И на автобусе он ездил за бухлом. И всем все портил. Так что, Ривер, возможно, в том автобусе было пятнадцать таких же мужчин, а? Или женщин? Или весь автобус, кроме пары детей, был таким? Те, по кому плакать особо незачем? Тех, кого заботит только не подохнуть раздетыми? Это чужие нам люди, и мы спасли многих наперед — а всех не сохранишь. Понимаешь?
Я пожевала губу. Логика ясна, конечно. Хоть она и... нестандартная.
— Дак он умер одетым? — усмехнулся Рик в абсурде, сместив с меня эпицентр внимания.
Кастор закатил глаза.
— Да. Мечта исполнилась. Но это проблема, потому что перед тем, как его нашли, он пролежал двенадцать дней, начал разлагаться, и одежду в морге кое-как срезали, ведь она «въелась» в мясо, и все воняло, он и после смерти умудрился нагадить...
— Я включаю нашу песню! — перебил Джастин, заметив, что меня вот-вот начнет тошнить из-за прекрасной фантазии, — Займись своим дерьмовым вокалом, это лучше, чем твои дерьмовые истории!
В этот раз мы не плясали. Кастор начал свой куплет, а Джастин забрал второй. Я лежала на правом плече Рика, затылком, и он слушал вместе со мной. Спокойно, в тепле — колоссальная разница с предыдущими днями.
И я четко знаю, что что бы не случилось — с этими тремя я вернусь в норму. Я знаю, что пока они есть — есть любовь.
All the leaves are brown (вся листва увяла). And the sky is gray (и небо стало серым). I've been for a walk (я вышел прогуляться). On a winter's day (в зимний денек). I'd be safe and warm (я бы чувствовал себя лучше) if I was in L.A. (если бы был в Лос-Анджелесе). California dreamin' (мечты о Калифорнии) on such a winter's day (в обычный зимний денек).
Stopped into a church (остановившись у церкви) I passed along the way (я в нее зашел). Well, I got down on my knees (я опустился на колени) and I pretend to pray (и притворился, что молюсь). You know the preacher like the cold (ты знаешь, священнику по душе этот холод). He knows I'm gonna stay (он знал, что я останусь). California dreamin' on such a winter's day (мечты о Калифорнии в обычный зимний денек).
Мечты о Калифорнии в обычный зимний денек.