Глава 24.
TEODORO
Ветер гуляет по кладбищу, цепляясь за ветви кипарисов, но я едва чувствую его. Передо мной две могилы. Одна – свежая, земля еще не осела, рядом с ней та, у которой я бывал так часто, что потерял счет. Теперь они вместе.
Цербер лег рядом со своей хозяйкой. Так, как он всегда любил—близко, словно охраняя ее даже после смерти.
Я опускаюсь на одно колено, провожу рукой по гладкому граниту. Как же пусто без него. Этот пес был мне больше, чем напарник—он был последним, кто действительно понимал меня. Единственный, кому не нужно было слов. Я помню, как он стоял рядом, когда мир рушился, когда Инессы не стало, он не отходил, пока я не вставал на ноги. Он видел меня в крови, видел меня на грани, но всегда оставался рядом. Вместе мы работали, точно, безошибочно. Вместе мы убивали. Я свистел и он бросался вперед, вгрызаясь в горло врагов, как тень смерти. Он был безжалостен, но только для тех, кто был нам врагом. Для меня он был последним теплым существом в этом чертовом мире. Но я знал, что его время подходит. Он постарел, лапы больше не были быстрыми, а глаза потускнели.
Теперь он здесь.
Шаги за спиной мягкие, почти бесшумные, но я знаю, кто это. Феликс. Он почти не изменился с тех пор, как я видел его в последний раз, разве что седины стало больше, а во взгляде поселилась усталость, которая не проходит. Он смотрит на могилы, затем на меня, и в его взгляде нет упрека.
— Он был хорошим псом, — тихо говорит он.
— Да, — киваю, не отрывая взгляда от камня.
Феликс кладет руку мне на плечо. Жест нечастый, но искренний.
— Рад, что ты держишься, Тео.
Я поворачиваюсь к нему. Между нами — столько несказанного, столько призраков прошлого. Но одно я знаю точно: после смерти Инессы он никогда не винил меня. Он мог бы, имел бы право. Но он просто желал мне лучшего. И это, наверное, самое ценное, что у меня было тогда.
—Я знал, что вы не откажете, — проговариваю я, имея в виду захоронение пса рядом с Инессой.
—Как я мог отказать? Он был ее лучшим другом. Иногда он понимал ее лучше, чем кто-либо, — Феликс заводит руки за спину, и смотрит на надгробие.
Мы стоим в тишине, каждый погруженный в свои мысли.
—Я забыл о том, что у моей кошки годовщина. Простите, — произношу я, опустив голову.
Я никогда не забывал. Никогда. Но погрузившись в домашнюю суету, в заботы о детях и Нерезе, я позволил себе забыть, и это заставляет меня испытывать вину.
—Это нормально. У тебя семья.
Я сглатываю, хочу снова извиниться, но Феликс перебивает.
—Моя Нес снилась мне этой ночью. Много говорила, но..., — Феликс вдруг поворачивается ко мне. — Не знаю почему, но кажется, это было предназначено тебе.
Он достает из кармана лист, сложенный втрое, а затем хлопает меня по плечу, и уходит. Я торопливо разворачиваю листок, и сердце пропускает удар.
«Мы с Цербером рады за тебя. Ты делаешь правильный выбор.»
Я неосознанно опускаюсь на колени, и поднимаю глаза к надгробию жены.
—Богом клянусь, кошка, не обижу ее, — сцепив зубы, бормочу. —Заслужу ее доверие, детей воспитаю, с дочери пылинки сдувать буду. Обещаю, кошка, обещаю.
Дует ветер, касается моей спины, и кажется, будто кто-то трогает меня. Устало улыбаюсь. Все меняется. Я меняюсь. Моя жизнь меняется.
—Вы всегда будете в моем сердце, — произношу я, и выдыхаю.
Будто камень упал с души. Мне давно стоило принять тот факт, что жизнь продолжается, но я был слеп и глуп. Но сейчас всё иначе. Сейчас у меня есть Нери, есть Рафаэль, Рензо и малышка Селеста. У меня есть семья.
Я устало выдыхаю, когда самолет приземляется в Нью-Йорке. День выдался длинным: утром я был в Чикаго, заглянул к Сици, мы встретились в кафе. Уютное, с запахом свежеиспеченных круассанов и корицы. Мы поговорили о жизни, о семье, о прошлом. Она, как всегда, пыталась выведать у меня больше, чем я готов рассказать, но в итоге просто обняла меня на прощание и велела беречь себя.
Теперь я снова дома. Захожу внутрь, скидываю пальто, оглядываюсь. Тихо. Слишком тихо.
— Нереза? — зову, проходя в гостиную.
Нет ответа. Ладно, может, с детьми в комнате, но и там пусто. Сердце пропускает удар.
— Черт... — пробормотав, выхожу из квартиры.
У двери стоит один из охранников — высокий, плечистый, с невозмутимым выражением лица.
— Где моя жена? — спрашиваю резко.
— Кассио приезжал. Забрал миссис и детей.
Секунда молчания. В груди неприятно сжимается, но я тут же беру себя в руки.
— Куда?
— Не сказал.
Я достаю телефон и набираю Кассио. Гудки тянутся вечность, прежде чем он отвечает.
— Тео, — голос у него спокойный, как будто ничего не случилось.
— Где Нереза? — сразу перехожу к делу.
— Всё нормально. Мы в итальянском ресторане на окраине, — Кассио называет место, и я сразу вспоминаю: старый ресторанчик, где подают лучшую неаполитанскую пиццу в этом районе.
— Через полчаса буду.
Я влетаю в машину, и с напряжением жму на газ. Но когда я вхожу в ресторан, напряжение спадает, сменяясь легким раздражением. Передо мной — картина полного спокойствия.
Нереза сидит за столиком, перед ней бокал свежевыжатого сока, рядом пицца с расплавленным сыром и ароматными кусочками томатов. Напротив — Мирелла, держа на руках дочку, улыбаясь чему-то, что только что сказала моя жена.
А дети... трое моих малышей мирно посапывают в своей тройной коляске рядом со столиком. Я медленно выдыхаю, подходя ближе.
— Могу я узнать, какого черта происходит? — говорю, глядя сначала на Нерезу, потом на Кассио, который только усмехается.
Нереза спокойно берет бокал, делает глоток, затем поднимает на меня глаза.
— Ты был в Чикаго, а мы решили немного развеяться.
Я прикрываю глаза, считая до трех.
— Развеяться? Я чуть не сошел с ума, когда пришел домой и вас там не оказалось.
— Тебе стоило бы привыкнуть, что жизнь не всегда идет по твоему сценарию, — тихо замечает Мирелла, кидая взгляд на Кассио.
Я медленно качаю головой, но в конце концов просто опускаюсь в кресло рядом с Нерезой.
— В следующий раз хотя бы предупреждайте, — бурчу, бросая взгляд на детей.
Один из них слегка шевелится, но не просыпается.
— Ладно, раз уж мы здесь... — я протягиваю руку и отрываю кусочек горячей пиццы. — Надеюсь, она того стоит.
Нереза улыбается, и напряжение окончательно спадает.
Я стараюсь не думать о Цербере. Не сейчас. Не здесь. Пахнет горячим тестом, томатами и свежими травами. В ресторане приглушенный свет, от него в воздухе будто разлито спокойствие. Мирелла смеется над чем-то, что говорит Нереза, а я ловлю себя на том, что не могу оторвать от нее взгляда. Она сидит, чуть подавшись вперед, локти на столе, пальцы легко касаются бокала с соком. Иногда она вертит ладонями в воздухе, когда что-то объясняет, — плавно, изящно, с легкостью человека, который привык говорить с эмоциями. Ее темные волосы чуть спадают на плечо, а на губах — мягкая улыбка. Я знаю эту улыбку, хоть она показывает ее довольно редко.
Я слышу легкий звук движения в коляске, затем тихое сопящее ворчание. Рафаэль. Он всегда просыпается первым. Еще секунда — и вот уже два других малыша начинают шевелиться.
— Ну, конечно, — вздыхаю я и встаю, подходя к коляске. — Ты что, за всех отвечаешь, Раф?
Мальчик смотрит на меня сонными глазами, потом его крошечное личико морщится, будто он вот-вот начнет возмущаться. Я осторожно беру его на руки, чувствуя, как маленькие пальцы хватаются за мою рубашку.
— Папа здесь, — тихо говорю, чуть раскачивая его.
Кассио ухмыляется, наблюдая за мной.
— Ты уже с ними управляться научился?
— Если не я, то кто? — парирую, усаживаясь обратно и придерживая сына одной рукой.
— Ну, Нереза, например, — Кассио поднимает брови.
Я мечусь взглядом к ней. Она не слышит нас, занята разговором с Миреллой. В её движениях легкость, она небрежно убирает прядь волос за ухо, затем подносит пальцы к губам, будто раздумывая над ответом.
Я возвращаюсь к Кассио.
— Нереза не должна всё делать одна.
Он ухмыляется.
— Серьезный ты стал.
— Я всегда был серьезным.
— Просто раньше это выражалось немного по-другому.
Я не отвечаю, сосредотачиваясь на том, чтобы удержать Рафаэля, который внезапно решает, что хочет двигаться. Его крошечные ножки упираются в меня, руки сжимают ткань рубашки, но он не капризничает, просто изучает этот мир. И в этот момент я понимаю, что не думаю о Цербере. Не думаю о том, что его больше нет.
Я здесь, среди своих. В тепле, в безопасности. Мои дети рядом, моя жена смеется, мои друзья болтают о чем-то, что кажется важным только в этой минуте. Я смотрю на Рафаэля, который, наконец, находит удобное положение и кладет голову мне на плечо, потом снова на Нерезу, и понимаю, что сегодня я не буду грустить.
Мы возвращаемся домой поздно. Ночь обволакивает улицы, свет фонарей мягко скользит по стеклам машины. Дети снова уснули в своей коляске, усталые после поездки. Нереза, удобно устроившись рядом, поглаживает пальцами край своей юбки, задумчиво глядя в окно.
— Завтра нужно отвезти их на плановый осмотр, — негромко говорит она, не отрывая взгляда от проносящихся мимо огней.
Я киваю, ведя машину ровно, размеренно.
— Во сколько?
— Утром. Но не слишком рано. Врач сказал, что можно приехать к десяти.
Я бросаю короткий взгляд на спящих малышей в зеркале заднего вида. Они такие маленькие, такие хрупкие. Не могу сказать, что привык к этому ощущению — что вот они, мои дети, моя ответственность.
Когда мы приезжаем домой, осторожно переносим их в кроватки. Это уже привычный ритуал: сначала кормление, потом игры, потом укладывание.
Рафаэль просыпается первым — как всегда. Я беру его на руки, пока Нереза занимается Рензо и Селестой. Она ловко поддерживает младенцев, их крошечные ладошки хватаются за ее пальцы, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторвать взгляда.
— Он опять голодный, — говорю я, когда Раф начинает вертеться у меня на руках.
— Конечно. Это же Рафаэль, — усмехается Нереза, наклоняясь к Рензо. — У него аппетит, как у тебя.
Я фыркаю, но не спорю. Проходит еще пара часов, пока мы кормим их и играем. Селеста захватывает прядь моих волос и тянет, будто проверяя, насколько я терпеливый. Рензо смотрит на меня с той же серьезностью, что и всегда, будто анализирует мои движения. Рафаэль же просто наслаждается процессом — если ему комфортно, он счастлив. Но, конечно, всё хорошее когда-то заканчивается. Когда приходит время спать, начинается хаос.
Селеста плачет, Рафаэль тоже, но больше из солидарности. Рензо, как всегда, держится дольше, но потом тоже сдается.
— У тебя есть план? — спрашиваю у Нерезы, перекрывая детские крики.
— Терпение, — усмехается она.
Потребовалось немало времени, покачиваний, шепота и колыбельных, но в конце концов они засыпают. Мы выходим из спальни, осторожно прикрывая дверь, и направляемся на кухню.
В доме стоит тишина — та самая, редкая, драгоценная. Нереза наливает чай, передает мне чашку. Мы сидим за столом, просто наслаждаясь моментом. Она первая нарушает молчание.
— Ты сильно переживаешь из-за Цербера?
Я держу чашку в руках, ощущая тепло фарфора. Не хочу врать.
— Да.
Она не отвечает сразу, просто смотрит на меня, ожидая.
— Знаешь, — говорю я, наклоняясь вперед, — сегодня я почти не думал об этом.
Она чуть улыбается.
— Это хорошо?
— Это странно. — Я делаю глоток чая, раздумывая. — Ощущение, будто его отсутствие... становится нормой.
— Это не значит, что ты забываешь его.
Я знаю. Но знать — одно, а чувствовать — совсем другое.
Мы продолжаем сидеть в тишине. Чай медленно остывает в чашках, но никто из нас не торопится допивать его. В этой редкой, мягкой тишине есть что-то по-настоящему уютное. Я лениво провожу пальцем по краю фарфора, а взгляд сам собой задерживается на Нерезе. Она задумчиво смотрит в сторону, её локоть опирается на стол, а пальцы легко касаются края чашки. От этого жеста, от её расслабленного вида внутри расползается тепло. Я вдруг понимаю: мне привычно называть её женой. Я делаю это с лёгкостью, с гордостью, даже не задумываясь. Но, по факту, это ложь.
Наш союз был не продиктован любовью или желанием создать семью. Это было последствием моей ошибки. Мне нужно было взять ответственность, и я сделал то, что считал правильным. Тогда я попросил её пойти на обман. Мы сделали вид, что все реально, но официально так и не расписались. В документах Нереза всё ещё Риччи, не Романо. Я хмурюсь.
Почему раньше это казалось мне нормальным? Почему только сейчас я понимаю, что мне хочется другого? Пальцы чуть сильнее сжимают чашку, затем я поднимаю глаза и говорю:
— Нери, ты бы не хотела узаконить наш брак? Как и положено.
Она переводит взгляд на меня. В её глазах вспыхивает насмешка, лёгкая, как дуновение ветерка.
— О, — она усмехается. — Как официально.
Я не отвожу взгляда.
— Я серьёзно.
Нереза качает головой, с улыбкой делая глоток чая.
— Нет, Тео.
Я моргаю, на мгновение теряя мысль.
— Нет?
Она ставит чашку обратно на стол и чуть наклоняется ко мне.
— Я хочу остаться Риччи.
Это не просто каприз.
— Почему?
Нереза медленно, задумчиво проводит пальцами по дереву стола.
— Потому что это частичка моих родителей, которых уже нет. Их фамилия — это всё, что осталось. И я не хочу отказываться от неё.
Я смотрю на неё, пытаясь понять, почему этот ответ так неожиданно задевает меня.
— Ты не отказываешься от семьи, Нери.
— Но я и не хочу отказываться от прошлого, — отвечает она спокойно. —Я хочу оставить фамилию.
Я молчу, переваривая её слова. Она отводит взгляд, задерживаясь на окне.
— Да и наш брак... — она вздыхает, улыбаясь чуть грустно. — Это что-то странное, согласись.
—Ты хочешь это изменить? — спрашиваю с надеждой.
—Возможно, — она опускает взгляд.
—Я хочу семью, Нери.
Кладу руку на ее ладонь, слегка сжимая. Нереза не отстраняется.
—Тогда давай попытаемся, — она с теплом смотрит на меня, а затем улыбается. —Я готова стать твоей женой не на бумаге, а в жизни, но только не быстро. Все будет постепенно, и когда я окончательно пойму, что могу проникнуться тобой, все наладится. Только обещай, что не вернёшься к стадии отрицания. Ещё одной боли я не выдержу.
Криво улыбаюсь, поднимаю ее руку, и целую тыльную сторону ладони.
—Обещаю.
Теперь мои слова не были пустыми. Если обещаю — я выполняю.
—И первый шаг к нашему будущему браку, — начинает Нереза, поднявшись с места. — Ты моешь бутылочки и чашки от чая.
Я удивлённо смотрю на нее.
—Да, это тоже входит в обязанности отца. Я замечаю, что ты прекрасно справляешься с детьми, но забываешь о том, что вещи не стираются с помощью волшебной палочки, бутылочки не моются сами, и пол у нас чистый не потому, что здесь живет золушка.
Я шокировано открываю рот.
—Я найму клининг.
—Нет, ты сделаешь все сам, мы ведь счастливые родители трех ангелочков, да? — Нереза смеётся, и идёт в комнату, размахивая руками. —Удачи!
—Нери, это нечестно!
—Это жизнь, Тео, и она часто бывает несправедлива!
Это точно. Но эта несправедливость куда приятнее любой другой.