47 глава.
Прошла неделя.
Все эти дни Элианора держалась — из последних сил, на одном упрямстве. Она вставала рано, участвовала во всех собраниях, выполняла поручения Воландеморта, появлялась на заданиях, старалась быть той самой «идеальной ведьмой», которой от неё требовали быть. Она снова носила маску — безупречную, холодную, бесстрастную.
Но Воландеморт, как всегда, был на шаг впереди.
Орден Феникса проигрывал.
Гарри не прочитал её письмо. Он просто... сжёг его.
После очередного собрания Элианора первой покинула зал. Долгие тени факелов тянулись по стенам, сопровождая её шаги, словно следили. Накинув пальто, она тихо вышла наружу.
На заднем дворе Малфой-Мэнора стояла тишина. Снег подтаивал, превращаясь в серые разводы на камнях. Элианора прошла в самый угол, где никто не мешал, и опустилась на каменную ступеньку.
Достав сигарету, она щёлкнула зажигалкой. Пламя дрогнуло на ветру, и дым тонкой струйкой поднялся в воздух.
Она не улыбалась. Не злилась. Не плакала.
Все чувства будто выжгло дотла — осталась только пустота.
Странно, но с ней было легче.
А ведь за всю эту неделю она не сдвинулась с места. Не узнала ничего о монстре. Не приблизилась к доверию Воландеморта. Не смогла помочь Золотому трио. Ничего.
И всё — из-за глупой, жалкой любви.
Она с горечью усмехнулась, стряхнула пепел.
Отец был прав.
Как бы больно ни было это признавать.
Боковым зрением Элианора уловила движение.
Она едва заметно вздрогнула, уже собираясь спрятать сигарету — но, приглядевшись, застыла.
Этот силуэт она узнала мгновенно.
Сердце предательски сжалось, дыхание на секунду сбилось.
Теодор.
Она медленно повернула голову, и, словно надевая маску, приняла свой привычно-холодный вид.
Безразличный, спокойный.
Словно в груди не бурей клокотала старая боль, а пустота.
Элианора снова затянулась, выпуская дым в сторону, не удостоив его взглядом.
Теодор подошёл ближе — тихо, будто ветер принёс его шаги.
Остановился рядом, на расстоянии вытянутой руки.
Она услышала щелчок зажигалки, потом знакомое потрескивание — но запах был другим.
Не тот.
Не шоколадный.
Запах вишни ударил в нос — сладкий, приторный, почти чужой.
Элианора скосила взгляд.
Вишнёвые сигареты.
Но он ведь ненавидел их?...
Он стоял прямо перед ней, почти неотличимый от тени — высокая, сдержанная фигура, плечи чуть напряжены. В одной руке сигарета с тонкой полоской вишнёвого дыма, а в другой — старая книга, потемневшая от времени и магии.
Он перевернул её в пальцах — медленно, словно не решаясь отдать. Переплёт был поцарапан, уголки страниц обожжены, а по корешку бежали следы чужих чар, слабое свечение, будто под кожей книги всё ещё билось эхо тьмы.
Теодор шагнул ближе, почти касаясь её плечом. Его пальцы, длинные, в перчатках без кончиков, слегка дрожали от напряжения. Взгляд — холодный, выжидающий. Он поднял книгу между ними, словно оружие или доказательство, что он всё ещё может ей что-то дать.
— Слышал, — тихо сказал он, глядя не на неё, а в сторону. — Что тебя интересует эта книга.
Он медленно разжал пальцы, позволив книге чуть наклониться в её сторону. — Поискал каждый уголок комнаты Волан-де-Морта. Собрал все листы. Всю информацию.
Элианора подняла глаза, на лице — ни удивления, ни благодарности. Только усталость и недоверие.
— И зачем? — произнесла она ровно, втягивая дым.
Теодор наконец посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то острое, как бритва. — Просто так. Помощь старому другу. — Голос был пропитан сарказмом, будто каждое слово царапало нёбо.
Элианора медленно выдохнула дым прямо в сторону книги, как будто пытаясь стереть между ними даже след этой сцены.
— Без тебя бы справилась. Извини, но я не приму это, — холодно сказала она и бросила окурок на пол, давив его каблуком.
— Я не предлагаю, — он шагнул ближе, книга теперь почти касалась её груди. — Я приказываю тебе взять эту книгу.
Она приподняла бровь, усмехнувшись.
— Ох, да ты что? Раз приказываешь — тогда точно возьму.
Элианора развернулась, собираясь уйти, но Теодор резко схватил её за предплечье. Его хватка была железной, пальцы вонзились в кожу, в глазах — то самое ледяное бешенство, что раньше он прятал.
— Я правая рука Тёмного Лорда, забыла? — прошипел он. — Теперь я могу приказывать тебе, Элианора.
Она резко дёрнула рукой, вырываясь, и обернулась.
— Не. Смей. Прикасаться. Ко. Мне. Нотт. , — тихо сказала она, но в этом шепоте звучала угроза сильнее любого заклятия.
Между ними повисла тишина — густая, как дым от его сигареты.
Теодор тихо усмехнулся, и на его губах появилась та самая, до боли знакомая полуулыбка — холодная, насмешливая, но в глубине глаз будто дрогнула тень чего-то живого.
— Больше не Тео для тебя? — голос его прозвучал мягко, почти лениво, но в нем сквозила едва уловимая горечь.
Элианора подняла на него взгляд — ровный, спокойный, без искры.
— Для меня теперь ты никто, — произнесла она спокойно, но каждое слово звенело, будто стекло, готовое треснуть. — Засунь эту книгу себе подальше.
Она медленно выпрямилась, запах дыма всё еще висел между ними, смешиваясь с приторной вишней от его сигареты. Ветер тронул край ее пальто, а в глазах Теодора что-то на миг вспыхнуло — может, гнев, а может, боль. Но он не позволил себе дрогнуть.
Книга осталась в его руке, между ними — как немой символ того, что когда-то связывало, а теперь лишь разделяло.
Теодор шагнул ближе, и голос его прозвучал низко, сдавленно — так, что воздух между ними стал тяжелее.
— Я приказал тебе, — холодно произнёс он, — я выше тебя по званию. Ты обязана её взять.
Элианора усмехнулась, но в глазах блеснуло нечто острое, почти отчаянное.
— Иначе что? — спросила она, подняв подбородок. — Убьёшь меня, Нотт?
На мгновение в его лице мелькнула тень — будто неуверенность, будто боль, но исчезла так же быстро, как и появилась.
— Убью, — ровно ответил он. — И ты это знаешь. У меня не осталось к тебе ни капли чувств. Мне будет несложно это сделать.
Она смотрела на него, словно пыталась расслышать ложь в каждом его слове.
— Тогда зачем ты принес мне эту книгу? — тихо спросила Элианора, и её голос дрогнул лишь в конце. — И с чего ты вдруг куришь вишнёвые сигареты, которые всегда ненавидел?
Теодор замер. Дым в его руке тонкой лентой тянулся вверх, и сладковатый аромат вишни вплетался в воздух между ними. Его взгляд стал чуть мягче, но он не произнёс ни слова. Лишь пепел тихо осыпался на пол — как всё, что когда-то было между ними.
Он медленно сделал затяжку, будто давая себе время, чтобы не сорваться. Красноватое свечение на кончике сигареты на мгновение осветило его лицо — и стало ясно: в этих глазах не осталось тепла. Только усталость и сталь.
— Ты слишком много спрашиваешь, Элианора, — произнёс он спокойно, почти ласково.
Её сердце сжалось. Этот голос — тот самый, который когда-то шептал ей на ухо слова, что казались вечностью. Теперь он звучал как приговор.
Одним движением он выхватил палочку. В воздухе вспыхнула искра, и Элианора отпрянула, когда под её ногами загорелась земля — ровная линия, отделяющая её от него. Огонь взвился, отражаясь в его глазах.
— Пойми, — произнёс он, — я не тот, кого ты знала. И если ты переступишь эту черту... я заставлю тебя пожалеть, что вообще дышишь.
Она сделала шаг — не назад, а вперёд.
Огонь лизнул край её мантии, и запах палёной ткани смешался с вишнёвым дымом.
— Знаешь, в чём твоя проблема, Нотт?— прошептала она, не отводя взгляда. — Ты за всю эту нашу игру успел влюбиться в меня. И именно поэтому тебе так больно.
Он замер — лишь на долю секунды. Потом резким движением направил палочку прямо ей в грудь.
— Crucio.
Мир взорвался криком.
Она упала на колени, пальцы сжались в землю, дыхание сбилось. Но даже сквозь боль, сквозь этот невыносимый свет перед глазами — она видела только его. И то, как он дрожал, сжимая палочку.
Когда заклинание оборвалось, тишина обрушилась, словно снег. Теодор стоял, тяжело дыша, и впервые за долгое время выглядел... живым.
Но взгляд его был пуст.
— Теперь ты знаешь, — прошептал он, — что я действительно ничего больше не чувствую.
Он подошёл ближе — шаг, ещё шаг.
В руке у него появилась та самая книга, ради которой всё это началось. Потёртая обложка, выцветшие страницы, след его пальцев на переплёте.
— Вот она, — тихо сказал он, глядя на неё сверху вниз. — Возьми. Это всё, что ты заслужила благодаря своему телу и опыту в кровати.
И, не дожидаясь ответа, он бросил книгу к её ногам.
И всё же, когда он отвернулся, из уголка его губ сорвался тихий, горький выдох — будто от человека, который только что разрушил единственное, что ещё связывало его с собой.
Элианора задыхалась — каждая вдоховая попытка была как нож, но она медленно поднялась на ноги, как будто тело подчинялось воле сильнее, чем боль. Пальцы дрожали, земля под коленями мелко осыпалась; на мантии тлел маленький след, и из него поднялся тонкий шлейф дыма.
Её губы скривились в улыбке, от которой не стало теплее — только ещё холоднее. Она наклонилась, подобрала книгу, но не раскрыла её. Вместо этого прижала переплёт к груди, словно проверяя, не осталась ли там хотя бы искра прежних чувств.
Глаза её сверкнули, и голос вышел тихим, но острым, как лезвие:
— Ублюдок. Я заставлю тебя на коленях просить меня о пощаде. Как и вас всех...
Слова повисли в воздухе, тяжелые и бесконечные. Элианора медленно отступила на шаг, и в каждом её движении читалась решимость — не мстить ради зла, а требовать справедливости, которую сам Нотт однажды попрал. Она не рыдала.
Пока вишнёвый дым закручивался в воздухе, она развернулась и ушла прочь, держа книгу при себе — не как трофей, а как обещание.