Таинство лукавого

Перед прочтением не забудьте поставить звездочку.
_______________________________________________

Нас забросили в комнату покоя. Каждый был по-своему зол и недоволен, правда, только некоторые это выражали особо ярко.

— Мать вашу! Какого черта? — орал Бен, долбя в закрытую прозрачную дверь из плотного стекла, за которой стоял охранник. — Эй, ты, я с тобой разговариваю!

Но его снова игнорировали. На деле Бен сидел у всех в печёнках, так что даже Кларк, еще минут пятнадцать тому назад желающий его убить, предпочел забить на него болт, отдаваясь сну. Кто-то, последовав примеру психа, тоже попытался прикорнуть, однако громкие басистые возгласы Бена не давали сомкнуть глаза. Нейтан был исключением.

Перед дверью замаячила фигура Доктора Лоджа. Охранник открыл ему дверь, и он вошел; следом за ним вплились санитары. Их двое.

— Мишель, Лина, — поманил нас Доктор Лодж, — Мистер Янг ожидает вас.

Я знатно напряглась. Двоих? Интересно, случайно ли так совпало, что обе суицидницы понадобились в одно и то же время?

Но тянуть кота за бубенцы не имело смысла, так что я безоговорочно встала и пошла на выход. Лина неуверенно поплелась за мной. Вместе с двумя санитарами мы побрели с одного конца длинющего коридора в другой, таким образом перемещаясь с одного сектора в другой.

В нем нам еще не предстояло побывать, так что сейчас возникала хорошая возможность побольше поозирать на расположение комнат и запомнить их по максимуму, как это делает Кларк.

Странно, почему мы вообще сюда идем? Разве кабинет психиатра находится не на втором этаже? Однако на этот вопрос я бы не получила ответ, даже если бы задала вслух.

Мы подошли к самой последней двери по левую сторону стены, открыв ее, санитар пригласил нас войти по очереди, чтобы второй замыкал строй. Пропустив первую дверь, постучались в следующую, только после этого санитар открыл ее, нырнул, вынырнул и кивнул строго нам.

Это был небольшой кабинет, примерно такой же по размерам, что и на втором этаже, тем не менее в сравнении с кабинетами в «лабораторном», он казался гораздо меньше. Внутри стоял широкий стол из темного дерева, чёрное кресло, да два стула со спинками того же цвета. За столом сидел Мистер Янг, склонив голову, он читал научный журнал, еже завидев нас, оторвался от чтива. Улыбка озарила его простодушное лицо.

— Проходите, — сказал он.

Мы также по очереди зашли. По указке сели на два противоположно стоящих стула и принялись ждать, переглядываясь. Некоторое время помолчав, Мистер Янг заговорил:

— Опережу вопрос, — обратил взгляд ко мне, — и заверю, зачем я собрал вас двоих. Видите ли, настал момент поговорить. Знаю, что раскрывать душу при ком-то достаточно сложно, и процесс подойдет не для каждого, но у меня есть идея. — Он взял со стола два свертка. — Выбирайте, какой взять.

Я потянулась к его левой руке, Лина приняла правый. Мы раскрыли свертки вслед за друг другом.

«Не выдай себя ни во время сеанса, ни после него»

Не выдать себя... Как я поняла по отчужденному выражению лица Лина — свое «задание» она не произнесет, значит, и мне молчать.

— Ну что ж, начнем, — в том же спокойном и одновременно приподнятом темпе предложил Мистер Янг.

Мужчина достал из стола наушники.

— Кто будет первой наслаждаться моим старческим плейлистом? — он весело ухмыльнулся, и мы не сдержались — улыбнулись.

— Давайте я, — подняла руку Лина и взяла протянутые наушники, тут же надевая их.

Психиатр подключил их к собственному телефону и, разблокировав экран отпечатком, стал копошиться в музыке, выбирая. Я, как некультурная девочка, подглядывала за этим процессом. Мне все еще было не понятно, чего от нас хотят. Хотя глубоко из подкорок мозга вырывалась на поверхность одна идея.

— Лина, — позвал мою соседку Мистер Янг, отвернувшись от нее лицом, чтобы она не видела его рта, — Лина, ты меня слышишь?

Но Лина не ответила. Мужчина обернулся на меня и сел за свой стол.

— Ты уже догадалась, в чем суть этой игры?

— Говорить по душам, пока другой слушает музыку? — вопросом на вопрос отзеркалила я.

— Да. Знаешь, так гораздо проще бывает, когда есть человек, который может разделить твои внутренние проблемы, даже не слыша их. Иногда наверное хочется с кем-то поделиться, а страшно. Но дело ведь не в осуждение. Боязнь показать себя изнутри. — Мистер Янг посмотрел поверх меня, отвел взгляд на стену с пейзажем и снова перевел ко мне. — Люди боятся своих слабостей, а еще больше — если о них узнают или их, не дай Бог, увидят. Как думаешь, вам есть о чем с ней поговорить?

Он холодно смотрел в мои глаза. По телу пробежали мурашки.

— Думаю, нет.

— В твоей голове ни разу не возникала мысль, что вы похожи? Тебе ни разу не хотелось узнать, почему другой человек с таким же диагнозом как у тебя лежит тут? — напористость его слов заставляла сжаться на стуле.

Сложно было просто откинуться на спинку и отвечать. Его отстраненность и непривычная мрачность нагнетали. Всякая мысль вылетала из головы безвозвратно. Оглядывая нервно кабинет и ища ответы на стенах, потолке, полу, окне, столе и прочем, до чего только способен был дотянуться мой взгляд, я не находила ничего. Каша, кипящая в черепной коробке; Лина, сидящая на соседнем стуле; Мистер Янг, разглядывающий меня со всей врачебной серьезностью.

Как я ко всему этому пришла? В какой момент моя жизнь стала... Такой? Как из девочки мечтавшей о нормальной семье без насилия и вечных драм, я стала пугливой овечкой знойных стен? Где мои родители? Разве они больше не приедут навестить меня? Неужели им настолько плевать, что происходит с их ребенком? Почему я тут? Почему не с ними? Почему я должна отвечать на чьи-то вечные вопросы и не получать отдачи? Я и дальше буду прятаться от всего мира в своей голове? Когда хоть кто-нибудь спасет меня, выдернет из этого ада, окунет в леденящую кожу воду, встряхнет, надает пощечин и скажет, чтобы я не унывала, чтобы не боялась, чтобы жила и имела смысл? Кто подарит мне желание жить?

Мне семнадцать, а я не вижу толку от своего существования. Я не жила. Никогда. Никто не дарил, не показывал мне жизнь. Никто не учил меня плавать и не водил в поход. Я никогда не вливалась ни в один коллектив. Меня обходили стороной, словно оприоре не существую. Никто не спрашивал о моем самочувствии и не волновался по-настоящему.

Я молчала. Я мечтала умереть. Я не знала выхода лучше.

Я до сих пор желаю этого.

И теперь я должна задуматься о том, а не лучшая ли для меня идея открыть свою душу какому-то дядьке с книжкой об удачном окончании и девчонке, с которой просто делю комнату? Я что, с ума схожу? Или все же мир?

Это безумие. Я уже многое сказала. Многое открыла. А мне до сих пор не помогли. Чем больше я говорю, тем больше получаю в ответ боли. Почему мне должно быть больно сейчас? Почему я должна снова думать об этом?

— Мишель.

Тихий неожиданный мужской голос заставил меня дернуться. Точно. Сеанс. А я уже совсем забыла.

— Мишель, ты в порядке? — взволнованно спрашивает Мистер Янг.

Подняв глаза, его силуэт выглядит размыленно, словно через грязной стекло. Однако это были лишь стоящие в моих глазах слезы. Моргаю, и холодная слезинка скатывается в уголок губы, слизываю ее языком по старой привычке. Соленая. И что меня так пробрало? Вспоминаю, что Мистер Янг все еще рассматривает меня, а сбоку сидит Лина, и быстро стираю влажную дорожку. Благо, она этого не заметила, глядя в свои руки и сомкнутые пальцы. Ее лицо было грустное. Интересно, что за музыка у нее играет?

— Я в порядке, — запоздало подрываюсь с объяснением и натягиваю невинную улыбку.

По криво скорченным губам психиатра понимаю, что моя отмазка звучала дерьмово.

— Тебе огорчил мой вопрос? — спокойно спросил он ровным негромким голосом.

— Нет, в глаз семья попала, — отшучиваюсь я, хоть это и чистая правда. В детстве, во время очередной ссоры, когда они крушили гостинную, один из папиных дисков прописал мне смачный фингал. — Все правда хорошо, — продолжаю пытаться убедить его я.

— Как ты относишься к своей семье?

— Как к врагам народа. Ну знаете, ненавижу и презираю, а когда трудные времена настают, бегу в ноги кланяться.

— Ты пыталась покончить жизнь, спрыгнув из окна. Это можно назвать побегом от «врагов народа»?

У меня перехватывает дыхание и звенит в ушах от того, что ему известно и это.

— Я лишь пыталась освободиться, — голос дрогнул и сделался предательски писклявым. Прочищаю горло, сделав вид, что у меня всего-то слюна попала не туда.

— Пыталась ли ты «освободиться» уже здесь?

Та неожиданность, с которой он подвел тему к моей попытке суицида в психбольнице, накаляла больной мозг и отнимала чувствительность во всем теле. Я щипала незаметно себя за руку, чтобы каждый раз убеждаться, что все реально, и это не сон и не галлюцинация, но боли не было, а белые полумесяцы багрились за считанные секунды.

— Нет, — быстро и кратко отмазываюсь, осознавая, что если продолжу говорить, что «все хорошо», и «я в порядке», то напорюсь на очередные слезы. Почему-то эта гадостливая жидкость совсем не хочет слушаться меня, а хочет делать все наоборот, выставляя нюней и плаксой.

Мистер Янг долго не отводит взгляда, однако мгновения спустя он все же смотрит на Лину, которая продолжает нас не замечать. Что происходит? Почему она совсем не реагирует? Даже ни разу не взглянет на кого-нибудь из нас. Ей там что депрессивную музыку включили, что она ушла глубоко в себя?

Отвлечься на нее помогает, но следующий вопрос психиатра касаемо моей соседки снова окунает меня в бездну:

— Когда у Лины случился сложный период из-за произошедшего в столовой с вашей новой, но так и не ставшей, соседкой, ты была рядом. Что ты чувствовала в тот момент?

— Что мне страшно, — признаюсь я.

— Ты видела в ней себя из прошлого?

Тугой ком не хотел проталкиваться в горле; в ушах раздражающим писком отдавался звук, напоминающий визг телевизора, когда переключаешь на нерабочий канал; а перед глазами вставали дни проведенные взаперти.

Да, я видела себя в ней, когда Кларк убил Хлою, и увиденное отразилось на Лине. Она была беззащитной версией меня. Такая поломанная, не желающая ничего. Я даже испытывала некую зависть, ведь ей в отличие от меня было кому помочь и кому позаботиться. Норе на нее не плевать. Она готова была терпеть, но просто не справилась видеть столь пустого человека; тогда на помощь поспешила я.

Да, мне было неуютно. Словно вместо Лины тогда в игровой за столом сидела моя копия: убитая страхами.

— Она напоминала меня, — я посмотрела на Лину; на ее темные спутавшиеся длинные волосы, спадавшие небрежными прядками на лицо; на отчужденную гримасу. Она сильно изменилась с тех пор, как я заселилась сюда и увидела ее. Стала еще более скованной и запуганной. — Вы нас поэтому собрали? Потому что у нас один диагноз?

Мистер Янг задумчиво нахмурился.

— Не припомню, чтобы говорил тебе про твой диагноз. Попытка суицида или суицидальные мысли — это еще не диагноз, а только симптомы психических расстройств. Видишь ли, их много, и они схожи по некоторым признакам, так что определить точно, какое расстройство у человека — не легко.

— Так вы не знаете, какой у меня диагноз?

Психиатр качнул головой, хмыкнул и оперся о край стола бедрами.

— Конечно же знаю. Просто нужно было убедиться, что у тебя действительно оно, а не ангина. А то, может, тебе микстура нужна, а я тут об антидепрессантах подумываю, — в своей шутливой манере ответил он.

— Вы хотели прописать мне антидепрессанты как Кларку? — изумляюсь я.

— У тебя серьезные симптомы, еще не понятно перерастут ли они в полноценную депрессию или нет. Так что — да. Я хотел перестраховаться, чтобы тебе самой было спокойней.

У меня не находится слов. Мне больше нечего ему сказать, кроме «до свидания», но я понимаю, что ни о каком прощании речи и не идет.

Мистер Янг подходит к Лине и снимает с нее наушники, отдавая их мне. Теперь мы меняемся местами. В чем же суть? Мужчина также копошится в плейлисте и включает музыку, прибавляя громкость на всю и смотрит вперед, и тут до меня доходит, что он боковым зрением проверяет: следит ли за нами Лина. Я поднимаю глаза и смотрю на нее. В наушниках тишина. Но как? Он же поставил громкость на всю, да и песня тоже включена; я же видела. Лина смотрит на меня в поисках ответа, однако ничего не находит на моем лице.

«Не выдай себя ни во время сеанса, ни после него» — откликнулись в воспоминаниях слова в свертке.

Так вот в чем суть. Выходит... Лина все слышала, а теперь смотрит на меня, чтобы понять — слышу ли я ее.

— Теперь поговорим с тобой, — начал Мистер Янг, улыбаясь моей соседке.

Воздух перестал поступать в легкие, и я вдохнула, что аж потянуло на зевок, пришлось прикрыть рот рукой, от того появился шанс перестать глядеть на Лину, которая не спускала с меня глаз, даже после обращения Мистера Янга к ней.

— Ты меня слышишь? — тоненьким севшим голосом спросила она.

Я уже смотрела в сторону стола. Вспомнилась мелодия, исполненная Кларком на творческой терапии. Мои губы отлипли друг от друга, я облизнула их и стала в немом исполнение пропевать мелодию, не издавая ни звука: шевеля губами так, чтобы казалось словно пою, но про себя. И я действительно пыталась ее пропеть, не думая о том, что мне предстоит слушать их диалог. Это неправильно. Мистер Янг сам говорил о конфиденциальности пациентов, однако сам и нарушает ее.

— Она нас не слышит.

— Вы тоже самое говорили и ей.

По телу бегут мурашки от обвинительного тона Лины. Становится все труднее симулировать и держать лицо.

— У вас были разные задания, точнее... — протянул психиатр, — у одного из вас его и вовсе не было. Просто пустой лист.

— Тогда, откуда вы знали, в каком какое?

— Запомнил, — легко и непринужденно ответил Мистер Янг. — Если все вопросы улажены, приступим?

Лина вновь обратила ко мне свой настороженный взор и согласно кивнула после того, как убедилась, что я все еще пою. Для убедительности я смотрела под ноги, настукивая пальцами по ляжке ритм, которого и не было.

***

Обратный путь мы проследовали вместе. Никто нас не сопровождал, и на этом хорошо. Внезапно на меня обрушилась вся усталость этой ночи и тяжелых размышлений. Во время разговора Лины и Мистера Янга я глубоко занырнула в собственную грусть, что даже не заметила, как быстро все прошло. Мы не общались, не перекидывались и пару слов. Я и не хотела. Однако Лина все же заговорила:

— Ты слышала наш разговор? — обратилась она ко мне, глядя исподтишка.

— Нет, — сухо буркнула, и снова тишина.

— Что было написано у тебя на бумажке?

— Ничего.

Ложь. Но это единственное, что я могу сказать. Процентов на девяносто девять горела во мне уверенность, что текста и на её и на моем свитках совпадали, однако она все же решила заговорить. Мистер Янг нас провел. Сначала непонимающую ничего меня, затем запутавшуюся в себе Лину. Мы поговорили, не слишком откровенно, но все же. Он сделал соответствующие умозаключения, которые мне не понять, и отпустил, словно блохастых дворняжек обратно на помойку, перед этим помохав костью.

— Нет, скажи мне правду, — молила девушка передо мной. Ее взгляд был обреченным, отравленным. Интересно, как много пришлось пережить ей?

Мне же было абсолютно плевать. Но ради чьего-то душевного покоя и равновесия я готова была промолчать.

— Ничего, — вторила ей.

Лина некоторое время смотрела на меня потерянными глазами, а после отвернулась и зашагала дальше. К слову, я понадеялась, что разговор закончен, и точки расставлены над «и».

Мы прошли мимо главного коридора — наименовать их, как дороги: главный, второстепенный — казалось удобным. Так проще было обозначать их важность, ведь главная вела к крученой лестнице от входа в «лабораторный», а второстепенная разрезала ее на двое, добавляя два дополнительных коридорчика — сектора. По ней мы как раз-таки шли. На мгновение я задерживаю взгляд на крученой лестнице. А можно ли по ней попасть на крышу в свободное время, мол, заперта ли чердачная дверь наверху? Трясу головой и следую за Линой. Просто не думай об этом.

В комнате покоя были лишь Нейтан, да медсестра. Мы тихо зашли и расселись на свои койки, делая вид, что никого кроме нас двоих тут нет. Однако действия медсестры, лицо которой было до боли знакомым, заставили нарушить тишину:

— Зачем тебе вкалывают? — я не обозначала конкретно «что», авось не ошибиться в предположениях.

— Чтобы у него не было ломки, — за Кларка резко ответила медсестра, не отводя от него улыбчивого взгляда.

— Ломки?

В этот раз ответа я не получаю ни от кого. В девушке узнаются черты той короткостриженной блондинки с нарощенными ресницами, что созывала нас всех в приемную. Вколов препарат, медсестра по имени Кэрри с кривовесящим бейджиком еще несколько секунд вглядывалась в туманное лицо Нейтана, загадочно лыбясь. Не хотелось предполагать значение данной улыбки, потому что язык не поворачивался назвать это флиртом.

Боже несносный, двадцатипятилетней тёте захотелось развлечься с молоденьким парнем, находящимся в самом рассвете сил — звучит как аннотация к фильму для взрослых.

Она уходит, и Кларк встает, проходит мимо моей кровати и ненадолго задерживается.

— Мне часто дают, либо вкалывают наркотические вещества. Можно сказать: большую часть времени я в роли наркомана, однако сейчас, чтобы снять меня с сильных веществ, они вкалывают бупренорфин, который подавляет желание употреблять.

— Зачем вообще изначально было вкалывать тебе наркоту?

— Чтобы я поменьше злился и побольше улюлюкал и радовался звездочкам перед глазами.

Его слова не шли вразрез с серьезным выражением лица.

— И ты радовался? — сморозила глупость, вспоминая, что общаюсь с эмпатичной глыбой.

— А я похож на радостного человека? — он показал указательным пальцем на свое лицо.

— Честно, не очень.

Кларк ушел. Лина, сидящая все это время глазами в пол, неожиданно, когда Нейтан проходил мимо нее, посмотрела вверх, на парня, но тот даже не обратил на нее внимания.

Мне было лень думать обо всем. Все, что я хотела в данный момент — спать. И я решила не ждать вчерашний день и не караулить Лину. Мы с ней в одинаковых условия, так что справится со скукой и без меня, а если созреет, то тоже ляжет спать.

***

Тошнота подступила к горлу. Не знаю, сколько спала, но когда проснулась, вокруг было темно, хоть глаз выколи. Судя по бугоркам под одеялами, все сейчас дрыхли, а я вскочила на ноги и как угорелая понеслась в коридор, в котором тускло горели лампочки через две, специально для того, чтобы не мешать спящим. В еле освещаемых потемках я нашла два туалета, про которые говорил Доктор Лодж еще в самом начале, скользнув внутрь женского, меня вывернуло наизнанку. В какой-то момент начало казаться, словно из моего рта выходит не переваренная пища, а органы. Один за другим.

Живот до жути тянуло, боль расползлась по верхней его части. Все тело будто пульсировало в ритм вырывающемуся из груди сердцу. Я подняла голову, чувствуя, как перед глазами плывут звездочки и мерцает тьма. Даже унитаз выглядел угнетающе. Подняться не было сил, а сидеть, опираясь на вонючий сартир, разложившися при этом на грязном полу, не вызывало желания. Как на зло я забыла свои потемневшие от пыли белые тапочки в комнате, так что холодная плитка по-своему обжигала ноги.

Холодные потоки омрачали плечи, обдавая гулким ветерком. Где-то в коридоре бродил сквозняк, и сейчас он медленно подкрадывался ко мне, протягивая свои леденящие руки. И сверху и снизу меня пробирал холод. Надо было вставать. Через «не могу» и тошноту. Но стоило мне сделать несколько шагов, как ноги вновь прибило к полу невзрачными гвоздями. Я пыталась пошевелиться, но не могла. Омерзительный ком подкрался дважды к горлу.

Снова падаю на плитку, снова бьюсь коленками, забивая на боль, снова выворачиваюсь наизнанку. Горло уже просто-напросто саднило. Из глаз текли ручьи мученических слез. Я была не в силах совладать с собственным организмом.

За последнее время со мной много чего приключилось. Много чего заставило меня измениться. Много что повлияло на мое самочувствие как душевное, так и физическое. Если сюда я приехала с мыслью, что абсолютно здорова за исключением пары бредовых мыслей, то сейчас я не хотела жить окончательно.

Я ненавижу свой полуживой внешний вид; ненавижу чувствовать адскую тяжесть в мышцах при элементарной хотьбе; ненавижу головные боли, что сопровождают меня чуть ли ни с самого приезда; ненавижу смотреть как другим наносят вред, и делать вид — так и должно быть; ненавижу испытывать эмоции, и еще больше ненавижу их утрату.

Кажется, все чаще мне становится плевать на людей вокруг меня. Словно их страдание — это что-то будничное, и вмешаться, значит, нарушить то, что я, наверное, должна принимать как дар: молча, не спрашивая лишнего и радоваться, что так, а не иначе. Но я не могу. Понимаю, что мыслю нечеловечески и не могу ничего с этим поделать. Я безвольно тону в собственном горе. Я так сильно погрузилась в свою боль, свои страхи и свою слабость, что игнорирую то же самое у других, думая, что они выкарабкаются, только из-за того, что сама росла, не имея опоры. С семьей, но без нее.

Во рту, в носу, на кафеле, в туалете — везде была эта сранная рвота. А слезы все не останавливались. Будто я запустила какой-то механизм, который начал обратный отсчет до момента, когда моей выдержки не хватит сил противиться смерти, и жизнь уступит ей место.

Снаружи кто-то звучно шаркает по полу тапочками, не боясь быть замеченным. Сердце замирает в тот же миг. Либо это кто-то из наших, либо из мед персонала. В любом случае видеть ни тех, ни других мне в таком состоянии не хотелось.

Я встаю и обращаюсь к раковине. Комната продолговатая, однако расчитана на одного человека. Тут нет кабинок, как на втором, и стоит также одна раковина с зеркалом. Подхожу к ней и смотрю на собственное отражение.

— Можно я тебя убью? — спрашиваю у него.

Оно усмехается. Горько, криво и мерзко. Ему весело, а мне нет.

Наскоро умывшись и прополоскав рот, я покидаю уборную и бреду обратно в сторону комнаты покоя, но меня прерывают чьи-то очередные шаги. Замираю стойко и прислушиваюсь: лязг чего-то звонкого о металлический предмет повторяется из раза в раз. Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и иду к главному коридору. Стоя за углом, рассматриваю темную тень у входа в лабораторный. Некто возится с дверью. По этим «некто» узнается Кларк.

Вздохнув то ли от тяжести, то ли от облегчения, я возвращаюсь обратно. Нужно как можно быстрее ложиться спать. Не понятно: возвращается ли он откуда или только идет, в любом случае иметь с ним дел на сегодня я не смогу. Во мне и так дерьма навалом.

Как только голова касается подушки, я начинаю засыпать. Усталось вновь градом обрушивается на веки, а от слез и тихой истерики приятно побаливает в висках. Утомленная этим днем и ночью, погружаюсь в свои пустые сновидения.

***

Мне снится, как я падаю. Полет напоминает падение подстреленной утки. Легкость становится такой головокружительной, что на фоне периода, когда мое тело должно соприкоснуться с землей, я вздрагиваю. Суровая реальность встречает с клыкастой улыбкой.

— Я говорю: не беси меня, малявка, — шипит на кого-то «дружелюбно» Бен уже с самого утра.

Ну хоть какая-то стабильность.

— На хуй иди, — отвечает второй мужской хрипловатый голос, которого я не узнаю.

— Слышь...

Кашляю и касаюсь лица, протирая его ладонями. Переваливаюсь на правый бок и вижу невозмутимую физиономию Кларка, читающего книгу.

Почему даже он, натерпевшись всего и вдоволь, остается так хорошо выглядеть? Все, что было в нем болезненного так это легкая бледность, проходившая с каждым днем все больше и больше, и небольшие мешки под глазами. Про побои и синяки от шприцов говорить не буду, ведь тела у нас двоих по-своему изуродованы.

Засмотревшись на утонченный профиль, я не замечаю, в какой момент Нейтан начинает разглядывать меня в ответ. Он скептически хмурится. Наверное, даже ему противно мое лицо, однако не произносит ни звука. Молча встает и куда-то уходит, предварительно хлопнув книжкой.

Я сажусь на кровати. Вот теперь та расслабляющая головная боль дает свои плоды — моя черепная коробка буквально раскалывается. Я мониторю взглядом пол, пока кто-то на соседней койке не поворачивается ко мне. Ну точно. Уже и забыла, что слева от меня соседствует Лина. Она выглядит встревоженной.

— Ты плакала?

Меня перекашивает от услышанного. Как она узнала? У меня что отеки? Все, что я могу — стыдливо опустить лицо вниз. Не хочу это признавать. Мне казалось — я сильнее слез и тем более признания в них.

— Там есть душ, иди ополоснись, — как с ребенком, мягко и тихо, говорит Лина. — Хочешь я провожу тебя? — Я молчу. Она вздыхает и отворачивается, дергая ногой. Ее губы разлепляются, слепляются и снова разлепляются. — Доктор Лодж заходил, пока ты спала. Он сказал, что мы больше не попадем на этаж. Что теперь мы останемся здесь. Как надолго — не знаю.

Ее попытка развеять меня не сильно удалась.

— Покажи мне, где душ, — только и произношу я надтреснутым голосом.

Лина кивает. Мы выходим из комнаты и идем направо к предпоследней двери левой стены, заходим внутрь и попадаем в еще один небольшой плохо освещенный коридорчик-кладовку. Слева замечаю две дверцы с надписями «м», «ж» как на туалетах.

— Это душевые кабинки. Их легко спутать с сартиром, но это единственный душ, — сообщает Лина. Я, не глядя, киваю ей и жду, пока она уйдет. Несколько секунд проходят в молчании. — Ладно, я пойду.

Соседка покидает меня, оставляя наедине с мыслями. Она не хотела этого делать. Она не хотела оставлять меня. Я видела, но ее вынудила моя отстраненность. В этом Инь и Янь похожи. Нора тоже не выдержала отстраненного поведения Лины.

Включаю свет, захожу внутрь, оглядываю небольшое квадратное помещение, в котором створками был отделен еще один квадрат самой душевой. Всюду стелена болотная плитка, зачем-то висят аж три крючка. У меня: нет ни полотенца, ни трусов, ни пасты. Зато вагон траблов. Смеюсь с несмешной шутки и пытаюсь не зареветь.

Кое-как стянув с себя кофту, штаны и трусы, становлюсь под душ, включаю единственный кран, подняв за носик его вверх. Ледяная вода обрушивается на меня, как снег в мае. От жуткого холода и неожиданности я отскакиваю в сторону. После холодной льет теплая, затем горячая, а после снова теплая. Подождав еще несколько секунд, что вода не сменит температуру, возвращаюсь под струю.

Становится легче, когда удается смыть с себя всю тяжесть ночи. Набираю рот воды, чтобы хоть так прополоскать его и выплевываю, чувствуя горечь. Волосы просто мочу, потому уже сделала это. Не знаю, сколько я так простояла под душем с минуту или пять, однако вода стала меня раздражать.

Вылезаю, кожа мгновенно покрывается мурашками, тру плечи и стряхиваю с себя лишние капли, покамест с волос набегают новые. Выхожу из душевой и из этой... — вот, хоть убей, больше напоминало прологоватую кладовку, —комнаты наружу.

Всем было скучно. Всем, кроме Кларка. Потому что он читал, полностью увлеченный книгой. Только сейчас я замечаю телевизор вдалеке от нас, на правой стенке. Он разместился под самым потолком, наверное, чтобы никакие идиоты до него своими мерзкими ручищами не достали. А еще возле той же стенки появился шкаф, примкнутый поближе к книжному. Он не был похож на соседний из-за того, что у него вместо полок были выдвижные ячейки.

— Его же тут не было? — спрашиваю тихо в слух, не надеясь быть услышанной, однако Лина, покачивающаяся в обнимку с своими ногами, отзывается:

— Да, не было. Его приволокли сюда после того, как ты уснула, — каким-то чудесным образом угадала она мои мысли.

— Ясно.

— Мишель?

— М? — собственное имя кажется мне чуждым.

Лина посмотрела за мою спину, на занятого Кларка и снова на меня, нагнулась и прошептала:

— Ночью случилось убийство.

Если бы мне не было так плевать, я бы сказала, что это ужасно. Но ужасно сейчас было мне. Однако, приличия ради, я слабо удивилась.

— Да ты что? — актриса из меня никудышная, хотя Лина, походу, поверила. — И кого же?

— Охранника карцера.

Мне захотелось рассмеяться. Браво, Нейтан! Браво! Я сдержалась. Не сказав ни слова, слабо киваю и поджимаю губы, мол, да-да, жаль, да-да, понимаю весь кошмар произошедшего, да-да, чуваку не фартануло.

Лина кивает в ответ и смотрит снова поверх меня, вдруг вздрагивает, извиняется и уходит, якобы в туалет.

— Твоих рук дело?

Во мне не было сомнений, что Кларк это слышал. Иначе на кой хрен ему такие уши?

— Не понимаю, о чем ты, — наигранно удивился он, не отрываясь от книги, и перелестнул страницу.

— Ты убил охранника?

— Чш, не шуми. Мешаешь мне найти убийцу.

Я посмотрела на его книгу и закатила глаза.

— Убийца — садовник.

— Агата Кристи заплакала б от твоего ответа.

— Не уходи от темы, — напомнила я. — За что ты его так?

— Он плохо делал свою работу. Ему было сказано следить за мной день и ночь, но этот дегенерат, считающий, что он Капитан Америка, ушел спать.

— Но... — в голове не укладывалось, — разве не благодаря этому я тебя и вытащила оттуда?

— Абсурд. Ты могла бы его просто убить, в этом ничего сложного. Ты бы знала, какой он бесповоротливый медведь, умеющий реветь и молить о пощаде, когда ему отрубают жирные пальцы. На одном из них, кстати, было кольцо. Думаю, она рада, ведь я избавил ее от ленивого мужа.

И что я еще могла ожидать? Разговаривать с ним соразмерно тому, чтобы биться головой об стену.

— Привет, — раздалось за моей спиной, и я отвернулась от Нейтана.

Перед моей кроватью стоял интеллигент во весь свой высокий рост. Мой взгляд уперся ему в живот, так что пришлось задрать голову, щурясь из-за ламп.

— Привет.

Он улыбнулся и сел на кровать Лины.

— Ты выглядишь помятой. Все хорошо?

Его лицо выглядело взволнованным. Ему правда не наплевать? Я заглянула за его спину, но фигуристой девчушки не увидела, тогда снова перевела взгляд на него и неуверенно мгыкнула в ответ.

— Мы с тобой как-то не успели познакомиться, — смущенно почесал он затылок, — я Марко.

— О, а... Мишель.

— Мишель, — нежно повторил Марко. Кажется, к моей бледной коже мог бы примкнуть румянец. — Красивое имя. Приятно познакомиться.

— Да, мне тоже.

Я ощущала себя в полном замешательстве, не понимая, как на это реагировать. Уж слишком галантен и вежлив был он на фоне своих сокорпусников, да и смущало, что они близко общались с фигуристой девчушкой, а тут ни с того, ни с сего.

— Так, ты точно в порядке? Может чего-то хочешь?

Он положил руку мне на плечо, заглядывая в глаза. Серо-голубая радужка околдовывала своим контрастом среди темных волос, бровей и ресниц, однако я все еще чувствовала себя вяло, чтобы вестись на это на все сто. В любой другой момент залилась бы краской. Под его неожиданным контактом я съежилась.

— Все хорошо, — отвечаю, стараясь выдавить из себя подобие улыбки.

Его губы растягиваются в ответной.

— Я рад. Если заскучаешь, знай, я всегда рад новому общению, — Марко звонко рассмеялся, убирая руку.

Странноватый паренек, но веселый и добрый. Он рывком поднимается с койки и уходит, последний раз одарив меня своим дружелюбием.

Что ж, теперь я знаю на одного человека больше. Интересно, как ему удается быть таким жизнерадостным, когда вокруг черти пляшут?

— Какая ты легкая наживка, — усмехнулся голос за моей спиной.

Я обернулась на Нейтана, все также глазеющего в книгу.

— Улыбка, пару ласковых слов и ты уже в чужом влиянии, — продолжал насмехаться надо мной Кларк.

— Он просто поинтересовался самочувствием, — не понимаю, зачем начала оправдываться.

— А, о... — передразнил он мою растерянность.

Я подняла ноги, перевернулась на копчике на другую сторону кровати и теперь уже нормально смотрела на безучастное лицо Нейтана, ожидая, когда тот соизволит отвести взгляд от книги. Сработало. Кларк окинул меня пустым, незаинтересованным взором и вновь уткнулся в детектив.

— Если не хочешь огрести еще больше проблем, просто не ведись на слащавые моськи первых встречных.

— Может, я сама разберусь.

Нейтан шумно выдохнул, загнул уголок книги, отложил ее и принял точно такую же позу, как у меня, уперев локти в коленки. Нас разделяла лишь пустая кровать, однако его испытующий взгляд мог хоть за километр достать мою душу. Он встает и подходит ближе, глядя на меня сверху-вниз из-под полуприкрытых век.

— Только не ной потом, будто я тебя не предупреждал.

И уходит.