Глава 25
— Займитесь со мной близостью. Покажите, как делать верно. Пожалуйста, Рейдж. Помогите.
Комната наполняется небывалой прежде тишиной: словно у капитана замер даже пульс. Он расширяет глаза, смотря на меня так, как человек смотрит на нечто немыслимое, чего он и на процент предположить не мог. Откройте планету, где все люди — ящеры, — вот таким же будет ваше лицо. Я откидываюсь к стене, заламывая пальцы, прижатые к животу — пытаюсь унять тряску. Слезы беспрерывно несутся по щекам. Понимаю реакцию Рейджа. Даже в параллельной вселенной не попросила бы его о подобном еще утром. Но прошло пару часов и картина мира кардинально изменилась.
Если мужчина и согласится каким-то чудом, то я вот-вот переживу мощнейшую жестокость. Не будет он со мной возиться, да и ситуация того не подразумевает. Мне предстоит вынести это, сжав зубы, параллельно схватывая что к чему, судорожно набираясь опыта впопыхах. Но лучше с ним: я размышляла. Первый раз не может пройти с террористом. К незнакомцу я не обращусь. Куда мне податься? Поехать в город и тыкаться по переулкам? Слоняться от мужика к мужику, умоляя трахнуть? У меня нет вариантов.
Недавно обдумывала брачную ночь с церковным мальчиком. Сейчас предлагаю взрослому военному сорвать мою девственность. Очередной позор моей жизни. Нет, сам факт того, что это будет Рейдж — не стыден. Он не отброс какой-то. Стыдно то, в каких обстоятельствах это произойдет. Меня тошнит. Голова кружится. И я чувствую себя чертовски испорченной, заляпанной, оскверненной. Не относилась к собственному телу, как к храму, правда. Но относилась к нему так, что только мне решать, как им распоряжаться и кому отдавать. Теперь это отняли.
Я вытираю слезы гранью ладони, а Рейдж очухивается. Сводит брови и отрезает напропалую, со злым хрипом:
— Ты рехнулась, Ривер? Я не стану. Не таким образом. Успокойся, что-то сочиним, выкрутимся.
То, что он почему-то считает это общей проблемой... я ощущаю, будто меня обняли, несмотря на гнев интонации. Вчера бросил, разорвал связь. Я злилась и была разочарована. Сейчас у меня нет ни времени, ни сил на такие мысли. Я с ума сойду, если начну еще и о том загоняться.
— Мы не выкрутимся, — шмыгаю носом, жмурюсь, — Рейдж, я не дам умереть гражданским, поставив свою честь выше.
Он смыкает челюсть и опирается предплечьями на расставленные колени, вешая голову. Думает. Бесконечно. Уже как минут двадцать. И его разрывает то, что выходы не находятся.
Вы знаете, это как посадить кролика в комнату с двумя дверьми: в один проход забегает тигр, и несчастный зверек бежит ко второму, где его ожидает не менее голодный лев. Тут нет отступных развилок.
— Рейдж, пожалуйста, — скулю, давлю, истошно, — Я должна выполнить свою роль нормально...
— Кому должна?! — рычит, поднимая разъяренный взгляд, — Ты всегда думаешь, что кому-то что-то должна. Но единственная жизнь, за которую ты ответственна — твоя жизнь. Не позволяй кучке ублюдков тебя разрушить, Ривер, ты, черт подери, не ляжешь под обрыганного террориста. Если ты соглашаешься на эту грязь, то я не соглашусь никогда!
Я морщусь, желая подогнуть колени к подбородку. Берцы мешают. Запачкаю и без того испачканную постель. Кровавое пятно подсыхает. Оно сбоку и скоро к нему может прибавиться второе такое же.
— Почему Вам это важно? — заикаюсь, — Вы меня ненавидите. Какая Вам разница? Вы все время моей службы только и убеждали в никчемности...
— Я пытался тебя выпроводить, ясно?! — взрывается окончательно, бася, — Не все разы, когда я был груб, можно списать на это, но поначалу те тренировки неадекватные были для того, чтобы ты свалила! Я лишь догадывался. Я не знал наверняка. И если бы ты растрепала о моих догадках, то нам бы обоим не поздоровилось, потому что руководство запрещает мусолить гребаные операции до четкого инструктажа! Я, сука, понятия не имел, болтливая ли ты, я тебя не знаю! Поделишься с Кастором, а у него язык, как помело — он с программистами пойдет шушукаться в тайне от Рика, а те донесут.
Капитан встает со стула и пинает его ногой, упираясь руками в талию, ходя из стороны в сторону. Спинка предмета стукается под стол с громоздким шумом, и вся эта суета заставляет плач возрасти.
Я плакала так только в детстве: протяжно, безутешно.
— Почему миссии нельзя обсуждать? Почему меня не предупредили о характере работы? Зачем эти тайны и игры? — всхлипываю, впиваясь в него слезливыми глазами, умоляя об ответе, ведь я по горло сыта ложью.
— Потому что обмусоливание задания до самого задания лишает собранности и серьезности. Солдаты не должны идти работать расслабленными, в них обязана быть концентрация, чтобы выполнить приказы на все сто. Ты привыкаешь к миссии, если знаешь о ней сильно заранее, — нервно разжевывает, все еще расхаживая по одинаковой траектории, — Тебя не предупредили, чтобы не пришлось привозить сюда другую девушку, в случае отказа. База секретна. Здесь не долбаные смотрины. Ты подошла по показателям и параметрам: ответственная, послушная, с отличной, мать твою, фигурой. Внешностью, которая во вкусе Локаба. Шлюху бы не наняли: она безмозглая, растеряется, не сориентируется, если урод заподозрит неладное. По кадеткам искали, потому что у вас мотивации выслужиться больше: поведетесь на обещанные награды.
Я ловлю разгадки, обмозговываю ключи к тому, что долго было запертым. Всего слишком много. И желудок вот-вот снова вывернется, ведь это усугубляет положение: они меня закрепили за операцией, не отпустят ни при каких уговорах, отсюда не сбежать уже, поздно.
Рейдж трет затылок, пышет и нахлестывает с горем:
— Клянусь, Ривер, если бы я знал что именно тебе намечено, то оповестил бы. Но я не знал точно. Я думал, что тебе нужно будет соблазнить какого-то белого богатого упыря. Что-то связанное с поставкой оружия. Флиртовать и выведать нюансы. Отвлечь его, но путем какого-то стриптиза или еще чего — я, блять, надеялся на подобное. И мне не было известно, что к тебе не прикасались. Не понимал, что для тебя это станет такой проблемой. В конечном итоге, если ты с опытом, то потрясти задницей перед кем-то — не масштабная беда. Представишь своего бывшего, да справишься. А ты у меня нетроганная.
Мне все ясно. Жаль, что так поздно. И жаль, что ничего нельзя было поменять с самого первого дня. Меня выбрали. Они бы принялись запугивать сразу. Полковник угрожал бы тем же. Если судьба и существует, то моя такова. Завтра неминуемо окажусь под огромным, противным выродком. Я до сих пор реву, но со включенным мозгом. Стараюсь отложить мысли о том, как этого не хочу — потому что они бестолковые, пустая трата времени. Не по-взрослому нюни развозить и истерики по типу: «Я не буду, пожалейте, погладьте». Попала под рулетку участи от руководства. Меня используют. Я не представляю, как смириться, однако смириться нужно.
— У Вас плохо с пониманием женщин, — отзываюсь с дрожью, — Даже если у девушки и были партнеры, то это не означает, что ей легко вступить в половой контакт с незнакомцем.
Он опирается о стол задом, сжимая дерево ладонями, прежде чем пассивно бросить:
— У меня не было отношений, чтобы быть в курсе ваших тонкостей.
Что?
Я вылупляюсь, ошарашено лепеча, наивно:
— Вы... Вы тоже девственник?
Рейдж медленно приподнимает брови и поворачивает на меня голову. В нем утихает былая ярость из-за глупости высказывания: и он демонстрирует, насколько я тупа, когда намеренно долго не отвечает. Все же, спустя изнурительный зрительный контакт, хрипит:
— Я просто трахаюсь, Ривер. Не заводя роман. Так делают.
Он рассказывал про бордель. Я идиотка. Забыла. Но... вдруг мужчина там только смотрит?... Всякое бывает. Потираю опухшее, липкое лицо и сконфужено мямлю:
— Конечно. Простите... — и следом повторяю со страхом, — Дак Вы... Вы поможете мне?
Я не хочу и не могу развозить это дерьмо на часы. Еле как себя настраиваю, а он оттягивает — это сродни тому, когда твоя шея лежит на плахе и палач отстрачивает казнь. Мое сердце сжимается, когда Рейдж четко кивает, безотлагательно.
— Да, — но добавляет, — Я что-то предприму. Мне нужно подумать...
— Вы не поняли, — запинаюсь, желая умереть, — Я прошу Вас научить меня заниматься сек... сексом, — выговариваю в борьбе, — Научите меня, Рейдж. Пожалуйста....
— Ривер, — сбивчиво отвечает, опять злясь, — Ривер, какого хрена ты это повторяешь?!
Я прикусываю трясущуюся губу и сдвигаюсь к краю кровати, склоняясь для того, чтобы развязать шнурки берцев. Пальцы непослушные. На самом деле мне требуется отвлечься на это, чтобы потерять с ним контакт. Стыдно произносить следующее в его глаза. Я ощущаю, как он таранит взглядом мой затылок, и специально вожусь с обувью дольше.
— Я Вам несимпатична... Я не Ваш типаж... Но я не прошу со мной деликатничать. Просто... просто возьмите, а я запомню что-то, я постараюсь...
Рейдж перебивает, как хлыст.
— Я тебя ненавижу: естественно ты мне симпатична, — отчитывает с психом, — Я тебе постоянно говорю о ненависти, поэтому какого черта ты считаешь, что меня не привлекаешь?
Я ничего не понимаю.
Он сказал какую-то несуразицу. Бессвязный набор слов. Его язык превратился в раскладку айфона с рандомной автозаменой. Стягиваю ботинки за пятки и ползу ближе к стене, наконец подгибая ноги, ища толику защиты. Твержу подсознанию: «Концентрируйся на сути, прекрати себя жалеть». А мужчина не отступает:
— У меня встанет на тебя член, он и без того от тебя болит круглые сутки, но я не буду брать тебя, когда ты того не хочешь искренне. Я не буду обучать тебя, как трахаться с чужими.
Я коченею от более внятного признания. Дак я все же... привлекаю Рейджа? Все пребывание на базе считала, что ему не приглянусь ни за что. Это делает ситуацию немного легче. Ему хотя бы не будет мерзко. Но как, черт возьми, убедить этого «благородного рыцаря»? Он тактом не отличался, а тут вмиг приличия обрел.
— Тогда научите, как спать с Вами, — мельтешу, и капитан смыкает зубы от напористости, — Это... это ведь то же самое. Думайте с такой стороны.
Я упрашиваю его так, будто он девственница. Мне безгранично тошно, горько и позорно. Показать Рейджу себя, развести перед ним ноги — он полагает, что это моя мечта? Таковы реалии, я лишь к ним приспосабливаюсь. Пожалуйста, пусть он наконец согласится, достанет член, причинит мне вред — мои мольбы теперь об этом, что полное безумство. Еще ведь отходить от этого. Восстанавливаться. Я завтра как шевелить ногами буду? Он превратит меня в хромую лошадь, и лучше бы побыстрее, чтобы потом отхватить больше часов на реабилитацию.
— Нет, — грубо пресекает, — Я не пойду против твоей воли.
Он скрещивает предплечья на груди, опуская веки. Снова размышляет, однако я возвращаю его из сказочных мыслей, где все идеально.
— К кому мне обратиться? — шатко бормочу с остаточными слезами, — К солдатам?...
— Вот именно, Ривер, — распахивает ресницы, разрезая свежий воздух ребром ладони, ставя акценты, — Я не хочу брать тебя при условии, что ты выбираешь из нескольких членов и останавливаешься на моем. Единственная причина, по которой я бы, возможно, подмял тебя — твое чистое стремление к этому из-за ненависти, сильного чувства.
Я шмыгаю опустелым носом, приподнимая плечи. Он всячески избегает мой взгляд, будто все же способен согласиться. Мне остается объяснять, приводить разнокалиберные доводы.
— О других членах мне думать противно, — робко шепчу, — О Вашем не противно.
Мужчина вскидывает руками и нервно прыскает:
— О, спасибо, теперь ты меня утешаешь!
Я утыкаюсь лбом к коленям в синих джинсах, ненавидя свою безнадежность. У меня не получается.
— Я объясняю, что мне нужна эта практика, — тихо произношу, — В любом случае нужна. Если вы откажетесь... мне придется обратиться к кому-то.
— Я сказал, что решу эту хрень, — чеканит с рычанием одно и то же, — Тебе не придется спать с Локабом.
— Мне придется, — болезненно твержу, — Вы это понимаете, хотя отрицаете. Это мой выбор.
Он вынуждает подпрыгнуть, когда резко направляется к кровати и садится у ее подножья, таща меня за ноги. Я обмираю, ведь он группирует возле себя, стоя коленями на полу. Держит за талию и поясняет, как если бы более близкое положение помогло вразумить.
— Это не твой выбор, — гравийно проговаривает на расстоянии пяти сантиметров между ртами, — Выбор под шантажом — чушь. Ты не выбирала. Тебя заставили.
Я кладу ладони на его плечи, и он напрягается, тяжело выдыхая, прослеживая мое касание взглядом. Мы в странных отношениях. Когда-то ластимся друг об друга, а когда-то, как сейчас, — сложно переживаем малейшее единение.
— Но они заставили, — сжато отзываюсь, на что Рейдж кривится и гладит талию в приступе сочувствия, — И от этого не деться. Вы бы уже нашли решение, если бы оно имелось. Поэтому... возьмите меня или... или я пойду...
— Куда пойдешь? — по-видимому поджимает губы, сверкая темными глазами, — К Хансу? Кто тебя отпустит?
Мне серьезно провоцировать его? При таком порядке вещей мистер недотрога соизволит расстегнуть ширинку? Я мученически сглатываю, собирая свою смелость в кулак, и отзываюсь:
— Я не советуюсь и не отпрашиваюсь. Говорю: пойду. Как стало ясно, он не стесняется спустить штаны... в отличие от некоторых.
Боже, приставьте меня к награде, я без понятия как решилась на это хамство.
Мой взгляд направлен вниз, губы полностью искусаны от стресса. Рейдж застывает от вызова, прежде чем обхватить мой подбородок двумя жесткими пальцами, к тому же опустив вторую руку на копчик, чтобы припечатать к своему торсу. Мой центр врезается в его пресс, ноги разведены по обе стороны от тела, а голова зафиксирована. Самое гнетущее: его зрачки. Там зеленого не осталось. Все пышет раздражением.
— Ты считаешь, что я за это переживаю? — хрипит, обдавая жаром изо рта, прямо в мой рот, отчего бесполезно трепещу, — Я тебя берегу, а ты хамишь?
Я хлопаю ресницами, чувствуя покалывания во всех местах, где он меня трогает. И это так чертовски ничтожно: я в его руках, как букашка. Он без труда разорвет меня, но все равно играю с огнем.
— Не уверена... может, у Вас, по сравнению с Хансом... маленький член... и Вы боитесь, что я буду смеяться... но не волнуйтесь, у всех разная физиология, Вы в этом не виноваты...
Это явно был перебор.
Рейдж воспламеняется по щелчку. Я пищу, когда он неожиданно затыкает мой глупый рот: плотно прижимает ладонь. Искры. Бурление лавы. Расширяю глаза, и он медленно приближает лицо, шипя на ухо:
— Я тебя отговаривал. Ты напросилась. Так что сейчас отнесу долбаную простынь, а потом вернусь и займусь тобой по полной программе.
Из меня вылетает вся жизнь, когда он резко встает и тянет меня за собой, крепко прижимая к груди, уже как «свою». Сдергивает простынь и сминает ее в руке, задирая мой подбородок вновь. Я подрагиваю, носясь по нему глазами. Он не дебил. Смекает, что я лишь размахивала красной тряпкой, дабы добиться результата. Да, недоволен подбором фраз, однако не в ярости. Склоняется, подавленно инструктируя:
— Иди умойся, плакать перестань. Зареванную и горем убитую я тебя не возьму. И включи мозги, Ривер. Хотя бы раз за день. Обдумай нормально.
Вяло киваю, кипя от испуга и неведения. Ступни ватные. Не обхватывай он меня так крепко предплечьем, я бы свалилась. И ему больно: он смотрит пристально, с тем же протестом, внутренним конфликтом. Соглашается не для того, чтобы доказать размер члена, а для того, чтобы я не попросила о том же кого-то постороннего. Манипуляция сработала.
— Я бы... в душ сходила. Можно? — шепчу, опираясь о каменную грудь.
Он жмурится, ведь я не сдалась. Безмолвно отстраняется, достает из шкафа худи, вручает мне и выходит на улицу, хлопая дверью. Я опустошаю легкие с заиканием, хватаясь за голову. Уговорила. Смогла. А дальше что? Что дальше то что? Он меня разденет. Голой увидит. А если со мной что-то не так? Как вообще расставлять ноги, если с тебя сняли трусы? Все же видно будет. Ему будет видно? Ему будет, да.
Какой кошмар.
Спешу в соседнюю комнату, раздеваюсь и залезаю под тёплые струи, тупясь в серый кафель. Впервые попала в эту ванную, когда он мне руки обрабатывал. А сегодня готовлюсь в ней к сексу. К первому сексу в жизни. Кожа хотя бы гладкая? Лихорадочно обвожу ноги и не только. Гладко, но можно качественнее. Здесь нет моей бритвы. Полный ужас. Мама говорила, что мужчины ненавидят волосы, их тошнит. Как Рейдж вынесет то, что они пробиваются в паре участков? Его вырвет?
Нет, вырвет меня. Вот-вот.
О Локабе вспоминать нельзя. Я снова разрыдаюсь. Надо позиционировать это как... как то, что я полностью добровольно решила лечь под капитана...
Я не знаю. Хаос. У меня пульс колотится, горло пережимает удушьем. И ему не показать истинное состояние: откажется опять. Уломала, но он меня пошлет, если я хныкать начну. Что девушки должны делать? Стонать?... я не умею стонать. Наверное, это происходило бы само по себе, если бы я взаправду хотела. А так только выдавливать. Не будет же он в тишине меня трахать. Прекратит. Важно как-то реагировать, притворяться, что мне хорошо.
И еще... еще важно встать перед ним на колени и взять член... в рот. Я слышала, что это важно. И с Локабом то же самое предстоит. Главное не укусить. Главное, чтобы желудок не вывернулся. Я не хочу. Я этого не хочу.
Стукаю себя по лицу, заставляя собраться. Есть слово «надо». О слове «не хочу» стоит забыть. Опущусь перед ним, потрогаю руками, потом в губы. Спрошу совета. Надеюсь, он проявит милосердие. Что-то разъяснит. Не будет унижать или высмеивать.
Я слышу, как он вернулся. Слышу, как промялась кровать. И боюсь выходить. Это начнется, когда выйду. Но я же сама хотела поскорее отмучиться. Так разумнее.
Я справлюсь. Справлюсь. Потерплю, вытерплю. Нестрашно. Мне нестрашно. Мне совсем нестрашно.
Комплект белья уродливой. Бежевый, без украшений в виде рюшек или кружева. Я залезаю в него обратно и изучаю худи. А зачем? Все равно снимет через минуту. Лишняя возня. Поэтому заматываюсь в черное полотенце, от груди и чуть выше колен. Зеркало демонстрирует трясущиеся губы. Я сжимаю их и запрокидываю затылок, топчась на холодном полу босыми ногами.
Лямки лифчика неуместно выглядывают из под полотенца. И они потертые. Это собьет настрой капитана. Некрасиво. Поэтому откладываю ткань на комод и завожу дрожащие руки, расстегивая застежку бюстгальтера. Опять заматываюсь в полотенце, поплотнее. Под ним только трусы остались. Такие низкие, и они, они вроде бы ничего, они не отвернут Рейджа, я не отверну...
Меня захлестывает истерика. Я все-таки не справлюсь. Мне все-таки страшно. Думала, что смелая, а по факту бесхребетная. Оседаю на пол, на колени, сминая гребаный кулечек из краев полотенца на ключицах.
«Зареванную и горем убитую я тебя не возьму».
Как много условий. Тех условий, с которыми возникают проблемы.
Один из отсеков моего мозга попросту твердит, что я недостаточно сильна для таких действий. Что сбегу перед миссией. Что сбегу из дома капитана — да хоть в окно.
Наспех вытираю слезы, смыкая гортань, чтобы не проронить всхлипы. Плитка расплывается. Все расплывается. Мою жизнь разрушили. Я не так себя видела. Не под террористом. Не под жестоким Рейджем, который через пару минут станет моим личным адом...
Я дергаюсь, когда ручка двери проворачивается: на ней нет замка. Время перестает существовать. Повисает молчание. Мужчина оглядывает мою сжавшуюся позу, изламывая брови от того, как я искалечена морально. Он переоделся в домашнее, однако стоило ли ожидать, что маска исчезнет? Я готова рассмеяться из-за переизбытка абсурда, ведь сегодня меня будет иметь человек без лица, а завтра человек без сердца и души. Я бы стеснялась своего нынешнего вида, вот только это, опять же, бестолково. К тому же страдать от того, что мужчина лицезрит твои открытые плечи — идиотизм. Я запаникую, когда он начнет разглядывать прочее — а это, кстати, случится уже через считанные мгновения. И он протяжно выдыхает, покачивая головой.
— Дурочка какая. Так и знал, что накручиваешь сидишь.
Я предполагала что угодно, но не это. Допустим, он сделает замечание по поводу того, что намочила его пол влагой с волос. Или, к примеру, прикажет наконец плюхнуться в койку, а не развозить сопли. Но мужчина подходит и наклоняется, подтягивая меня к себе... как-то нежно. Не так, как в те прошлые редкие моменты. Совершенно иначе. Словно он закладывает в этот контакт столько аккуратности, сколько в нем и в помине не было. Я щебечу невпопад, хватаясь за широкие:
— Рейдж...
— Помолчи, — мягко перебивает, ровняя со своей грудью, — Я сейчас объясняю. Ты слушаешь.
Пожалуйста, не говорите, что после такой ласки он собирается грубо зажать меня и вытрахать до потери сознания.
Это ну никак не клеится с тем, как капитан располагает меня на комоде, встает между расставленных ног и принимается гладить по голове. Мой шок такой громадный, что я не замечаю, как узелок полотенца медленно съезжает вниз. Зато замечает Рейдж: удерживает его и тянет повыше, пока грудь не оголилась. Смотрит исключительно в глаза, без похоти, и я задаюсь вопросом: «Это вежливость или нежелание?». Не знаю, но меня устраивает, и я выражаю благодарность каждой унцией растроганного взгляда.
— Запоминай, пожалуйста, — негромко произносит, невесомо перебирая локоны на затылке, — Я тебя насильно не беру. Больно не сделаю. И к чему-то серьезному перейду только тогда, когда готова будешь.
Я не могу ответить чем-то. Если честно, то я бесполезная в даную минуту. Что значит «когда готова будешь»? Как я могу быть к этому готова?
Всю жизнь считала себя бойцом, потому что не являлась тряпкой, никогда не плакала. Но все гораздо многограннее. Я контролировала слезы, так как свыклась с прежним бытом существования. На базе быт изменился, перевалил на чаше весов в сторону жестокости, и я перестала быть воином. Иначе почему эти долбаные слезы все никак не утихнут? Или в такой ситуации мне позволено плакать вдоволь?
— Если не почувствую, что ты по-настоящему меня хочешь, то не займусь с тобой сексом, — поясняет, не разрывая зрительный контакт, и его вторая рука покоится совсем близко к бедру, — Кивни, что поняла.
Я хлопаю ресницами и вяло киваю, ведь на самом деле ничегошеньки мне неясно. А Рейджу нравится этим заниматься, у него новое хобби: лишать дара речи. Он берет свою толстовку с комода, которая лежала рядом с лифчиком, и бормочет:
— Полотенце держи.
Я держу. Я крепко держу. Похожа на чихуахуа, получившую микроинфаркт. Он продевает мою голову в ворот и помогает засунуть конечности в рукава, опускает материал и хрипло уточняет, прежде чем стащить полотенце:
— Ты вообще без белья?
— Нет, есть, кое-что есть, — неразборчиво тараторю тонким голосом.
Он, похоже, усмехается про себя. Тем не менее убирает полотенце, убедившись, что я не прижмусь к нему ничем откровенным, пока будет нести меня из ванной в спальню. Я обхватываю его шею и чуток расслабляюсь в мощных руках, что странно, ведь еще в душе паниковала. И Рейдж садится вместе со мной на свежую, заправленную постель, предварительно захватив что-то со стола. Я понимаю, что это каша, когда он размещает меня на своих коленях поудобнее и откидывается к стене.
— Что...
— Ты не завтракала. И у тебя дерьмовый день, уйма стресса. Ешь, чтобы в обморок не свалиться, — наставляет и сует белую тарелку с теплой едой.
Я потеряно пялюсь на столовское месиво из пшена, придерживая опущенную в него ложку. Рейдж достает телефон из кармана и коротко отрезает:
— В сторону смотри.
До меня не особо доходит, но, когда капитан чуть оттягивает перчатку, тут же отворачиваюсь. Он достал только большой палец — им и печатает по клавиатуре черного айфона. Увлеченно, серьезно.
Я обязана напомнить: сижу слегка ниже его паха, в трусах и худи, с кашей. Какие интересные прелюдии.
— Ривер, жуй, — подталкивает, хотя максимально сосредоточен на экране.
Что-то читает. Сводит брови, не в злобе, а будто... дотошно обрабатывает информацию. Скрупулезно. Я засовываю ложку в рот, старательно не косясь на палец, усмиряя интерес. И, знаете... каша действительно спасает. Греет желудок, сбавляя тревогу. Еще и Рейдж кладет ладонь на колено, ненавязчиво выводя там круги — что окунает в чан с паучками-косоножками, которые вызывают мурашки. Я прокручиваю снова и снова: «Больно не сделаю». Он пообещал. Так значит... плохо не будет?
Мужчина, кажется, покусывает нижнюю губу, строча по дисплею что-то новое. Он... переписывается с кем-то? Нет, вроде нет. Прослеживает глазами бегущую строку ответа. Я проглатываю пищу и робко спрашиваю:
— Что Вы делаете?...
Ошибочно проигнорировать то, что он не успокаивается в касаниях: гладит кожу, лишь изредка приподнимаясь к внутренней стороне ноги. Это невинно и, одновременно, интенсивно. В этой области меня никто не трогал.
— Общаюсь с чатом GPT, — задумчиво выдает, — Искусственный интеллект.
Он шутит? Мои одногруппники пользовались им в целях учебы, и я скомкано предполагаю:
— Эм... решаете логарифмы?
— Мм, — соглашается мелодично и совершенно просто, бесконечно вникая в содержание ответа робота, — Почти. Логарифмы твоего оргазма. Или оргазмов.
Я уронила челюсть.
И ложку: она плюхнулась в кашу.
Чашку удержала.
Логарифмы моего... чего? Я шибануто вылупляюсь на мирное лицо мужчины, чувствуя, как нагрелись уши. Он, видимо, все выискал: блокирует телефон и надевает перчатку обратно. Смотрит на меня со вскинутыми бровями и хрипит:
— Ривер, не говори, что мне нужно ко всему прочему рассказывать тебе про оргазм. Ты ведь кончала, так?
Кончала ли я? Да, целый феерический раз, когда ты скомандовал!
Давление уже зашкаливает. И почему его это не смущает? Он выглядит так, будто мы ведем беседу о мятном чае — и мне, очевидно, требуется чашка, чтобы сбавить взвинченность.
— Ривер, — слегка давит, недоверчиво изучая мое исступление.
— Я кончала!
Черт. Это получилось слишком громко.
Рейдж морщится и смешливо сводит брови, проговаривая:
— Окей, хорошо, можно потише.
Да в чем же моя проблема, как же достало быть клоунессой.
— Я, я... однажды, — исправляю или усугубляю положение, ведь он хмурится, склонив голову вбок, — Ну, в номере отеля, в душе, по Вашему приказу, до этого никогда, у меня не было личного пространства в кадетке, но да, ага, простите... — кажется, я лишь закапываюсь глубже, а потому мотаю головой и выкладываю основное, намного тише, — Я просто не понимаю зачем Вы ищете это... мы же будем... это мне нужно искать, как быть хорошей.
Капитан громоздко вбирает воздух в легкие, благодаря чему грудная клетка расширяется. В комнате мало света: шторы задвинуты, горит одна лампа рядом с кроватью, расстилая белую вуаль по простыням. Так мерзко, что прошлую все рассматривают и ехидничают.
— Ты не будешь делать для меня что-то, — спокойно бормочет и берет моей же рукой ложку, заставляя вспомнить о еде, — Этого не будет в твой первый раз, я не стану и не смей спорить. Шагаем плавно. Ты удовольствие получаешь, а не боль.
Вопреки предупреждению, отстукиваю:
— Но как мне учиться...
— Я не буду тебя учить: еще раз повторяю, — строго подчеркивает, — Хочешь, чтобы я лишал тебя девственности — хорошо. Но все будет по моим правилам.
— А...
— Правило номер один: мы не обсуждаем миссию, — обрубает, отчего затыкаюсь в замешательстве, — Мы просто занимаемся тобой, нами. Доедай кашу и узнаешь о других правилах. Поняла?
Так мне не придется брать его член в рот? Он не разрешает? И все пройдет без насилия? Правда? Но это сложно. Я ведь затеяла все для практики. Чтобы завтра ублажить Локаба верно. Если Рейдж отвергает доходчивый вид уроков, то у меня ни черта не выйдет. Обращусь к Хансу — он то мне точно полезные «лекции» проведет. И все же, выбирая сердцем... это Рейдж. Конечно Рейдж. Так или иначе я что-то подмечу для себя. Возможно, оно и лучше? В безопасности я освоюсь в процессе, уловлю больше. Разберусь и вникну, если действовать без паники и внутреннего вопля. По крайней мере, я смогу ходить, ведь мужчина, судя по речи, не планирует пользоваться мной, как боксерской грушей. Рейдж... сделает все аккуратно? Это дает такое грандиозное облегчение, что половина груза с души спадает. С учетом того, что десять минут назад я была уверена в неком акте изнасилования, его клятва об обратном буквально стерла часть ужаса этого дня.
Я скромно киваю, и капитан отражает это же движение, после чего нежно заправляет локон моих влажных волос за ухо и мягко потирает кожу у виска. Пальцы снова кружат по голому колену. Теперь в груди носятся чувства совершенно иного жанра. Раньше был страх. Сейчас страшно тоже, конечно, но есть и оттенок... предвкушения? Вроде того. Если забыть про Локаба, разумеется.
Я проглатываю пищу, рассматривая мужские касания на ноге, и стараюсь осознать: как к ним отношусь? Противно ли? Ничуть. Заставляю ли я себя их полюбить? Вовсе нет. Хорошо ли мне? Да. Определенно. Хотела бы я чего-то менее невинного? Пока не в силах определиться.
— Почему ни с кем не спала? — тихо общается в ожидании пустой тарелки, завершения завтрака, — Красивая ведь. Всех отшивала?
Я лохмачу волосы, пытаясь их высушить, и вяло жму плечом. Он вечно подытоживает, что за мной толпы носились. Будто носился бы сам, учись мы вместе.
— Я была странной в кадетке, — шепчу, ковыряя ложкой дно посудины, а Рейдж внимательно слушает, ни на миг не убирая от меня рук, — Все с айфонами, а я с разбитым андроидом. Все в кино, а я в комнате, так как денег нет. Все праздновать сдачу экзаменов в кафе, а я снова в стороне — по той же причине, скинуться нечем. Меня не гнобили, но и не воспринимали особо. Я часто торчала в библиотеке, чтобы сделать домашнее задание — в интернете не загуглить, тариф маленький. Из-за этого меня считали скучной.
Мужчина наполняется расстройством, словно не такого для меня он бы хотел. Словно что-то бы поменял, окажись рядом. Я думаю, что здесь мы похожи: оба одинокие всю жизнь. Совпадаем в том, в чем предпочли бы не совпадать.
— Мальчики делали комплименты, без них не обходилось. Однако это были лишь слова. Вокруг много девушек: открытых, ярких. Не утверждаю, что они лучше меня, я дружу с самооценкой, но они ничуть не хуже. Поэтому... никого я в принципе не отшивала. Случая толком не выпадало.
Я действительно наелась. Чудом, что впихнула половину. Поэтому тянусь к столу, попутно оттягивая кофту вниз, но Рейдж заменяет мою руку: сам прикрывает белье и глаза не опускает. Колоссальная разница с тем днем, когда дразнил. Я отставлю посуду и мощусь обратно, задерживая дыхание от того, как мужчина берет мои ладони в свои, сжимая.
Секунда за секундой. Прибавляется интимность.
Он выводит большим пальцем в перчатке узоры на моем тонком запястье, и развивает тему:
— Как планировала? У тебя же были представления о первом опыте?
Его голос теплый. Глухой. Родной. Он утешает. Убаюкивает и вселяет доверие. Рейдж волшебник — я без юмора ощущаю себя комфортнее. Надеюсь, у него и член волшебен. Не травмирует до литра крови.
— Эм... честно? — стыдливо усмехаюсь, прекрасно зная степень бреда собственного будущего.
Мужчина слегка щурится, безвредно ухмыляясь. По-доброму.
— Давай.
Что ж, поехали.
— Мать предлагала мальчика из церкви, — шепчу, и Рейдж расширяет глаза, желая расхохотаться, — Так что после свадьбы, в брачную ночь молодоженов, на кровати с лебедями. Со свечкой, на глазах у Господа Бога.
Он, кажется, вкатывает губы в рот, скрывая звук ахинее. Во взгляде пестрит веселье. И Рейдж взаправду издевается, завуалировано:
— Ну, я не религиозен.
Я закатываю глаза, кидая:
— Тогда спросите у робота, Вашего искусственного интеллекта, как скрутить лебедей из полотенец. Они, конечно, черные будут, а не белые, как в моих «мечтах», но...
Сердце сжимается в кулак, когда он перебивает тягучим и тихим:
— Иди сюда.
Это бросает в жар и дрожь, как и его руки, которые настойчиво, но не грубо тянут меня к своему паху, умело усаживая поближе. Я моментально теряюсь, примыкая к горячему торсу — температура бьет даже через наши худи. Он придерживает меня за талию и бедро, с нежностью, и соединяет наши глаза, находящиеся на расстоянии в паре сантиметрах. Я слышу, как тяжело перекатывается кадык, и слышу последнюю просьбу:
— Откажись. Скажи, что передумала, Ривер.
Мой рот обгоняет мой мозг. Буквы складываются без оповещения. Дрожащие, но непоколебимые:
— Не откажусь.
Он испускает звук глубинного разочарования: не мной, а собой. Потому что сам отказаться не может — я не знаю в чем истинная первопричина его согласия, но он не способен ее сломить. Я столь решительна не из-за одичалого желания, а из-за... из-за чего? Не в курсе. Кажется, он уже трахнул меня, но в мозг, ведь извилины не функционируют. Особенно при виде пронзительных глаз, при этом потрясающей разнице наших размеров — Рейдж, если бы ему стало угодно, вполне мог бы закрутить меня, как лопасти вертолета, фигурально на одном пальце. Превратить меня в несущий винт. И капитан уже это промышляет: внизу моего живота образовалась тяжелая карусель, от которой все ноет и тянет. Признаться, после его многообещающего ответа про оргазмы, я весьма озадачена и взбудоражена. Полагаю, это именно тот эффект, которого он и добивался.
Рейдж смещает руку на спину, ведя ее выше и выше, пока не добирается до волос: он откидывает их, освобождая одну сторону шеи, внимательно наблюдая за всеми микро-реакциями. Что-то в нем, таком трепетном, заставляет меня умерить страх перед неизвестностью. К тому же последующее покоряет:
— Ты прервешь все, если почувствуешь себя плохо. И ты будешь говорить со мной, когда тебя просят отвечать, как послушная девочка. Это второе условие из трех. Тебе ясно, Ривер?
Господи, а ведь от меня пахнет кашей, а не дорогими духами, коих заслуживает этот горячий экземпляр.
В целом нетрудно. Я и без того обязана открывать рот, когда он того требует — в обыденности. Но кто бы знал, что в какой-то момент ситуация, в которой это необходимо, приобретет такой характер. Я проглатываю накопившуюся слюну, подтверждая в припадке повиновения или припадке безумства:
— Мне ясно, Рейдж.
Он неровно выдыхает: покорная отзывчивость оказывает на него свое влияние. По коже бегут мурашки, когда ее обдают горячим дыханием, через барьер: Рейдж примкнул к моей шее, все также ласково поглаживая «приличные» части тела. Он прижимает туда целомудренный поцелуй, прямо в место, где у меня, должно быть, пробивается пульс. Я вздрагиваю от одного только этого, придерживая свое растерявшееся тело с помощью ладоней, что упираются в твердый торс. И он проворачивает это вновь: мягко мостит губы, скрытые за балаклавой, идеальной линией, к челюсти, к уху, где хрипло шепчет:
— Закрой глаза и не открывай. Или я остановлюсь.
Я нервно впитываю приказ и исполняю его, догадываясь о том, что здесь одно из двух: либо он превратится в дракона, либо снимет маску — и то - и то нереально. Однако второе все же сбывается: материал шуршит, принуждая совершить кульбит моим органам. Но через секунду я напрочь утрачиваю способность к анализу, ведь его горячие губы ложатся на мою кожу без препятствий.
С влажным, увесистым поцелуев.
Без понятия, что в меня вселилось: я собой не руковожу. Потому что изо рта мигом сочится отчаянное придыхание и задыхание, тогда как пальцы впиваются в плечи более цепко. Рейдж сжимает мою талию чуть крепче и углубляет ласки: использует язык и зубы, вяжущим движением, и это становится моей личной погибелью. Хрупкий стон срывается без всякого предупреждения. Я бы не сумела предотвратить его. И я бы не сумела предотвратить крах сердца, когда Рейдж издал короткие, заведенные ругательства, под гнетом моего отклика:
— Черт, Ривер, такая чувствительная. Я ведь еще не начал.
В этом и беда, Рейдж. Ты еще не начал, а я уже чуть-ли не кончаю. Спасибо.
Одному дьяволу известно волшебен ли член, но губы волшебны точно.
Он лишь пробует, и я это ощущаю. Проверяет точки, которые бы вызвали у меня приток удовольствия. Ему не стоит утруждаться: от всего трепещу. Это, вероятно, ненормально. Или наоборот нормально. Не мне судить.
Рейдж обозначал, что спешка ни к чему, и я искренне счастлива, что он выбрал данную модель поведения. Аккуратно прокладывает себе дорогу к подбородку, влажно помечая, помаленьку притягивая к себе с каждым поцелуем, словно уговаривая: «Поддайся, со мной хорошо, только прекрасно». Сомнения не иссякают окончательно, но к ним ненароком присоединяется желание — оно помыкает разумом, выводя на передний план порывы нуждающейся души. Я бесцельно ведусь на все, что мужчина проворачивает, ничуть не борясь. Так мои руки рушатся на его шею, обвивают кольцом, после контакта с мочкой уха: он втянул ее в губы, легко покусывая и посасывая. Я перестаю верить, что это не сон. Я конкретно перестаю верить.
А он не тормозит: жадно глотает мои неразборчивые подавленные звуки и отдаляется на несколько миллиметров, чтобы подуть на влажную, пылающую кожу холодной струйкой из легких, благодаря чему я снова выдаю жалкий стон и тут же затыкаю рот ладонью, определив это позором. Вот только Рейдж мигом снимает мою руку и прикладывает ее к своим губам, целуя и натянуто уверяя:
— Я хочу тебя слышать, Рив. Никогда не стесняйся этого со мной. Чувствуешь себя безопасно?
Безопасно? Я чувствую все на свете, кроме безопасности, но не потому, что опасаюсь тебя, а потому, что опасаюсь своей податливости.
Его тон кое-как сохраняет размеренность: он словно сражается с собой, не позволяя темным ноткам одержать победу. И то, как он кошмарно напряжен подо мной, то, как порой поскрипывают его зубы, подбивают меня к ответному вопросу:
— Я... да. А Вы... Вы в порядке?
В горле образовалась пустыня, поэтому слоги не удаются сразу. Рейдж замолкает и кладет мою ладонь поверх своего громыхающего сердца — я серьезно чувствую пульсацию, отдающуюся в пальцы. Мы действительно даже не начали, но оба на взводе, за считанные минуты: как если бы в теле возникла бомба замедленного действия, тикая и предвещая взрыв. Мужчина мнется, держа щеку у моей щеки, и проговаривает с колебанием:
— Да, но я не совсем знаю что я делаю.
Он точно не девственник? Заявление сбивает с толку. Я хочу открыть глаза, посмотреть на него, понять что к чему, но не смею нарушить мгновение. Рейдж робко сглатывает и отчасти пугливо возвращает рот к моей коже, но на этот раз ведя поцелуи к плечу, оттягивая кофту. Очередной залп электричества. Без сожаления. Туда же рассыпаются шаткие признания:
— Ни разу не целовал женщин так, — толкует горячим шепотом, в перерывах между вдумчивыми касаниями, — Я имею в виду... да, я трахался много. Но я трахался. А вот этого, то, что я делаю сейчас... этого я не делал. Если и дотрагивался губами, то для синяков. Не так, как с тобой.
Где мой пульс? Меня не реанимирует дефибриллятор.
Я не знаю, почему меня так шокирует, что Рейдж не проявлял внимательность к партнершам, но это сродни кирпичу по затылку. Потому он и советовался с роботом в телефоне. Его ублажали. Рейдж не ублажал. Не запаривался. Я медленно провожу по сокращающемуся торсу, и мужчина прослеживает касания, застывая и, вероятно, адаптируясь. Полагаю, прежде капитан не миловал такие вещи, обрывал их и сводил все к непосредственному процессу. Так почему же со мной у него все не так?
— Вам плохо от происходящего? — выведываю максимально деликатным тоном.
Он мигом мотает головой, примыкая левой стороной лица к моему лицу при отрицании.
— Нет. Наоборот. Не хочу, чтобы это кончалось.
Рейдж опять шумит тканью, спуская маску, и тянет меня за щеку, побуждая распахнуть ресницы. Когда он встречается со мной взглядом, то молниеносно клянется: я не скрыла терзающего расстройства, не успела.
— Эй, я поцелую тебя еще сотни раз, я не перестал, — гладит большим пальцем, спешно моргая, выталкивая из себя возникшую заблудшесть, — У меня есть третье условие: последнее. Если согласишься на него, продолжу.
В какой Вселенной я должна уйти в отрицание? И то, как он чист в эту ломкую минуту между нами... я думаю, что мы оба лишаемся невинности, но в разных смыслах. Я не представляла, что Рейдж способен быть таким, однако он именно такой, и я бы не изменила что-либо, он прекрасен. Меня обвязали и повязали жгутами, это мощнейший переизбыток эмоций. Чутко дергаю подбородком и бормочу:
— Соглашусь. Скажите.
Опрометчиво с моей стороны давать утверждение заранее. Просто здесь дураку понятно: он не несет зла, не выкинет что-то, что бы причинило мне вред. Мужчина жует внутреннюю сторону щеки и играется с нашими пальцами: готов извиняться и оправдываться. Этот ранимый Рейдж — безоговорочно мой любимый Рейдж.
— Помнишь, как я надевал тебе на глаза маску, да? — я приоткрываю губы, смекая и попадая на распутье выбора, что Рейдж считывает, грустно тупясь в сторону, — Я попрошу тебя надеть ее сегодня и не снимать, пока не закончим. Это сложно и, наверное, страшно, но я обещаю, что не продвинусь без твоего разрешения, буду безоговорочно прислушиваться, ничем не обижу. Я просто... — болезненно прикрывает веки, — Прости, Рив, мне жаль, по-другому никак...
Да, ты ведь считаешь, что я пошлю тебя, когда ты такой беззащитный.
Запрещенный прием.
— Я надену маску, — несмело сообщаю, сжимая крепкую ладонь, — Но у меня тоже просьба есть. Это важно.
Вы знаете, ложиться в постель со знакомым незнакомцем — то еще приключение. Я рвалась быть изнасилованной, ну, не рвалась, а настраивала себя, и все же мне бы хотелось быть в курсе хотя бы одной детали. Тремор берет новый круг. Рейдж к себе не подпускает. Велика вероятность, что прогонит. Что все испоганю. Но попытки порой стоит совершать: особенно, когда к ним пришло время.
Капитан возвращает глаза и кивает, не зная, что именно одобряет.
— Да, конечно, говори.
Я кусаю губы и скованно приподнимаю плечи, собирая вопрос с максимальной трусостью.
— Я Вас не знаю. Мне бы... возраст. Пожалуйста.
Рейдж замирает, удаляясь на суетливое осмысление. Бегает по мне неуверенными зрачками. С кем сближусь — вот, что не дает покоя. Вдруг ему пятьдесят? Принимать в себя без пяти минут дедушку, пусть и отлично сохранившегося... я не сбегу, если узнаю, что это так. Уже убедилась, что лучший опыт, который бы я обрела — с Рейджем. Даже не с церковным мальчиком, что неадекватно. Я вот этому человеку себя вверяю. Тому, кто разбирается, хотя и не ведает одновременно.
Изумление настигает, когда капитан неожиданно обретает улыбку — по взгляду заметно. Откидывается к стене и выдвигает:
— Думаешь, что отдашься старику? — в тоне сквозят искорки озорства, что плавит сердце.
Я и такого Рейджа обожаю. На самом деле любого я люблю, кроме того, который со мной в баре прощается или унижает.
— Переживаю, — скромно произношу.
Он сметает наповал. Я не прикидываюсь: все, безвозвратно утонула.
— Мне двадцать семь, Ривер. На шесть лет старше. Такая разница успокаивает?
Простите, сколько?
Что угодно я помышляла, но не эту цифру. Опиралась на тридцать пять примерно. Ладно, было пару раз, когда выдвигала о молодости, но это были лишь надежды. Двадцать семь. Ему всего-то двадцать семь. Боже, как не запрыгать от счастья?!
На пике радости мой язык не слушается и ляпает дурость: кто бы сомневался...
— А важничаете так, будто полтинник.
Упс.
Однажды меня похоронят за эти выкидоны.
Рейдж пустеет в лице, не забавляясь дерзостью. Запаяйте мой гребаный рот, прошу, до добра он меня не доведет. Я рвусь молить о пощаде, а капитан хмыкает:
— Посмотрим, какая ты важная, когда кончаешь подо мной снова и снова, без перерыва на отдых.
Как только развязность покидает его грязный рот, он хватает мою талию и снимает со своих колен, шагая к шкафу. Совсем не скупится: выстреливает без промаха, добивает. Я ежусь, переминаясь на матрасе, и вскоре встречаюсь со знакомой вещью. Рейдж вроде бы злой — как мы выяснили, его в это состояние привести не составляет затрата энергии. Вроде бы встревоженный перед моей тревогой. Я терзаю зубами щеку и подтверждаю опять:
— Наденьте. Все... нормально.
Он выдыхает, возвращая терпеливость, и добивается:
— Ты уверена?
Нет.
— Да.
Он нехотя растягивает отверстие для глаз, создавая кольцо, и я сдвигаюсь по простыни, подставляя голову. Через считанные секунды зрение выключается. Темнота. Пожалуй, я поторопилась с согласием. Он возьмет мою девственность, а я слепа, ничегошеньки не контролирую. Да и как это отнести к уроку?
А к черту. Что тут поменять то...
Меня накрывает волнение. Рейдж наклоняется и внезапно целует в лоб долгим контактом, проводит по затылку и глухо произносит:
— Клянусь, Ривер, ты не станешь жалеть. Подожди пару минут. Я отвлеку тебя от этого бардака.
И его тепло исчезает. Доносятся шорохи.
О, отлично, он раздевается.
Я поперхнулась.
Не до гола ведь, да? Как тупо считать, что он трахнет, не сняв боксеры.
Можно мне, пожалуйста, двойную дозу снотворного? Я бы вырубилась и пропустила весь дурдом. Очнулась бы, а дело сделано...
Однако мое мнение переворачивается: Рейдж садится на колени, на пол, и тянет меня за бедра, в храбром настрое, абсолютно отличающемся от былого. Отныне я безусловно желаю запомнить каждое мгновение. Не ориентируюсь, но он того и не ждёт: примыкает губами к той стороне шеи, которую не ласкал, уверенными поцелуями, щекоча щеку своими волосами.
Я колочусь. Улетела и распласталась по земле — все вместе.
Он хрипит мне в кожу, используя зубы, обхватывая бедра покрепче: я принимаюсь ерзать из-за сверх-чувствительности, выпаливая хлипкое:
— Рейдж, это, это, Рейдж...
— Хорошо? — опаляет дыханием, звуча без сомнений, — Давай, расскажи мне, маленькая.
Мои ноги дрожат по обе стороны от его тела без одежды, и я не способна беспокоиться о том, свечу ли бельем, так как у меня не хватает на это ресурсов. Я едва удерживаю себя на руках, опираясь ими в кровать, заводя их за спину, и беспомощно отзываюсь:
— Мне хорошо.
Выпишите награду за ответ. Я выдала его исключительно потому, что обещала общаться.
Он довольно переползает губами к плечу, оттягивая худи, и медленно, но верно ведет руку по внутренней стороне бедра, вытаскивая из меня необдуманный тихий скулеж, какой-то просящий — я не угадаю, что он наметил, но я не против, я безмерно хочу, мне мало. Ему мало тоже. Он бесцельно бормочет, выписывая пальцем увесистые узоры, намного ближе к моим чувствительным зонам:
— Ты не знаешь, Рив, как долго я об этом мечтал, — в голосе нет похоти, есть только чистосердечное признание, раскатистое, — Целовать тебя, слышать все твои звуки. Мечтал услышать, как ты звучишь, моя робкая. И то, что я получаю, лучше фантазий. Намного лучше.
Я не знаю как это устроено: его речи подкидывают поленья в костер возбуждения. Меня никогда не шандарахало током в таком количестве вольт. Я никогда так не горела. Повязка лишь усугубляет мое бедное положение: ощущения обостряются, сводя с ума. То, что на мужчине нет маски, тоже вносит лепту. Он близко. Во всех значениях рядом. Я, черт возьми, не вынесу данного фейерверка. Этот рот не может сделать со мной что-то еще, он и без того отправил за пределы гравитации...
Я заблуждалась.
Рейдж опускает голову, пропадая на миллисекунду, прежде чем разместить губы ниже, покусывая те области, которые только что исследовал руками. Я ошарашено разеваю челюсть, всхлипывая, сотрясаясь унциями своего существа, и разбито заикаюсь:
— Что Вы... делаете?
Он придерживает меня за зад и без давления смещает пальцы к резинке нижнего белья, хрипя недалеко от центральной пульсации:
— Собираюсь снять с тебя эту ненужную вещь и целовать так, как следует.
Нет, стоп.
Я моментально отодвигаюсь на сантиметров десять. Трезвость ударяет в макушку. То, что он читал инструкции о разрядке... я считала, что он подключит пальцы, но не рот. Так ведь не поступают, так не целуют: я не хочу, чтобы он шел на это, ломая себя, дабы удовлетворить меня.
Рейдж прекращает: его озадаченность передается предельно ясно. И моя озадаченность также очевидна. Единственное, что он произносит, выпроваживая гравий из тона:
— Что не так, моя хорошая?
Слегка шершавые ладони, скорее всего в мозолях, совершают нерасторопные махинации по сведенным бедрам, утешая, хотя ему непонятно, почему утешать приходится. Я ощущаю себя безмозглой, толкуя внутренний хаос:
— Мужчинам это... мерзко. Я слышала некоторые обсуждения. И... там... естественно нет волос, вы не подумайте, но чуть-чуть, иногда, что-то почувствуете, а волосы для мужчин не менее отвратительны... и я...
Боже, какой ужас.
Я хочу отвесить себе пощечину.
Рейдж затихает. Его мимика оставлена лишь для него, как заведено им же. Я смыкаю зубы и вешаю нос, дыша невпопад: возбуждение до сих пор бурлит, но к нему присоседилась неловкость. Однако капитан потрясает. Глубоко выдыхает и спокойно проговаривает:
— Я пытаюсь найти логику в этом дерьме, но не нахожу, Ривер. Без понятия кто тебе это навязал, но он до смерти тупой, — Рейдж аккуратно, спрашивая, дотрагивается моей руки, и я шатко отвечаю взаимностью, напрягая органы слуха, дабы ничего не упустить, — Адекватным мужчинам не может быть мерзко целовать желанную женщину. На волосы мне плевать: хочешь — брейся, не хочешь — не брейся. Ни разу не придавал значение.
Семь лет: предположительно это время я верила в противоположное. С моих четырнадцати. Немного сложно принять иную точку зрения... Как если бы Вы знали, что единорогов нет, а потом Вам открыли, что они обитают на каких-то земных островах.
И, можем ли мы обсудить, что все недели до этого у нас с Рейджем было что-то вроде: «пихнул, пришла, поругались, поцеловались в щечки». А сейчас мы занимается таким. Перепрыгнули не на две ступени. На целый континент.
— Вы не врете? — шепчу беспредельно подкошено.
Его ответ элементарен:
— Позволь доказать.
Я лишь подчеркну вновь: это тот грозный капитан, который орал басом, и он сидит в моих ногах, выпрашивая прикоснуться. А здорово все поменялось, да?
Вместо слов, я застенчиво смещаю бедра к нему, в прежнее положение, и внимаю поощрение, от которого вращается мир.
— Это моя смелая девочка, вот так, — теплые губы мажут кожу и параллельно ворчат, — Но неугомонная. Постоянно прерывает.
Я тяжело сглатываю, так как он все же цепляет резинку белья и намекает приподнять зад — сделав это, я поистине хвалю себя за отвагу. Уязвимость — сидеть перед ним, наполовину обнаженной, и с тремором расставлять ноги, по чуть-чуть, полагаясь на крепкие руки, которые показывают, как верно. Я не дышу. И меня трусит. Тем не менее обреченный, бархатный голос смещает ракурс.
— Твою мать, Рив, — он тоже сглатывает, шумно, и нежно ставит мою ногу на свое плечо, — Тебе же во всем нужно быть идеальной, чтобы я рехнулся с концами.
Я стопорюсь на этом высказывании, а он стопорится не действии: подает голову вперед, подгоняет полу-лечь и, черт возьми, пристраивает рот к моему теплу, погружая язык к нервам. Тогда по комнате разносится то, что до сей поры было неизведанным пятном: затяжной, поглощенный мужской стон. И мой: громкий, плаксивый, ничем не сдержанный. Я хнычу, не осознавая, как это возможно: удовольствие такой мощи. Не осознавая, как возможно то, что капитану это до одержимости нравится: глубинные хрипы прорываются сквозь него, подавляя нас обоих, пуская по мне вибрацию.
Его обходительный рот сосредотачивается на моей пульсации, затевая ровный темп, разогревающий — натуральная пытка, ведь я уже шкворчу, как передержанное масло на сковородке. Цепляюсь за простыню до побелевших костяшек, откидывая затылок, почти мяукая:
— Рейдж, Рейдж, Господи, Рейдж...
Длинные пальцы впиваются в мои онемевшие бедра, фиксируя их в удобном положении. Он прислушивается к тому, какие маневры вызовут у меня ярчайшую реакцию, и потакает дюймам неистовых стонов, за которыми не слежу. Каждая мышца моего тела заполняется спазмами, в животе разворачивается не иначе чем пропасть — так болезненно-прекрасно, что я готова заплакать от перенапряжения.
Гортанное рычание, неподдельное наслаждение, которое он проживает после моих панических придыханий, закупоривают все мои сенсоры чувств, уничтожая или вознося — это не разобрать. Рейдж отрывается только на секунду, заменяя свой чертов рот подушечкой пальца, не разрешая взять передышку, и говорит тотально пьяно от эмоций:
— У меня не было любимой пищи, Ривер, только напиток, но это выигрывает все, даже гребаную мяту. Я бы целовал тебя круглые сутки, не поглощая ничего другого, и умер бы самым счастливым.
При ином раскладе я бы уделила внимание тому, что он использовал слово «счастливым» буквально второй раз за наше знакомство, но то, что он присасывается ко мне вновь, увеличивая скорость сладострастного языка, затрудняет способность к анализу.
Я отрицаю идею удовлетворять себя самостоятельно. Тот раз в душе нервно курит в сторонке по сравнению с мастерскими губами этого демона.
Рассуждала о тикающей бомбе внутри: дак вот датчик подсказывает о взрыве. Мои хныканья учащаются, смешиваясь с прямыми просьбами и мольбами, и я знаю, что вот-вот перейду черту, с последним учтивым жестом нежных губ, но вместо крика блаженства из меня рвется разочарованный скулеж — потому что он оттягивает рот и снимает мою ногу с плеча. Но, к счастью, мигом утешает, пронизывая гравийным, трескающимся тоном:
— Я закончу с тобой, не переживай: обещал хорошо позаботиться. Но ты мне нужна, Рив. Очень.
Я не ведаю что он вытворяет, однако не спорю: честно, реши капитан взять меня прямо сейчас, я бы не противилась, мне критически необходимо распутать этот клубок в животе, и неважно каким путем. Предплечья дрожат, как и все тело, я тотально никчемная, превратилась в жалкое создание. Рейдж, судя по звукам, стаскивает боксеры, а следом залазит на кровать, громоздко дыша, прежде чем подозвать к себе с помощью рук.
— Я не займусь с тобой сексом в эту минуту, просто усажу на себя, это будет также потрясающе, — чуть-ли не божится, попутно располагая меня над своей длиной, но не опуская, — Мы закончим вдвоем, вместе. Потом займемся следующим.
Я отчаянно гонюсь за потоком мыслей и тараторю, держась за голые плечи, которые примощены к стене. Впервые касаюсь тела Рейджа. Впервые. Сегодня все впервые.
— Вы... Вы сможете дважды? Я имею в виду...
— Ривер, я не кончал с того момента, как ты приехала, — спешно хрипит, блуждая ладонями по заду, — Я не удовлетворяю себя сам, за меня это делают в отведенных местах, так что, будь ты не против, я бы не отпустил тебя еще сутки.
Он не ходил в бордели с моего вступления в отряд? Это такое совпадение или...или что? Я пораскину об этом позже, в эту секунду он нужен мне также, как нужна ему я. Потому отзываюсь невнятным, покорным, и мужчина направляет меня за бедро, кажется прижимая член к животу. Я подстраиваюсь под указания и боязливо прижимаюсь своим теплом к его длине.
Глобально ошиблась по поводу размеров.
У меня инсульт от испуга.
Нет, не подумайте, это не фантастический змей в три метра, но это реально много, как в длину, так и в обхват. Интенсивность реальности зашкаливает. Особенно, когда Рейдж выпускает гортанный стон, судорожно прижимаясь губами к мочке моего уха, сжимая зад и мрачно шепча:
— Давай, расслабься, позволь мне довести нас обоих, маленькая.
Я плаксиво дергаю носом, как болванчик, и сбавляю сопротивление в бедрах. Когда он чувствует отзывчивость, то зарывается в моей шее лицом и двигает меня по своему члену, заставляя мою скользкую кожу кататься назад и вперед. Мои нервы стукаются об его головку, и мы оба содрогаемся, выпуская жалобное хныканье друг против друга. Наконец понимаю, каким образом он решил опустошить нас — разрушающим в щепки. Я о подобном и не догадывалась.
Он намеренно кружит моей самой чувствительной точкой по его самой чувствительной части, размазывая общую влагу. Рейдж очевидно сбивается в ощущениях, как и я, ведь их чрезмерное количество. Хлипко хрипит в мою кожу:
— Такая чертовски влажная, убиваешь меня, Рив. Такая совершенная.
Разве я просила расщеплять меня на атомы словами? Поверь, ты справляешься и без них.
Уверена, что он не контролирует ни одно предложение, покинувшее уста за последние полчаса. Распался в признаниях на высокопарных нотах и не обмозговывает последствия.
Я буду так ранена, если он снова испарится с радаров через пару дней.
Однако сейчас меня затягивает в непрекращающийся экстаз, и я не забочусь о чем-либо, кроме высвобождения, о котором мечтаю. Это мучительно и ахренительно: находиться так близко и так далеко от полноценного соединения. Мы фактически вырываем величину скопившейся боли, вращая бедрами навстречу друг другу.
Если это порождает такой фонтан эмоций, то велика вероятность, что я попросту отключусь при сексе с ним.
Рейдж прикусывает плечо и помещает туда звуки моего имени, после чего начинает толкать меня сильнее к себе, с напором, увеличивая давление, отчего мое самообладание иссякает. Я не выдержу даже минуты.
— Рейдж, — предупреждаю и примыкаю горячим поцелуем к его шее, ловя новое рычание, гораздо внушительнее, — Не могу, все, Рейдж...
Он кивает, вибрируя в центре груди, безрассудно ведя меня по тропе к погибели, но уговаривает:
— Пока нет. Потерпи, моя светлая. Потерпи немного.
Я мычу, не понимая как он смеет запрещать, если моя катушка уже вьется. Хнычу более горько, впиваюсь угождающими поцелуями в мужскую шею, страдая от того, как он превратил скорость нашего трения в бешеную. И в тот миг, когда я больше не сражаюсь за то, чтобы быть послушной, Рейдж приказно разрешает:
— Хорошо, умница. Теперь закончи со мной, — яро умоляет, окунаясь в мелкую дрожь, — Будь моей хорошей девочкой, Рив.
Это все, о чем я грезила. Разрядка загибает пальцы ног, вынуждает прогнуться в спине и заколотиться, как под препаратами, в то время как капитан не снижает темп, щелкая моими бедрами и взрываясь тоже. Мы оба скулим и дергаемся, не уступая друг другу в степени шока, а наши оргазмы смешиваются между собой, на его прессе, создавая громадный беспорядок.
Я не сомневаюсь, что не услышу чего-то более ошеломительного, чем то, как он распадается подо мной и из-за меня. Его зубы метят меня, как свою, без отчета, в диком собственническом инстинкте, но я слишком изнурена для раздумий о том, что завтра буду в синяках.
Он хватается за мою талию, как за спасательный круг и, не мешая тому, создает мне опору. Я скребу торс, царапаю кожу, что вытряхивает из него разум до талого. Мы бьемся в агонии и контрасте, выпаливая гул удовлетворения, эйфории и облегчения. И то, как он безудержно повторяем мое имя, то, как я отвечаю взаимностью, воспринимается чем-то сюрреалистическим.
Неизвестно, сколько времени прошло перед тем, как мы хоть немного восстановились. Так или иначе я определенно хромая до лишения невинности: мои ноги не простоят, отныне я не умею ими пользоваться. Рейдж выдыхает, заземляя на моих щеках ленивый поцелуй, и поглаживает бедра с трепетом, расцепляя хватку — только сейчас я чувствую жжение от того, как сильно он сжимал плоть. Его влажный от испарины лоб прислоняться к моей челюсти, а я запускаю пальцы в шелковистые волосы, внимая усталый, шутливый тон:
— Без понятия, какую хрень ты со мной сотворила, но я не думаю, что справлюсь без этого в будущем.
Это распинывает сердце в миллионный раз, словно он воспринимает мой главный орган футбольным мячом. Но пусть делает это, я только «за», если Рейдж не уйдет. Продам душу преисподнее ада: да кому угодно продам, только бы наша связь не прекратилась. Лащусь об спортивный торс, как котенок, реабилитируя пульс, и бормочу такое же:
— Да. Идентично.
Он жмет меня с заботой еще какое-то время, перебирая локоны на затылке, а позже тихо произносит то, к чему все изначально стремилось.
— Что ж... теперь я собираюсь показать тебе большее, если ты готова.