Глава 27
Первое марта.
Местоположение: засекречено.
Время текущей съемки допроса: два часа семь минут.
Это не прекращается.
Черные стены. Черный потолок. Черный пол. Напротив мужчина в деловом сером костюме. Позади него камера: они снимают меня. На железном столе диктофон. А над столом белая лампа: имитация нормальности. Словно свет все же есть. Но я слишком хорошо знаю, что тьма главенствует. Мрак победил.
Это никогда не закончится.
— Ривер, расскажите снова, по порядку. Каковы были Ваши задачи на миссии?
Голос монотонный, скупой, но я чувствую, будто меня сжимают тисками. Дают воду, однако не дают еду — еще один способ психологического давления.
Я смыкаю зубы и пялюсь на трясущиеся руки. Они изранены. Хочется спать. Хотя не думаю, что спать я отныне смогу.
— Ривер, Вы слышите вопрос?
— Я слышу, — стоически отвечаю, игнорируя тремор, — Уже рассказывала. Пять или шесть раз.
Они выложили фотографии. Левая сторона — улыбки. Правая сторона — трупы. Это одни и те же люди. До и после.
Меня уже вырвало под гнетом. Кадры кишок тыкали прямо в нос. Плохо не от вида. Плохо от того, что все так вышло. По моей вине. По вине Рейджа.
— Конечно. Но мне нужна правда. Мы не покинем эту комнату, пока я не услышу истину.
Горло постоянно сохнет. Неважно сколько хлебаю воду. Ничего не помогает. Случившееся душит.
— Я выполняла все по инструкции, — выдыхаю с дрожью, — Я следовала плану.
Нет, ему недостаточно.
— М, — качает кривым носом, — Хорошо. Поговорим о Рике Палленски? Что Вы о нем думаете?
— При чем здесь Рик? — жмурюсь.
Я прекрасно понимаю при чем. В этом проблема.
— Как Вы охарактеризуете товарища? — не отступает, — Знаете ли Вы о его прошлом?
Дина. Дины нет. Я бы спасла других Дин.
— Знаю.
— Значит, Вы в доверительных отношениях? Насколько известно из его личного дела... Рик не делится о себе много кому-попало, верно?
Мне больно.
— Я поддержала его в нужный момент. Он хороший мужчина.
Собеседник намерено смотрит на фотографии, а потом на меня: снова и снова, подталкивая обратиться к смертям опять. Расколотый мир врезается щепками в кожу, принося новые раны. Я не хотела этого. Я старалась.
— Так как этот хороший мужчина отреагировал бы, узнав о Вашем сговоре с капитаном Рейджем?
— Не было сговора, — отрезаю, стуча зубами, — Я выполняла свою часть работы. Не отклонялась от приказа майора Ханса.
Он откидывается на спинку скрипучего стула и наклоняет голову, повторяя то, что долбит внутренности кувалдой:
— Тогда как получилось, что Локаб мертв? Будь он жив, мы бы могли предотвратить теракт, который произошел сегодня ночью.
***
Двадцать седьмое февраля. День миссии.
Рейдж.
Мы загружаемся в военный самолет, который отправит Ривер прямиком в лапы монстра. Я смотрю на нее: пристегивается перекрестными ремнями, вровень парням, вдоль единого длинного сидения. Успокаиваю себя тем, что ей не придется страдать долго. Но ей все же придется — и это ужасно.
Снид басит, обговаривая миссию. Гипер ответственный хрен, напряжен до боли в заднице. Никак не заткнется. Плевать на его речь. Я все равно поступлю так, как решил. Мне лишь необходимо делать вид, что все будет двигаться по чужому плану. Я не отдам Ривер. Кажется, понял это еще до прибытия Ласточки на базу. В день, когда Ханс вывесил фотку. Тогда все скрутилось, и это вязкое чувство не исчезало со временем: наоборот возросло, затянуло с головой.
Я никому не позволю ей навредить: так было, так есть и так будет.
Они совершили ошибку, установив меня на позицию снайпера. Я должен следить за комнатой Локаба, из соседней пристройки. Рик, Джастин и Кастор расположатся на улице: сторожить двери. С намеченной точки мне также предоставится обзор и на них. В общем: контролирую исключительно свой отряд, пока Снид работает в здании. На моих глазах Ривер «обязана» вступить в связь с ублюдком: окно как раз выходит к верному обзору.
И я его пристрелю.
Мне без разницы на последствия. Руководство обозначило, что спустить курок можно в случае угрозы жизни девушки — если резать начнут. Так кто сказал, что я не солгу о том, что он все-таки достал нож преждевременно?
Естественно, Ханс не ожидает подобного: я все миссии выполняю исправно, семь лет. Да, накинулся с кулаками на полковника по поводу этой, но они слепо верят, что я в уме и не позволю операции сорваться — тем более О'Коннор не знает, что за снайперкой я, передал распределение Хансу и на него полагается. Тот, в свою очередь, гогочет, ведь обеспечили моему взгляду шоу по изнасилованию. Оно не свершится. Меня не волнуют судьбы незнакомцев, когда судьба близкой души разрушится.
К тому же заместо меня не посадить Снида: ему положено своими ребятами заниматься. Их больше в количественном соотношении, а в помещении дохрена террористического народа. Поэтому карты сами упали на руки. Ривер не ляжет под выродка. Ни за что. Не она. Кто угодно, но не она.
Это непростой выбор, однако принял я его молниеносно. Да и не факт, что моя выходка убьет мирняк. Документы и разработки преступлений лежат в сейфах дома. С их помощью можно предотвратить все запланированное зло. А если нельзя — не имеет значения. О'Коннор и те, кто выше него, посмели поставить на чашу весов одну трагедию против трагедий множественных. Всем очевидно, что спасать нужно группу людей, а не единицу. Но эта единица не менее важна. И ее заставили под угрозами. Жертвовать собой — не ее воля. Я этого не допущу.
Лет пять назад приложил лицом в пол контрабандиста мексикоса. Он лежал, пыхтя.
Едко выплюнул перед смертью: мне все же приказали стрелять, так как ситуация поменялась.
— Ты — ничтожная сучка страны. Жалкая шавка, коротая покорно выполняет команды и ждёт косточку. Конченая мразь...
Я не дослушал. Выпустил пулю в затылок. Мне не было неприятно от его фраз: потому что я прекрасно понимаю, что он прав, за исключением выражения о косточке — награды и поощрения не сдались. А так подчиняюсь по первому зову. Потому что только на это способен: оружием пользоваться. Сам как оружие. Ривер отличается. Она светлая, хорошая и талантливая. Они прижали меня, но ее не прижмут. Не сломят. Мне не разрешили выбирать, и я с этим смирился: безразлично было, пусто, ни цели, ни смысла. Однако я не смирюсь с тем, что выбора не предоставили этой прекрасной девушке.
Вчера утешал. Слава Богу, Рив согласилась вернуться и провести вместе остаток дня. Примостилась на моей груди и разбито молчала. Я думал, что не способен страдать от тишины другого человека, но я страдал.
— Ты будешь в порядке, — попытался шепотом, — Ривер, завтрашний день пройдет. Наступит послезавтра. Оно будет лучше.
Это не мои слова. Не то, кем я являюсь. Однако я старался быть тем, кто ей требовался. Я правда закладывал все, что во мне осталось.
Она прикрыла глаза и ткнула нос в мою шею, сдавленно отозвавшись:
— Я себе так постоянно говорю. Но все только хуже.
Мне это незнакомо. Я не тешусь надеждами, что что-то исправится. Тем не менее произнес, прижавшись губами, через маску, ко лбу.
— Обещал хвалить и говорить о гордости... — она поежилась, — Я тобой горжусь. С тобой все несправедливы, а ты как-то это делаешь... сохраняешь добро. Я тобой горжусь, Ривер.
Он плотно сомкнула рот и ничего не ответила. Так мы уснули вместе. Я нормально отдохнул впервые за двое с половиной суток. Без нее не получалось. С ней скрежет испаряется.
Я не признался девушке, что выстрелю в Локаба. Ей не нельзя знать: геройствовать кинется, протестовать, бунтовать. Есть вероятность, что после Ривер меня возненавидит. Ладно. Пускай. Главное, что в грязь не окунется.
Я в курсе, что не успею остановить абсолютно все. Она зайдет в комнату урода быстрее, чем окажусь на позиции. Потому то ей все-таки суждено вытерпеть часть, как рассуждал ранее — и это меня кроет, гложет.
Наконец Снид прерывает тираду и пристегивается на месте. Я тоже иду, пока за спиной широкая дверь закрывается подъемным механизмом. В «салоне», если можно так выразиться, все коричневое. Металл на металле. Отвратный цвет. Блестящие глаза Ривер выделяются среди мерзости. Дарят покой и тревогу: она всегда меня убаюкивает и волнует одновременно.
Мне правильнее держаться поодаль сегодня, чтобы не вызывать подозрений. Хочу ее к себе приласкать, уверить, что она не одна — или какое-то иное прекрасное дерьмо, я не знаю. Но сажусь совсем не близко, прикрывая веки под шум двигателя.
Растерялся в нашем ночном диалоге. Она отказалась принимать дом: мой способ благодарности. Назвала придурком и обреченно пояснила:
— Рейдж, если ты предложишь это еще раз, то я окончательно убежусь, что все же являюсь для тебя шлюхой... — я порывался перебить, но девушка выставила палец, — Дорогой, но шлюхой. Ты столько не тратишь на проституток, да. Но сам факт оплаты за интим — так происходит исключительно с разовыми спутницами. Поэтому, если тебе важно показать свое трепетное отношение, то прояви это через уважение ко мне и к моим чувствам.
Я не намеревался обижать ее: ни в коем случае. Ощущал себя кретином. У меня не было отношений. Я не общался с девушками, кроме Джози и Аманды — первая была в интернате. Однако диалоги никогда не заходили про нормальное поведение с партнером, которого глубоко ненавидишь. Ривер я ненавижу до дрожи.
Джози со мной возилась. Лезла. Я закрыт, весь в себе. Она нараспашку. Кудрявая, темнокожая, младше на год. Дважды спасла. Врывалась в душевую, перематывала мои запястья, кровь останавливала, пока я терял сознание. Ни разу не говорил ей «спасибо». Потому что мне не нужна жизнь. Джози поступала эгоистично: вытаскивала меня, потому что привязалась. Терять боялась. Это глупо.
Аманда учит рисовать и стрижет. Мы перекидываемся словами, но это, скорее, что-то по типу:
— Хорошо получается. Ты молодец.
— Ладно.
Так что я не представляю каким быть. Не обращал внимание на сторонние пары: на своем аде зациклен. Фильмы романтические не смотрел, кроме «Сумерек». И там Эдвард исполнил желание Беллы перед их сексом — они поженились или что-то вроде того. Я не смотрел внимательно. Тоже оплата своего рода...
Сука, как я докатился до размышлений о Саге про человека и кровососа?
Безумие. Терпеть не могу Ривер. Она меня переворачивает.
С ней, в нашу близость, мне было так... идеально. Словно я очутился там, где и должен быть. Точка невозврата. Рубеж. Не могу без нее, без нас. Не хочу.
Хорошо запомнил один день из детства: нет, помню я почти все до тошноты, но тот выделялся. Летом пошел проливной дождь, загремело небо, вспышки молнии разражались по фиолетовому полотну. Я трогал мокрую траву под ладонями, сидя в, как тогда казалось, бесконечном поле. Было тепло, но кожа крылась мурашками. Вот оно, мое жилище, мои родители — неподалеку, в одноэтажном стареньком домике, где с недавних пор протекает крыша. А я чужой. Все чужое. И так отчаянно хочется переместиться куда-то, где это бы изменилось...
— Эспен! — закричала Берти, высунув каштановую макушку.
Ее голос смешался с непогодой: ветер усиливался, загибая деревья вдалеке. Пришлось сощуриться, чтобы понять, что меня правда зовут. Она дула губы, нервно дергая ногой-палочкой — у нее всегда были очень тонкие ножки и ручки. Сердце затрещало громче. Берти действительно звала: капризно и требовательно.
— Эспен, иди сюда, в тебя молния попадет!
Я подскочил, торопясь со всех ног. Под пятками сверкнул уж: его яму затопило, и он вылез, чтобы не захлебнуться. Тупое существо. Я бы, на его месте, не вылезал.
Берти держала дверь открытой, как бы дополнительно веля поторопиться. Внутри папа и мама: спят. Мне туда не хотелось. Храп и кряхтения, приказы подать рюмку — заевшая пластинка. Но сестра звала, да еще и с волнением, что оживило внутренности. Я донесся до нее со скоростью света, дыша невпопад. Оставался шаг, половицы порога промялись под сланцами. Выпалил со всем сердцем:
— Прости, это тебя напугало?...
Девочка вдруг выставила руку, толкнув меня. Улыбнулась во весь рот, показала язык и захлопнула дверь.
Два года назад Рик сказал одну вещь. Мы выехали в город, промолчав большую часть пути. Он умный, читает взахлеб. Поэтому я пробормотал, отойдя от ларька, где купил два блока сигарет:
— Одиночество. Что думаешь?
Друг шуршал полиэтиленом, снимая упаковку с пачки. Взгляд моментально стал тусклее.
— Мы должны быть одинокими, когда принимаем решения, касающиеся нас самих — это ответственность, часть взрослого человека. В другом... наверное не должны. Но так получается, что все-таки одиноки.
Я опустил голову. У Рика не горела зажигалка: из-за непогоды пламя срывалось. Потому выставил руки, помог. Он поблагодарил кивком.
— Каково это: не чувствовать одиночество? — с трудом произнес, ведь интерес оказался превыше принципов.
Рик затянулся дымом и выпустил его, запрокинув затылок: смотрел в затянутые тучи. Улыбнулся, но грустно. И все-таки не улыбаться не мог.
— Слишком хорошо, чтобы быть похожим на реальность.
Я физически не был способен понять это раньше. Но с Ривер я понял.
Три часа: столько длится полет до базы «Лиззи», в пустыне. Отвык от солнца: а оно шпарит яростно. Температура под тридцать градусов, что контрастирует с извечными десятью на «Эйприл». У меня нет предпочтений во времени года: любое безлико. А Ривер косится на ладони: их печет из-за лучей. В девушке проскальзывает смесь горючих эмоций. Как... тоска. Она же из Аппеля. Там жарко. Скучает по дому. Я тоже скучаю: потому что не обнимал свой дом с утра.
Вокруг перекатывается песок. Желтые здания возрастные, так как база не славится подвигами и наградами: нас просто высадили сюда, как в ближайшую точку, где можно подготовиться. Встречает полковник Брэм: седой, коротко-стриженный, низкий и атлетичный. Сначала жмет руку Хансу, который весь перелет Ривер глазами сжирал: к счастью или к несчастью, она не заметила. Настолько утонула в терзающих мыслях.
— Добрый день, ребята, — улыбается, охая, — Хорошая ночка вам предстоит, а?!
Невероятно хорошая.
— Вот, птичка наша, гвоздь программы! — ухмыляется Ханс, озираясь на Ривер, хлопая по своей ноге, как подзывают собак, — Иди сюда, покажись важным людям, разрешаю.
Я сжимаю перевешанный AR-15 и стискиваю зубы. Нельзя Хансу показать, что готов убить даже за это. И как противно: не отзываться на ее умоляющие, бездонные глаза. Избегать. Бросать на произвол. Чувствую себя скотиной.
Ривер выныривает из рук Кастора, что держал ее крепко, пыша подкожным гневом, и шурует к нам. Встает рядом со мной. Я сражаюсь за то, чтобы не толкнуть ее за спину, спрятать от пошлых взглядов. Стою ровно, натягивая это лживое безразличие, а она, дурочка, смиряется: будто ей ясно, что защиты нет, что она одна. Но это вообще не так. Дебильная привычка Рив: соглашаться с несправедливыми обстоятельствами. Хоть бы зыркнула обиженно или разочарованно: это было бы лучше, чем принятие «я никому не нужна».
— Здравствуйте, — ровно заявляет, — Мое имя — Ривер Акоста. Я лейтенант...
— Наживка для Локаба, — перебивает Ханс, перекидывая руку через тонкие плечи, — Хорошенькую выбрали?
Я сейчас спущу обойму в их бошки.
Брэм оценивает девушку с ног до головы, похабно, но рот не успевает открыть, ведь Ривер четко произносит:
— Я лейтенант при исполнении, — она деликатно снимает руку майора, и мое гребаное сердце колотится чаще, — Но сегодня выполняю другую роль. Во благо страны.
Ханс фыркает. Пыжится. Ривер осанку выпрямляет. Однако, когда я смотрю ниже, то вижу, как подрагивает рука, сжатая в кулак. Теперь я возненавидел ее сильнее, хотя сильнее некуда вроде бы. Хочу унести отсюда. Зацеловать. Заласкать.
— Что ж, лейтенант Акоста, —озорно посмеивается Брэм, — Выполняй полноценно.
Отвратительная беседа завершается. Нас проводят в крытое помещение: здоровенный железный амбар без дверей. Опять вынужден торчать в обществе майора и капитана: они садятся за круглый пластмассовый стол, напротив меня. Достают сигареты и выкуривают одну за другой, стряхивая пепел в и без того переполненную пепельницу.
По пристрою расставлены вентиляторы, так что пот на лбу подсыхает. Ривер с Риком: тот от нее не отходит и на меня поглядывает переодически. Вчера посмел отчитывать и воспитывать. Я бы понял, если бы наедине, но не в компании Кастора и Джастина — старших лейтенантов. Он переборщил, момент не тот подобрал. Мы друг с другом поговорить на равных можем лично. А делать это при моих младших членах отряда — ненормально. Субординация должна быть в армии. Я хамство Ривер то тяжко выношу. Уравновешиваю себя тем, что наши отношения все-таки не рабочие, и рабочими никогда не являлись.
Это чрезмерно сложно.
Ханс и Снид отлично спелись: в туалет вместе удаляются. Видимо, мериться болтами. Или похлеще. Тогда ко мне направляется тот, на кого зол: спокойно придвигает стул и располагается близко. Оба молчим какое-то время. Грузно.
— Я поторопился, — все-таки непросто произносит.
— Да, — киваю.
Он поджимает губы, вертя в пальцах бензиновую зажигалку. Подшучивает, пытаясь разрядить обстановку.
— К Сниду переведешь?
Я выдыхаю и вытягиваю ноги, закидывая один ботинок на другой.
— У Фога битком, так что выбор невелик, — произношу не всерьез.
— Ты всегда таким был.
— Категоричным?
— Отходчивым, — бормочет, — И позволяешь нам многое, чего другие капитаны бы не позволили.
Я закусываю губу, опуская брови. Так и есть: в бар катаются, когда вздумается, пьяными приезжают, кроме Рика — он единственный из моих парней, кто соблюдает сухой закон на базе. В других отрядах иначе: выезжают редко, предварительно выпрашивая о вылазке.
Наверное, потому что я лишь пытаюсь быть их капитаном. Из меня хреновый командир, ведь собой то не руковожу. По ночам изрываюсь. Зеркал избегаю. Недостоин звания. Не оправдываю.
— Плохо, — тихо отзываюсь.
Рик качает подбородком.
— Человечно, — и добавляет, — Кастору и Джастину я мозги вправил: они извинятся за поведение...
— Не нужны мне извинения, — спокойно отвечаю, прикрывая веки, — Пусть меру знают. Я в курсе, что проебываюсь, Рик, и я в курсе, что вы к Ривер, как к родной, но мы с вами все равно заточены в рамки формальностей. Придерживайтесь этого. Джастин вон вообще ко мне прискакал, в дверь колотил, рычать научился. Ты меня поправить желаешь — поправь. Только в правильное время и в правильном месте.
Он руку тянет сразу, сообщает:
— Согласен. Не повторится.
Я жму, выставляя свою. Снова молчим. Так у мужчин нашего типа заведено. Обсудить и заткнуться, в тишине побыть нужной. Хотя шумы повсюду покой не обеспечивают: лысые дерутся в противоположном конце амбара. Вверх тормашками встают, пока Снид отсутствует. Дебилоиды.
От того, что Рик говорит дальше, застывают органы. Стоило ожидать, нечему удивляться, однако опасения кроют.
— Как удачно получилось, да? Ты на снайперке.
Я поворачиваю к нему голову, напрягаясь, и застаю смешанные чувства в лице.
— Ты не подставишь меня, — полу-приказываю, полу-прошу.
Он откидывает голову, протирая глаза пальцами. Его дилемма. Сдать или не сдать. Личная история о нем, о Дине. Я способен понять. Но не способен отказаться от истории моей. От истории Ривер.
— Как они не догоняют, что ты выстрелишь? — сдавленно шепчет, — Не руководство, а дегенераты.
— Полковник не посвящен в распределение ролей. Ханс глумится, что Ривер при мне трахнут. Я им служил исправно семь лет, без нареканий, как послушный, верный пес. И нас запугали всем на свете, — я сглатываю, нервничая, хотя голос сохраняю непоколебимым, — Рик, я осознаю...
— Мою Дину не вернуть, — произносит с оттенком боли, не откликаясь на зрительный контакт, — А твою Дину сберечь можно. Делай что должен.
Это камень с плеч и испуг — совместно. Я сдвигаюсь на стуле, немного отдаляясь, кошмарно сжимаясь, и негромко выпаливаю:
— Почему ты сравниваешь?
Он усмехается: изнеможенно, словно от абсурда. На этот раз поднимает глаза и гримасничает:
— Рейдж, ты же мяту любишь?
По телу расползается уязвимость. Мне не нравится. Будто загоняют в угол. Неизвестный темный угол.
— Люблю... — подтверждаю совершенно растерянно.
Рик улыбается, как если бы я казался ему полным кретином. Выдает шараду, которая ударяет, как тот самый гром в детстве, разражается в душе, колотит.
— О, дак ты все же знаешь это слово, ага?
Люблю.
...
Любовь?...
Мне больно. Меня тошнит. Бросает в дрожь. Я использовал это слово в отстраненном ключе, порой, нечасто, но не вникал, не задумывался, оно пролетало, как перекати-поле.
Он намекает на то, что я не ненавижу Ривер? Что я ее... что на самом деле я...
Слюна скапливается в горле, не проталкивается. Ком сильнее. Рик собирается встать, опираясь о ручки белого пластмассового стула, и я хватаю его за предплечье, заставляя сесть, побыть здесь, не знаю зачем, мне безудержно хреново.
— Рик, я не умею... этого. Ты ошибаешься. Зачем ты так говоришь? Я ее на дух не переношу, — тихо тараторю, бегая по нему взглядом, боясь обратить внимание на Ривер, — У меня в груди от нее все мельтешит, взрывается, бьется, это мощно, мощнее чем что-либо. Это ненависть. Сильное чувство — ненависть. Я с ним знаком.
Он приглушенно выдыхает, печально. Изучает меня пару секунд и коротко объясняет:
— Это любовь. Поверь: я точно знаю. Ты умеешь, просто с глобальными провалами. Справишься, если справляться хочешь. А ты хочешь.
Я разжимаю ладонь, отчаянно дыша без звуков, роняя голову. Прошлое возвращается, чтобы расщепить.
«— Я люблю Берти! Берти меня любит!
— Ты в этом уверен?»
И вновь.
«— Тебя никто не полюбит. Любви нет. Ненависть есть. Она кишит. Я тебя ненавижу, — заявляет мать, — Ты испортил мою жизнь. В зеркало глянь: отродье. Такое отродье любить не умеет. Меня же ты не любишь, а я мама твоя».
Гребаное дерьмо.
Мне необходимо скурить пол пачки.
Встаю из-за стола, чеканя берцами по бетону, а после по песку. Переплетение корпусов, везде народ. Удается выскребсти пространство, в конце базы, за какой-то постройкой. Пальцы ходуном. Кое-как достаю сигарету, маску приподнимаю и судорожно затягиваюсь, швыряя бычки раз в три минуты.
Я испытываю к Ривер именно это?
Но я же не могу.
Я не могу?
***
Ей всучили косметику и блядское красное платье по длине слегка ниже трусов.
Я так и не посмотрел. Меня рвало.
Принудили краситься, наорали за шаткое:
— Я не умею...
Кастор помог. У него сестра дома. На пару лет младше. Они ушли вдвоем, подальше, и рыжий малевал макияж.
Я так и не взглянул.
Эти убитые горем глаза — они выше моей выдержки. Я бы к себе прижал. Прикрыл одеждой. Утащил туда, где укромно. Купил бы мармелад, включил фильм, целовал и уверял в безопасности, а до того перерезал бы всем уродам глотки.
Поэтому я отвернулся.
Ханс натурально издевался: приказал ей идти по песку на высоких каблуках. Обозвал бестолковой женщиной, мужиком, ведь она спотыкалась. Меня трясло от ярости.
Мы сели по внедорожникам и двинулись в четырехчасовой путь. Все это время майор наставлял:
— Улыбаешься. Всему довольна. Подчиняешься полностью. Выигрываешь парням минуты на сбор информации. Ясно?
Ривер неизменно отзывалась, скрывая немые всхлипы:
— Ясно.
Машины остановились в городе, где все пахнет чертовыми террористами — я думаю, вы представите этот запах, если постараетесь. Душный. Помойный.
Ривер отделили: посадили в разваленную тачку, за рулем которой находился местный верессеканец в одеянии — его завербовали.
И девушку увезли.
Я запаниковал пуще прежнего. Страх. Тревога. Неадекватная ноющая боль в солнечном сплетении. Учащенный пульс. Тряс ногой, как привычно Берти, и чуть поуспокоился только тогда, когда наши машины отправились следом — через три, сука, минуты.
Район жилой. Дом Локаба — крепость. Высокий потертый забор толщиной в метр, а высотой метров пять. У меня в наушнике послышалось девичье сбитое дыхание — мы соединены микро-наушниками, которые включены на постоянной основе, ведь Рив не может отвлекаться на кнопки. Она набрала озвученный ранее код домофона: ей открыли довольно быстро. Заговорили на ублюдском языке и повели в покои твари. Скоро послышалось:
— Здравствуйте, Господин, — ей было велено выговорить это дерьмо, как знак того, что она на месте, для нас.
Я тут же поднял два пальца, и мы выскочили из внедорожников, не теряя драгоценные мгновения. Снид установил подрывной механизм на двери: инновационный, малошумный. Мы разгруппировались вдоль забора, ворота вылетели, и все заработало, как швейцарские часы, без колебаний.
Я нашел глазами коровник и рванул туда, под шум пошлой болтовни Локаба, указаний, которые мозг отказывался воспринимать.
— К стене. Отвернись.
Мычащие коровы, помогающие испепелить стороннюю суету отрядов. Выстрелы не доносятся: на оружии закреплены глушители. И эта погонь, таранящая до нутра, по наушнику:
— Выпяти задницу, шлюха.
Я поднялся по приставной вертикальной лестнице, под крышу, где хранятся стоги сена, и вот, сейчас, установив снайперскую винтовку, я вижу этот ужас в окне комнаты: жирная скотина в белом одеянии и красной куфии мнет оголенный зад девушки. Ривер кусает губы, уперевшись руками в стену, повесив голову, морщась с непреодолимыми молитвами отчаяния. Терпит. Моя маленькая девочка заперлась в напоминаниях о «долге» и терпит.
Незачем осмысливать, размышлять о чужих жизнях, когда та, которая мой дом, терпит насилие.
Локаб заносит ладонь, чтобы отвесить шлепок по нежной коже.
И я стреляю в его висок. Без промаха.
Он тут же падает замертво.
Кровь пропитывает белый ковер.
Иногда вы предстаете перед решением: невероятно сложным, возможно важнейшим. Но ответ есть. Главное — не бояться его принять.
Ривер оборачивается, расширяя слезные глаза, прикрывая рот рукой, пятясь спиной к стене, облокачиваясь и выпуская задушенный стон. Распадается в плаче. В дымке и гоночном анализе одновременно.
И она поворачивается в сторону, откуда был произведен выстрел, разбивший окно.
Я не справляюсь с этим переизбытком, с ее беспрерывно скатывающимися слезами. Прижимаю лоб к снайперке и смыкаю челюсть. Я не жалею и не пожалею. Жалеет она: потому что, возможно, не предотвратила грядущие теракты.
— Что ты наделал? —заикается.
И это выливается из меня самостоятельно, через горький подавленный всхлип, шепотом, который она ни за что не разберет — настолько он нечленораздельный:
— Я тебя люблю.
***
Первое марта.
Местоположение: засекречено.
Время текущей съемки допроса: три часа двадцать минут.
Ривер.
— Вам неприятно смотреть на снимки жертв?
Я заношу трясущуюся ладонь, вытирая ей влагу. Щека зудит. Синяк, поставленный Хансом. Отвесил пощечину так, что упала на землю и поранила руки. Рейдж не видел. Его сразу толкнули в машину и увезли.
Открываю рот. Стараюсь ответить. Но не выходит. Автобус. Тридцать человек. Среди них женщины, дети. На кадрах запечатлены оторванный конечности.
— Ривер, Вам больно на это смотреть? — добивается мужчина.
Я дергаю подбородком, вытаскивая из себя:
— Мне больно.
Его тон превращается в грубый.
— Тогда как Вы допустили это происшествие?
Я следовала инструкции. Я все делала. Я все делала. Я все делала. Я все делала. Я старалась. Я все делала.
— Я не допускала.
Это ведь правда. Не лгу. Ни в чем не лгу.
— А кто допустил? Капитан Рейдж? Вы не знали о том, что он выстрелит? Вы не умоляли его спасти Вас? Раздвигая ноги перед капитаном Рейджем, отдавая ему свою девственность, Вы не просили защиты?
Отвечаю на одни и те же вопросы целую бесконечность. Разница лишь в том, что они приобретают гнет с каждым часом.
— Я не умоляла, — отстукиваю, — Я бы ни за что не поставила свою жизнь выше жизней мирного населения. Ни за что.
Двое суток без сна. Ад не закончится. И я не знаю что с Рейджем. Что с ним творят.
— Вы презираете капитана за его поступок?
Мне не хватает кислорода.