48 глава.
Элианора вошла в комнату, и дверь за её спиной захлопнулась с глухим стуком, будто отрезая её от всего, что осталось снаружи. Воздух был густым, пах пеплом, магией и чем-то ещё — старым, как сама боль.
Она поставила книгу на стол, провела пальцами по выцветшей обложке. Бумага была прохладной, чуть шершавой, и от этого прикосновения по коже пробежал холод. На миг ей показалось, что книга дышит — тихо, как живое существо, хранящее тайны.
— Хоть что-то полезное сделал, — прошептала она с едва заметной усмешкой.
Щёлкнула застёжка. Книга раскрылась с хриплым треском старого переплёта, и страницы, пожелтевшие от времени, дрогнули под её руками. Тонкие строки вспыхнули мягким золотистым светом, будто чернила сами откликнулись на её прикосновение.
С каждой страницей дыхание Элианоры становилось тише. Мир вокруг будто растворялся — стены, огонь в камине, даже собственная боль.
Там, между символами и выцветшими заметками, скрывалось имя, повторяющееся снова и снова: Моракус.
Древние схемы, описания ритуалов, кровавые печати, заклинания, о которых не писали даже в запретных архивах Хогвартса.
Глаза Элианоры блестели в полутьме, отражая магические знаки, будто огонь загорелся внутри неё самой.
И книга, словно откликнувшись на её слова, тихо зашептала — страницы сами собой перевернулись, и воздух в комнате дрогнул, как перед грозой.
Страницы шуршали под пальцами; свет свечи играл на тёмных строках, и каждое слово выплывало перед ней, будто вырезанное из самой ночи. Элианора читала — сначала ровно, осторожно, будто опасаясь, что звук её дыхания может разбудить саму сущность на бумаге, потом быстрее, всё впитывая, как губка, что проснулась после долгой суши.
Книга говорила о том, что она уже знала, но говорила более холодно, научно и без жалости: сила Моракуса передаётся по крови или наследственно. Можно получить её через зелье, в котором смешана кровь носителя — и тогда дверь открывается, но запомнить цену почти невозможно.
Дальше — о хозяине. Чтобы Моракус пробудился в человеке, нужен тот, кто захочет активировать его: не просто носитель, а хозяин, готовый вложить в ритуал частицу собственной души. Это не был случайный дар — это соглашение с чем-то тёмным, осознанный выбор.
Страницы расписывали, как это проявляется. В первые дни новообретённая сила — как разорвавшаяся тюрьма: превращения неконтролируемы, человек становится монстром вопреки воле и утрачивает память о содеянном. Домашние зеркала и дневники тех, кто прошёл через это, исписаны мольбами и клятвами: «не помню», «не мог остановиться», «пробуждение было ужаснее самой смерти».
Но книга не оставляла места для случайных трагедий: через опыты — жестокие, кровавые, повторяющиеся — монстр учился. Он запоминал, накапливал силу, и со временем хозяин мог начать контролировать превращения, направлять зверя, использовать его умения. Каждый новый опыт делал монстра сильнее и человека тише — пока личность не становилась лишь тонкой оболочкой.
Описание превращения было хрустально жёстким: Моракус возвращался в человеческий облик по желанию или при потере силы, но цена всегда была одинакова — тело было изранено, сила истощена, и восстановление занимало часы, иногда дни. Человек после превращения падал, ломался, сморщивался от боли — настолько, что даже подняться было подвигом.
И о способах убийства — два, без прикрас: убить его в облике человека или погибнуть от руки другого сверхъестественного, сопоставимого по мощи существа. Больше нет лазеек, нет хитростей. Это была не легенда — это была формула смертельной практики.
Дальше — про кровь. Кровь Моракуса была ресурсом и проклятием: из неё можно сварить зелья, дарующие на время нечеловеческую силу, — порой даже способность превратиться в другое существо. Но рецепты сопровождались предупреждениями: «плата — часть души», «временная сила отбирает вечность», «побочные эффекты: забвение, чужие видения, шёпот в голове».
На нескольких страницах лежали конкретные рецепты — странные сочетания редких трав, следы ритуальных слов, схемы смешения крови при свете луны. Рядом — аккуратные пометки чужой руки: «Ни при каких обстоятельствах не использовать без ключей», «Семь ключей — не метафора», «Не оставлять ингредиент в открытом виде». Эти пометки пахли страхом и опытом.
Элианора пролистнула их, не задерживаясь — пока это ей не нужно было. Но внизу страницы, почти спрятанное в полустёртом шифре, её взгляд зацепился за строку и замер. Там, сжатые между формулами и предостережениями, были слова, которые резали лучше лезвия:
«Если носитель — близкий, имейте в виду: привязанность ускоряет пробуждение. Если активация вызвана намеренно — хозяин оставляет в монстре частицу своей воли. Никто не выходит из сделки прежним».
Её пальцы непроизвольно сжались вокруг переплёта. Сердце билось громко, но в этом ударе слышалась не только боль — слышалась и решимость. Она уже знала цену. Она знала, что Моракус — не просто угроза; это инструмент, нож двулезвый, который можно поднять против врага, но который может поглотить руку, что держит его.
Читая дальше, Элианора встретила и более личные записи: фрагменты дневников, описания неудачных опытов, короткие заметки — кто-то искал способы контролировать монстра без жертвования частью души, кто-то обозначал имена возможных «ключей».
Она оторвала взгляд, и свеча осветила её лицо: в нём смешались гнев и холодный расчёт. Книга шептала ей о механике ужаса — теперь остатки этого ужаса лежали перед ней на столе, и она могла распоряжаться ими.
Она снова уткнулась в страницы, читала и читала, уже не для того, чтобы понять, а чтобы собрать оружие. Каждый рецепт — возможный путь. Каждое предупреждение — карта минного поля.
Элианора сидела неподвижно, книга лежала перед ней — закрытая, но будто всё ещё живая. Её ладони покоились на обложке, а в груди что-то гулко билось, как если бы сердце узнало правду раньше, чем разум осмелился её принять.
Она медленно выдохнула. Мысли шли рваными кусками, обрывками образов, запахов, звуков.
Засады.
Крики.
Тёмные силуэты, разбегающиеся в панике.
Кровь на траве.
Моракус появлялся внезапно, всегда в тени, всегда против них — против Пожирателей. Он убивал, рвал, разрывал всё, что попадалось под руку.
Но один факт был неизменен: он никогда не тронул Волдеморта.
Элианора стиснула зубы.
— Следовательно... — прошептала она сама себе. — Уже понятно. Темный Лорд и есть его Хозяин.
Пальцы её дрогнули. Внутри — не страх, а ледяное осознание.
Если Волдеморт — хозяин, значит, он знает, кто этот монстр.
Знает, чья кровь течёт в венах Моракуса.
Элианора подняла взгляд на окно. Тусклый свет луны разливался по полу, словно серебристая сеть. И в этом свете, в тишине, вдруг ожили воспоминания — сцены, которые раньше казались незначительными.
Она вспомнила засады.
Когда на поле битвы все Пожиратели в ужасе разбегались — все, кроме одного.
Теодор.
Он не убегал. Он исчезал.
И каждый раз — ровно перед тем, как появлялся Моракус.
А потом... потом, когда всё заканчивалось, он возвращался.
Бледный, выжатый, с тенью боли в глазах. Его мантия разорвана, дыхание сбито, движения тяжёлые. И каждый раз он говорил одно и то же: «Не спрашивай.»
Элианора резко встала. Стул глухо скрипнул, а в груди будто щёлкнул замок.
— Истощённый... — выдохнула она. — Как Моракус после превращения обратно в человека.
Всё складывалось.
Все следы, все обрывки, все странности.
Она подошла к столу, опёрлась ладонями о край.
Мир вокруг будто сузился до одной точки — имени, которое теперь звучало иначе.
Теодор.
Он знал.
Он всегда знал.
Он был этим монстром.
Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.
Если так — зачем он отдал ей книгу? Почему сейчас?
Мысли бились в голове, как птицы о стекло.
Он хотел, чтобы она узнала? Или... чтобы она стала следующей частью этой игры?
— Не может быть, — прошептала она, мотнув головой. — Нет. Не может быть...
Но сердце уже знало.
И чем сильнее она пыталась отогнать эту мысль, тем отчётливее перед глазами вставало его лицо — то самое, усталое, с каплей боли в глазах и запахом вишнёвого дыма.
Элианора рассмеялась — коротко, отрывисто, и в смехе этом не было радости: только горечь и сталь.
— Теодор, ты спалил себя сам... — слова висели в комнате, как обвинение и приговор одновременно.
Но та же мысль, едва высказанная, тут же разбилась о другую, холодную и отчётливую: Может, он сделал это специально?
Она ощутила, как внутри что-то щёлкнуло — не от страха, а от расчёта. Боль стала инструментом; память — картой; предательство — ресурсом. На миг в её глазах мелькнула тень улыбки, от которой мороз пробежал по спине.
План родился тихо, как яд: сблизиться. Не для того, чтобы забыть — не для неё сама — а чтобы воспользоваться близостью. Вернуться к нему как к старой привычке, как к маске невинности.
Пусть он думает, что всё так, как было раньше: страсть, примирение, привычка.
Но её настоящая цель была другая. Она собиралась подойти близко настолько, чтобы почувствовать его запах во сне, услышать, как он спит; чтобы однажды ночью заглянуть в его сердце — и вынуть оттуда правду. Каждый прикосновение, каждый вздох, каждое поддельное «я тебя люблю» становились нитями, которые она тянула, чтобы распутать его секреты.
Она предусмотрела всё: удивительную наивность, ленивую ласку, острый разговор при свете раноутренней свечи — когда сопротивление слабнет, а слова вырываются сами. Она будет знать, какие вопросы задавать, какие молчания выдержать, какие следы — откуда и почему — искать в его спальне.
И когда правда выплывёт — когда она увидит застывший взгляд, когда услышит признание или увидит раны на той части тела, где превращение оставляет следы — тогда её шёпот будет уже не планом, а приговором. Она заставит его на коленях просить пощады. Но пощады не будет.
Элианора прикоснулась к книжному переплёту, ладонь легла на корешок — и в этом жесте было обещание. Её глаза потемнели, но в них загорелся хищный свет. Она представила себе момент, когда поднимет палочку, когда кровь решит, кому быть живым, а кому — умереть.
Она улыбнулась, тихо и беспощадно.
— Хорошо, — прошептала она себе. — Поиграем по-твоим правилам. Только я буду писать финал.