Глава 24
Я не плакала: сжалась, заткнулась и умирала внутри, сама с собой. Парни подлетели через полминуты после ухода Рейджа. Я рассказала им, что меня отстранили от службы. Они запротестовали. Рик порывался пойти и встряхнуть капитана, поговорить — я взяла его за предплечье и помотала головой. Неважно что он скажет, ничего уже не изменить. Мужчина принял решение, и, по правде, все давно к этому шло. Сколько раз грозился, что вышвырнет? Все-таки этот миг настал. Есть то, от чего не убежишь.
Кастор и Джастин обнимали. Пытались уговорить меня выпить еще, но я так плотно сомкнула губы, что даже не ответила на их заботу, не говоря уже о том, чтобы сделать глоток. Я попросту знала, что если разожму зубы, то разрыдаюсь и рыдать не прекращу. А проявлять себя так — стыдно.
Я ни разу не испытывала такое обилие горя. Меня буквально тошнило. Голова гудела, кости ныли, а там, в сердцевине груди, все переплелось до перекрытия кислорода. Рейдж разорвал меня в клочья, как бойцовская собака: раскидал куски сердца по округе, оставил истекать кровью. Я окончательно умерла.
Перед глазами крутились наши моменты. Недавняя близость. Поцелуи через маску. Касания трепетные. Тихие слова. Нежность. И он предал это. Предал меня. Предал потому, что не справился с самим собой, предпочел сбежать — а если ты кому-то нужен по-настоящему, то он ни за что от тебя не откажется. Значит, я действительно никогда не была необходима ему. Время от времени, когда хреново — да, прикольно, что я оказывалась под боком. Но на постоянной основе — ни за что.
Рейдж предал.
Рейдж меня предал.
Он от меня избавился.
Я кое-как ухватывалась за остатки самоконтроля, но это мерзкое осознание душило и потрошило. Я видела сплошную несправедливость. Видела то, чего не заслужила за свою доброту. Я не понимала и не пойму что со мной не так. Почему я? В чем моя вина? За что?
Я же была теплой. Я ему душу отдала. Я его утешала. Ласкала. Грела. Лелеяла, гладила, холила, жалела, сочувствовала, поддерживала, выслушивала, принимала, понимала — я делала все, выжимала до капли. Тогда почему сейчас он лишил меня сердца? Почему он его вырвал? Я даже не просила мое сердце беречь. Я просила его не топтать. Не нужно было его латать, залечивать былые раны. Хотя бы бить не насмерть. Все, о чем я умоляла — не убивать. И он убил.
Так забавно, что мужчина ломает меня, оправдывая все своей травмой. Будто моя боль ничего не значит. Будто не значу я. Словно единственное, что имеет вес — его проблемы. Я — антураж, скрашивание тяжелых ночей.
Я намотала сопли на кулак, взяла себя в руки и поклялась, что вынесу все достойно. Приехала на базу и села собирать вещи. Парни не спали. Наблюдали за мной, пока Джастин вдруг не зарычал:
— К черту. Я с ним поговорю.
Он встал с кровати, Рик спрыгнул со своей. Старался его образумить, тогда как лисенок не старался вообще. Но Джастин был непреклонен: вышел с матами из комнаты.
Я продолжила поковать шмотки, не веря ни во что.
— Ривер, — пробормотал Кастор, складывая предплечья на расставленные колени, — Ты знаешь... может оно и к лучшему. Может тебя тут ждало бы что-то ужасное, а так ты этого не переживешь. Война... война разрушает в любом случае.
Я кивнула, все еще заткнувшись. Мне было не до философии, ведь тут все очевидно: вылетаю, так как один мужик больной с башкой не дружит. Сам загублен и меня погубил — по прихоти. Для него люди — игрушки. А я изначально была неугодной.
Джастин вернулся более злым. У него не получилось.
— Приказал выключить защитника. Сказал, что ему лучше знать. И чтобы я успокоился или ему придется за меня взяться.
Эти элементарные слова стали для парня шоком: Рейдж ведь с ними всегда был снисходителен, добр. Никакой дедовщины. А тут из союзника превратился в командира. Я что похуже регулярно терпела. Это вырвалось самостоятельно, тихо:
— Вот и представь, как он меня душит у стены, говоря о том, что я уважения ничьего не заслужила: в том числе вашего. Что жалкая. Над обрывом подвешивает и угрожает убить. Я в этом жила.
Они опешили, так как не были посвящены в истину. Рик свел брови и сжал кулаки, прохрипев:
— Зачем ты в себе носила? С нами бы делилась. Вместе легче, Ривер. Мы тебе друзья.
— Вам с ним работать долго, — сдавленно ответила, застегивая молнию портфеля, — Я не знаю, зачем говорю сейчас. Плохо поступаю. Простите.
Джастин прошипел:
— У нас только на заданиях война, а у тебя она и на базе, ежедневно.
— Я не хотела быть проблемой, — мой голос снова задрожал, отчего встала, поспешив уйти в душ, — Я хотела быть полезной для всех. Я старалась.
Под потоками воды обошлось без слез, как и пообещала. В комнате застыла от смущения. Джастин и Кастор расстелили по полу диван, который всегда был собран. Валялись там и вскинули брови синхронно:
— Давай, вместе спим. В тесноте да не в обиде.
Это было странно. Для кого-то — аморально и неправильно. Но я завалилась между двух мужских тел и поняла, почему Рик не приглашен — тут едва места на троих хватало. Они обняли меня с двух сторон, поверх одеяла. Покрепче. Лисенок сложил голову на влажную макушку. Джастин приложил щеку к плечу. Я задрожала, работая над подкатывающей истерикой — вполне успешно. К тому же мальчики утешали:
— Пф, будто конец света. Видеться будем. В отпуск, как минимум. Два раза в год, — приласкал лис.
— Переписываться и созваниваться хоть по сто раз на дню, — хмыкнул Джастин.
— О, я не слезу с трубки. И только попробуй не ответить, Ривер, — согласился Кастор.
Свет горел только в ванной. Темнота, за исключением желтой полосы недалеко от ног. Тепло, да такой мощи, что глушит заморозки в душе. Я даже попробовала пошутить, хотя у меня с этим не складывается.
— Зато ты сможешь ходить по комнате голым, как раньше.
Джастин ухмыльнулся, сощурившись:
— Признай, что я впечатлили тебя в первую встречу. Хотя бы соблазнил, а?
Эти воспоминания... я их не ценила. А они ведь бесценные. Кастор закатил глаза, цокнув в знак комментария.
— Я чуть не сдохла, — прошептала честно, — Не появляйся в таком наряде при знакомстве с новой девушкой отряда.
Рыжий отвел голову, собирая пазл. Джастин затупил.
— Женщина нужна для задания. На мое место другую возьмут.
Короткостриженный мигом выдал с обидой:
— Клянусь, мы ее как тебя не примем. Мне плевать, что это эгоистично. Да, нормально относиться будем. Но она не войдет в нашу семью. Ты наша семья.
У меня замер пульс, а глаза налились болью.
— Так не работает, — подтвердил Кастор, — В семье не меняется родня. Так что какой бы не была та барышня — автоматом чужая.
Я мотнула носом в переизбытке чувств, потянула их руки поближе к себе и зажмурилась, желая и не желая заснуть одновременно. Пропустить последние мгновения с ними — тяжело. Но и находиться в раздирающей реальности невыносимо. Так что я выбрала сон, о чем успею пожалеть через сутки, когда расстанусь со своей семьей на долгие месяцы.
Почему уезжать от мамы и папы было безразлично, а уезжать от этих троих — как проглотить яд? Потому что родители меня не любили и не любят. Я раньше не понимала, что такое любовь в натуральном ее проявлении. Кастор, Джастин и Рик дали познать.
Сейчас утро. Я проснулась вместе с мальчиками, но отвергла предложение позавтракать — кусок в горло не полезет, да и пересекаться с Рейджем нет ни единого порыва. Мне важно привести себя в норму и дойти до полковника через пару часов: сдать пропуск, договориться о транспорте. Поэтому снова смыкаю челюсть, дабы не завыть, и обнимаю себя руками. Думаю о матери: как отреагирует. К гадалке не ходи: меня разнесут в пух и прах. Впереди выматывающая дорога до Аппеля, нотации родителей и трудоустройство в обычную армию. Снова приспосабливаться к незнакомому. Там все бессмысленное будет. Глупое. Разгребать бумаги или чистить территорию — куда возьмут, что прикажут. Без Джастина, Кастора и Рика. Сплошные Тристаны — ублюдки, бестолочи. Зачем в целом жить, если жизнь такая предстоит? Еще и замужество соорудят быстренько. Хотя, я ведь помышляла об этом, планировала сама. Так нужно. Так верно. Вернусь к безликому существованию. Всяко лучше, чем получать краски боли от Рейджа. Да?
И мой кислород кончается в пятитысячный раз, когда Кастор залетает в комнату и отстукивает в пороге:
— Ривер, тебя О'Коннор срочно зовет. Поторопись. Капитан с ним поговорил уже по поводу выгона. Полковник не согласился, тебя не отстранят, насколько я понял, но могу ошибиться, а Рейдж... я его таким не видел, он рвет и мечет, в гневе, ты ему не попадайся, он дьявол сейчас, это ужас, чуть не подрался в администрации, прямо с О'Коннором, налетел, его оттаскивали, он в ярости от отказа, либо от чего-то еще.
Я не верю собственным ушам. Кажется, что лис набрался хитрости и навесил на них лапшу. Тем не менее вылетаю в гражданской одежде из общежития: действительно несусь быстрым шагом, поражаясь ритму сердца, которое долбит, как в цехе по производству монет. Рейдж собирался избить полковника? Меня не выпрут? Что там произошло? Капитан спятил? Что происходит?
Меня колотит мелкой дробью. Я в полнейшем беспорядке, и капли дождя ничем не помогают. Это сюрреализм, из мира фантастики, такого быть не может, Кастор лжет. Однако, попадая в кабинет О'Коннора, информация перестает быть похожей на дурацкую выдумку. Бровь полковника припухла от удара, кровоточит.
Рейдж реально это сотворил? Сотворил это со своим руководством?
— Садись и слушай меня, — чеканит мужчина, стоя у стола, прикладывая пакет льда к красной щеке.
Я припечатываюсь к стулу, как самая послушная военная собака, и путаюсь в чувствах. Всего чрезмерно много. Поток хаоса лишает здравомыслия.
— У тебя завтра миссия. Та, для которой тебя взяли. И кое-кто этим очень недоволен, — рычит, а моей челюсти падать ниже уже некуда, — Отброс неблагодарный, лучше бы его папаша не трахался без гандона.
Стоп, стоп, стоп.
Миссия завтра?! Моя миссия? Я испугано хлопаю ресницами, теперь не пытаясь готовиться к новому шоку — я его не переживу. А полковник отрезает слова стремительно, не позволяя освоиться.
— Вот и скажи мне, Ривер. Ты тоже проблемы создашь?! — он действительно басит, забивая меня в угол громкостью тона, — Может это ты послала уебка кулаками махать?! Отвечай, твою мать!
— Никак нет, нет, я не посылала, я не создам проблемы, — тревожно отзываюсь, держась за сидушку деревянного стула, — Я готова исполнять все Ваши приказы, беспрекословно, клянусь.
Что происходит? Господи, что все это такое? Меня тошнит, я не пробую анализировать, меня вырвет. О'Коннор опирается свободной рукой, без пакета льда, на стол, продолжая давить и положением, и голосом.
— Значит внимай внимательно: если ты выкинешь какие-то выкрутасы, Акоста, я тебя всего лишу, — это покрывает колючими мурашками страха, — Ты не устроишься ни на одну работу. Тебя не возьмут в армию даже ямы копать. Тебя никуда не возьмут: будь то кассирша в забегаловке. Станешь дезертиром, укажут, что ты сбежала со службы, тебя поставят под трибунал и впаяют срок — и все это сделаю не я, Ривер, а правительство, потому что операцию разрабатывали гребаный год и от ее успеха зависят жизни гражданских людей. Тысячи мирных пойдут под откос, если ты вякнешь что-то против. Уяснила?!
Я застываю, ощущая пинок под дых с размаха. Что он несет? Что, черт возьми, ждёт меня на задании? Почему это настолько глобально? Почему на операции по указу президента участвую я? Это невозможно. Я не предполагала такой важности. Мне... страшно? Мне страшно.
— Ривер Акоста, я задал тебе вопрос, — цедит сквозь зубы.
— Я выполню задание, — повторяю через тремор, — Вы можете на меня положиться. Я все уяснила, Сэр.
Он делает глубокий выдох и стукает пачку льда об стол в неком изнеможении — я вздрагиваю от этого резкого звука. Мужчина прикрывает глаза, кивает и бормочет:
— И последнее, Ривер. Если ты хочешь, чтобы твой капитан сохранил свое положение, если ты не хочешь, чтобы его вышвырнули с позором — выполни все отлично. Тогда его я прощу за вспыльчивость, а тебя награжу и поговорю с вышестоящими — наградят, дадут достойную должность, которая тебе не по годам. Сделаешь свою карьеру. Ясно?
У меня складывается впечатление, что мной манипулируют всеми возможными и невозможными способами. Я не понимаю что должна такого услышать, чтобы отказаться исполнять свой долг перед страной. Признаться честно, я ни хрена не понимаю в целом. Соглашаюсь в третий раз, и полковник командует:
— Иди в оперативный центр. Собрание через пять минут начнется. Не подведи нас всех.
Я выхожу на пустующую улицу и первым делом склоняюсь над урной, выблевывая вчерашние коктейли, держась за живот — перенапряжение гложет. В висках образовывается мигрень. Вытираю рот тыльной стороной дрожащей ладони и судорожно глотаю потоки промозглого ветра, который жалит пылающие щеки. Все, как в тумане. Хочется накрыться одеялом и спрятаться, но вынуждена торопиться в здание, где меня, наверняка, ждут. Холл, обычно прохладный, кажется, на удивление, душным. В коридоре приоткрыта одна дверь — там разносятся разные интонации. Я заправляю волосы за уши и боюсь шагать — потому что уверена о неминуемой точки невозврата. Будто мне уготовлена пуля в лоб, а я не уворачиваюсь.
Но мне не дали право выбирать. Меня поставили перед фактом: либо выполняешь, либо твоя жизнь, как и жизни других, разрушена.
Я протираю лицо и направляюсь в комнату: зажатая, скованная тисками обстоятельств. Встречает Ханс: он стоит у белой доски и ухмыляется при моем появлении. Парты забиты. Тут наш отряд и отряд лысых: я пока никого не рассматриваю, ведь вынуждена получать тираду несвязных высказываний.
— Ждем нашу птичку. Какие оправдания? Крылышки чистила?
Майор говорит с лукавым оскалом, заставляя меня превратиться в студень перед толпой сидящих. Я прочищаю сухое горло и почти хриплю:
— Была у полковника. Мне объясняли важность операции.
Он хмыкает, поправляя манжеты военной однотонной формы цвета хаки. Я так стараюсь стоять твердо, но колени трусятся. Надвигается что-то не адекватное — и оно сожрет с кишками.
— Садись на... подоконник. Тут у нас места нет для тебя, надо было раньше приходить.
Я впадаю в замешательство и чувствую себя лишней. Он словно обозначил, что я чем-то отделена от всех. Чем-то отличаюсь. Менее значима. Вроде бы ничего такого в его приказе, однако я чувствую в этом подоплеку. Тем не менее дергаю подбородком и миную расстояние до окна, приземляясь на невысокую, широкую поверхность. Лысые хохочут. У меня потеют руки. Все это нелепо. Неловко. Несуразно.
Все это крайне плохо.
Я поворачиваю голову к присутствующим и моментально жалею, что решилась. Рейдж сидит на последнем ряду, вместе с Риком, и то, как он напряжен... я не видела прежде чего-либо схожего. Он вот-вот сорвется и изобьет Ханса, вернется к О'Коннору и доделает начатое: трясет коленом безутешно, дышит наперебой, пусть и беззвучно. На меня не смотрит, пялится в стол. Рик тоже глаза отвел: в стену. Его что-то убивает.
Я.. я не понимаю. Я хочу уйти.
— Итак, — торжественно выступает Ханс, — Как вы уже догадываетесь, в миссии участвуют два отряда: Капитана Снида и капитана Рейджа.
Я озираюсь на незнакомого новоприбывшего мужчину, замену Синча: здоровый, плотный и взбитый, лет сорока, со шрамом на лбу и короткой стрижкой. Волосы темные, а глаза целеустремленные. Его пригласили сюда, он не из парней прежнего наставника. Выглядит как тот, кто вступит в атаку незамедлительно. Мне от него тревожно. Чрезмерно решительный.
— Это задание разрабатывалось год. Десятки отделов трудились над реализацией, — часть предисловий нагоняет больше тремора, я нуждаюсь в сути, — Если мы справимся с этим, планируемые теракты не случатся.
Теракты?
«Смертник... вагон метро. И бах... нет Дины. Нет меня. Восемь с половиной лет».
Так рассказывал Рик.
— Весь год разведка искала этого человека, — он достает из большого конверта размытое фото мужчины и крепит его на доску, — Шахи Локаб. Он — главный организатор. Высшее звено цепочки террористов. От него все идет. Проповедует верессеканкам о благе превращаться в взрыв-пакеты, таскать бомбы за пазухами, убивать нас, людей нормальной религии.
— Вы работали год и ни разу не сфотографировали его нормально? — сурово произносит Снид, — Как мы поймем, что убиваем именно его? Они все похожи.
Я гляжу на изображение урода, который загубил невинные души. Кривое, как-то сверху, издали. Вокруг него пустыня, на голове намотан красный платок.
— Нам нельзя его убивать, — вдалбливает Ханс, — Его будут допрашивать, а потом представят перед судом — чтобы общество видело, что выродка поймали. Он практически не выходит из дома, а дом скрыт за каменным забором. Единственное, что смогли запечатлеть — его выход на террасу. Фото со спутника. Над ним батрачили, не покладая рук и мозгов. Это точно он.
А дальше... дальше разбросанная мозаика складывается. И я понимаю, что моя жизнь разделилась на «до» и «после». Я понимаю, к чему все это было. Понимаю то, чего не стоило понимать. Чего понимать не хотела. О чем не думала. Я бы ни за что о таком не подумала.
— Ривер Акосту подвезут к воротам и высадят. Ты позвонишь в звонок шесть коротких раз. Локаб заказывает себе проституток раз в месяц, это их оповещение о прибытии. Мы бы опросили хоть одну, но он перерезает им горло, когда кончает — за это платит уйму денег борделям. Допрашивать сутенеров было опасно: они могли предупредить Локаба, им не хочется терять столько прибыли. Так что и девочку-шлюху мы взять не можем. Поэтому это будешь ты. Зайдешь в его покои, тебя проведут. Будешь тянуть время, ублажать его, трахаться с ним, стонать громко, чтобы заглушить любую возню снаружи — как можно дольше. А вы зайдете в дом и убьете всех по-тихому. Найдете сейфы, заберете информацию, каждый лист, нам нужно все. У вас будет минут двадцать, пока он не зарезал нашу птичку. Дальше входите и оперативно пакуете его. Сделать это сразу нельзя: он себя убьет, если что-то заподозрит. Ты, Ривер, одна с ним не справишься — он весит больше ста кило, не завалишь, стрелять в конечности запрещено, не дай бог истечет кровью, сдохнет. И не противься если что: драть он тебя без резинки будет. Верессеканцы грехом считают презервативы. Так что зубы сожми, улыбку натяни и принимай член. Все запомнила?
Звон. Одинокий звон.
Я не живу. Я неживая.
В черепной коробке разражается атомный взрыв.
Это так больно. Так кошмарно больно. Так страшно. Мне впервые настолько страшно.
Скрежет. Ржавчина. Коррозия под кожей. Она расползается по клеткам.
Завядшие цветы. Любовь к чему-либо засыхает. Как бутоны под палящим солнцем.
Изморозь. Вокруг сплошная изморозь.
Прогулка по снегу в минус сорок. Голые ступни. Кожа в ранах. Острые льдинки режут расстояние между пальцами.
Я обнимаю себя двумя трясущимися руками. Все онемело. Мое тело — будто отныне не мое тело. Его отдали в чужие, мерзкие руки. Меня не предупреждали. Меня ни о чем таком не уведомляли.
Противозачаточные, которые принуждали глотать.
Запугивания от полковника.
Вчерашние загадочные высказывания Рейджа. Он догадывался.
Его попытка избить О'Коннора. Он не хочет для меня такого исхода.
Курсантка из кадетки. Потому что военная девушка, профессионал из достойного места, не согласится на данную роль. А меня можно. Я никто.
Усмешки Синча. Все капитаны предполагали, почему я здесь.
Отношение полковника. Его поручение готовить еду на всю базу. Он всегда воспринимал меня куклой, подстилкой, он не видел меня солдатом. Он взял меня для того, чтобы я развела ноги перед террористом.
Я для них не человек. Оболочка. Тело для пользования. Безвольное тело. Нет души. У меня нет души.
Раньше задавалась вопросами. А теперь знаю: ни на что не гожусь. Мне не давали шанса проявить себя в чем-то нормальном. Такие, как я — мы вспомогательные детали, а не основные шестерни. На что я надеялась. Зачем я надеялась.
— Ну, значит запомнила. Продолжаем...
— Стойте, — потеряно отстукиваю слоги, и все внимание сосредотачивается на мне, — Я... я не могу это сделать...
Ханс вздымает брови надменным жестом. У меня трясется язык. Поджилки. Так холодно. Замерзаю.
— Ты мне о гордости затирать смеешь?! Ахренела?! Ляжешь, как миленькая, ничего с тобой не случится. Или всю операцию нам сломаешь, а?!
Я часто моргаю, мелко колотясь, тихо дыша рывками. Холодно. Мне холодно. Заправляю волосы, туплюсь в пол и шепчу:
— Дело... не... в... гордости...
Я не умею ублажать. Я не умею. Я не знаю. Я не умею. У меня сейчас паническая атака начнется. Нет. Она уже началась. Просто внутренняя. Я не понимаю как это делается. Я не занималась сексом. Я не понимаю. Я не умею.
— А в чем? В брезгливости? — нахлестывает с гневом, пренебрежением, — Мне с тобой надо мусолить эту тему дальше? Заткни гребаную пасть, исполняй приказ.
Я мотаю головой, пытаясь не разрыдаться, и истошно роняю под всеобщим гнетом, ведь лысые хрюкают и улюлюкают от моего разбитого состояния. Им весело. Им... им весело от моего горя.
— Я не могу исполнить Ваш приказ... потому что я не знаю как его исполнять. Я не подхожу. Я... я совсем не подхожу.
Ханс скрещивает руки на груди и склоняет голову, щурясь. Краем зрения я замечаю реакцию Рейджа: он шокировано поднял на меня взгляд и замер, ведь до него, наконец-то, доходит. До него все-же доходит.
— Что значит ты не знаешь как его исполнять? — выплевывает.
Это позор. Выкладывать правду перед тридцатью мужчинами — стыд. Но они требуют. Мужчины требуют бесконечно. Я им не противостою в этот миг. Потому жалко выговариваю, болезненно:
— Я не знаю как его исполнять, потому что я не умею ублажать мужчин. Я не умею, потому что ни разу этого не делала. Я... я ни с кем не спала. Никогда.
Это погружает всех в паузу тишины. Рейдж носится по моей зажатой фигуре переполненными глазами. Мои мышцы трепещут от того, как закаменели. Я буквально похожа на самого испуганного зайца из всех испуганных зайцев мира. Ханс ударяет хлыстом:
— Врать удумала?! Тебе двадцать один год, лицо смазливое, сиськи и жопа на месте. Не трахали тебя?! Кому ты брешешь?!
— Я не вру, — вытаскиваю скачущие буквы, — Я не вру. Меня никто не трогал. Я занималась учебой в кадетке. Я проводила время за учебниками. Я не вру.
— И что ты нам предлагаешь?! — орет, истязая, — Ты должна зайти к Локабу опытной. Он не будет бревном заниматься, которое не в состоянии член отсосать! — я всхлипываю и склоняю голову, колотясь, ломаясь, а следом впадая в ужас похлеще, — Со мной идешь, проблему твою решать буду, всему научу, дуру бестолковую. Я из-за тебя, твари невинной, награды не потеряю.
Я судорожно расширяю глаза и отползаю по подоконнику к окну, когда он надвигается и пытается схватить меня за талию, матеря и проклиная. Но не успевает совершить намеченное, ведь позади него мигом появляется Рейдж. Дергает за плечо жестоко, отталкивает и хватает меня за запястье, стаскивая на пол, выводя быстрыми шагами из кабинета, утягивая прочь. Я горю и запинаюсь, слыша вдогонку ехидные слова Ханса:
— Ты принесешь мне доказательства, Рейдж. Натягивай сам, мне не сдалась эта сучка. Но доказательства должны быть.
Спина капитана: это все, что я вижу. Его широкая спина. Его хват на моей руке. Он идет слишком быстро, и я начинаю заикаться вслух, когда мы попадаем на улицу и спешим по направлению к его дому. Он минует расстояние со скоростью метеора, протаскивая меня за собой, не отвлекаясь на хлипкие звуки. Открывает дверь рывком, предварительно жестко провернув ключ, и, не стопорясь в пороге, идет к кровати. Я издаю скулеж, абсолютно нечленораздельную безысходность, когда мужчина сдирает одеяло и швыряет меня на белую простынь, прямо в берцах. Морщусь. Задыхаюсь. Все понимаю. И все принимаю. Я с ним даже бороться не смогу, он все равно меня возьмет, я не выиграю схватку с двухметровой грудой мышц. Рейдж встает на колени между моих распластанных ног и берется за ремень, продетый в черные тактические брюки. Я держу себя на шатающемся локте, а вторую ладонь прикладываю ко рту, дабы не завыть от страха и отчаяния. Это происходит. Вот так. Это вот так происходит. Я сейчас умру. Я молюсь потерять сознание от стресса. Я не хочу это проживать. И из недр горла сочится хныканье, ведь капитан приспускает штаны. Его брови сведены, плечи ходуном от агрессии, а меня сковывает оцепенение — мужчина достает нож из крепления на штанине. Я выпадаю за очередной слой стратосферы, разрываюсь, паникую и горько молю сломанным голосом:
— Н...нет, не... надо, не надо!
Но он приспускает резинку боксеров на пару миллиметров и неожиданно режет свою кожу бедра, без заминок. Алая жидкость бежит струйкой к ткани, и капитан пачкает в ней перчатку, после чего прикладывает пальцы к простыне, около моего зада. Я разеваю рот, сотрясаясь: Рейдж склоняется и нависает надо мной, обхватывая лицо рукой, и шипит, глаза в глаза, тотально разъяренно:
— Я просил тебя свалить с базы, Ривер. Я тебя просил. Но ты не слушала. Вот, к чему это привело. Какого нахрен черта ты молчала о своей гребаной девственности, когда я спрашивал тебя про секс десятки раз?! — он близко, между моих расставленных ног, прижимает к матрасу, пока сердце выпрыгивает наружу, — Если бы я знал, что тебя не трахали, то предупредил бы о своих догадках. Но ты, твою мать, повесила ебаный замок на рот.
Он глядит в мои глаза, что застелены слезами испуга, ругается матом и дергается назад, вставая с постели. Снова матерится. И снова. Застегивает ремень, стоя ко мне спиной, и морщится, готовый швырять мебель.
Меня не изнасилуют?
Сегодня не изнасилуют.
Я мельтешу, подтягиваясь в сидячее положение. Свожу колени. Пялюсь на бордовое пятно. В мозге каша. В груди бешеное беспокойство. Цепляюсь за рациональность, за толику просветления — тщетно. Потому что рационального нет. И везде тьма. Завтра мне нужно лечь под террориста. Уже завтра.
«Дина. Бах. Разрушились судьбы. Нет меня. Восемь с половиной лет».
Я могла бы отказаться. Послать все и всех. Сбежать тайком. Сменить документы. Я не знаю — сделать что-то, чтобы не участвовать. Но операция не состоится. И сколько таких Дин погибнет? Сколько погибнет таких Риков от того, что нет Дин?
В кадетке нам приводили этическую дилемму двух вагонеток. Перед тобой два пути из рельс. Вагонетка едет сама по одному направлению — там лежат четверо привязанных человек. Но ты можешь переключить рычаг, и вагонетка поедет по второй дороге, к которой привязан только один человек. У тебя есть выбор: вмешаться или закрыть глаза, ничего не предприняв, ведь вагонетку запустил не ты. В любом случае кто-то пострадает. В любом случае ты будешь себя корить: либо за то, что позволил четверым умереть, либо за то, что счел жизни четверых дороже, чем жизнь одного.
И сейчас вагонетка несется на толпу. Я могу переключить рычаг, чтобы сохранить много судеб, но придется положить свою. Чтобы Дины не умерли. Чтобы Рики не страдали. Чтобы у всех все было хорошо.
Как грустно получается. В мой первый день на базе «Эйприл» я подумала: «Хоть что, но лечь в кровать с кем-то — ни за что». И мою установку перевернули за считанные минуты. Мои принципы стерлись. Меня саму перевернули и стерли.
Что такое моя честь против жизней мирного населения? Как я могу выбрать не себя?
Я же просто инструмент. Я с рождения была таковой. Что поменялось? Это можно вытерпеть. Я справлюсь. Но после этого я не хочу существовать. Мне было бы лучше, если бы отряд не успел. Локаб перережет горло. Мне не нужно мое горло, если предварительно в него совали грязную плоть. Мне ничего из этого не нужно. Я не хочу. Я не хочу. Я хочу домой. Я домой хочу.
Рейдж сидит на стуле, повернут ко мне, повесил голову. Смотрит на наручные тактические часы. Отсчитывает время, словно это помогает ему держаться на плаву. Отнесет простынь, продемонстрирует всем эту ложь.
Здесь тихо и громко одновременно. Я реву навзрыд без звуков. Лицо опухло от истерики. Рейдж зубами скрипит. Грузное молчание. Момент осмысления ситуации — бесперспективный поиск обхода. Ничего не предпринять. И я не изменю решение. Но есть одно глобальное «но».
Я все еще не представляю, как не подставиться. Локаб заказывает проституток. Они умелые. Он вычислит меня влегкую. Я не имею права на ошибку.
Как мне себя вести?
Как мне все это проворачивать? Как мне впустить в себя член, не проявив боли в мимике? Как правильно трогать, чтобы утянуть Локаба в экстаз? Чтобы он не отвлекся на возможный шум в доме?
И я нахожу лишь один выход. Лишь один ответ. То, чего я десять минут назад страшилась, а теперь сама собираюсь предложить. Но лучше с ним, чем с кем-либо другим. Да, он груб будет. Да, неаккуратен. Но я хотя бы чему-то научусь. Не с Хансом. Не с лысым отрядом. Из всех, кто есть — мне легче с Рейджем.
Потому я приподнимаю трусливый взгляд и разжимаю жалобные губы, уязвимо шепча то, что вводит мужчину с ступор. То, от чего он расширяет глаза в искреннем неверии и замешательстве.
— Займитесь со мной близостью. Покажите, как делать верно. Пожалуйста, Рейдж. Помогите.