Эпилог.
NERESA
Жизнь идёт. Каждый день — это борьба. Борьба с прошлым, с его тяжестью, с тенями, что прячутся в углах сознания. С самой собой. Иногда кажется, что я уже научилась справляться, что все худшее осталось позади. Но стоит закрыть глаза, и воспоминания снова накатывают, как океанская волна, затапливая разум.
Я никогда не думала, что всё обернётся именно так. Никогда не представляла себя в этой жизни, в этом доме, с этим человеком. Никогда не думала, что однажды проснусь, и меня будут будить не первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь шторы, а три маленькие ладошки, хлопающие по моему лицу. Не думала, что мои руки будут пахнуть не деревом пианино, а молоком и детским кремом.
Дядя умер. Его убили. Сестра нашла себя в искусстве, теперь она учится в институте, творит, создаёт, ищет себя. Старший брат стал семьянином. У него тяжелая работа, его жизнь — это рутина, усталость, но и тихое счастье, которое я вижу в его глазах. А Назарио... Назарио поник в мафии, стал солдатом, нашел свое место.
А я? Я стала матерью. Матерью троих малышей, и, если быть честной, это пугает меня больше, чем мафия, больше, чем кровь, больше, чем любой выстрел, который я когда-либо слышала. Музыка осталась в прошлом. Когда-то я думала, что буду жить ею, что сцена — это мой дом, что я буду дышать звуками и ритмами. Но теперь мой мир — это детский смех, крики, маленькие ладошки, тянущие меня за кофту, и колыбельные, которые я пою перед сном. И сейчас я пытаюсь быть женой. Трудно? О, да.
Я простила Теодоро. Мне кажется, что да. Но доверие — вещь хрупкая, оно не возвращается в мгновение ока, не восстанавливается так легко, как хотелось бы. Я доверяю ему сейчас. Я вижу, как он старается, как он смотрит на меня, как берёт на руки наших детей. Я верю, что он изменился. Но там, в глубине души, в самой тёмной её части, где-то между страхами и болью, всё ещё живёт маленькая искра сомнения. Искра, которая не гаснет, как бы сильно я ни старалась. Я не забываю. Но, наверное, прощаю. Я сделала это.
—Просыпайся, — шепот проникает в сознание, и я приоткрываю глаза.
Теодоро нависает надо мной с хищной улыбкой. Мы прилетели несколько часов назад, и я почти сразу вырубилась, как только дети заснули. Этот полет был смертельным. И если бы Романо не имели личных самолётов, то из-за криков Рафаэля нас бы высадили нахрен прямо с борта без парашютов.
—Если твой сын снова измазался дерьмом, то я не собираюсь просыпаться, — шиплю я, и накрываюсь одеялом с головой. — Разбирайся с ними сам, я итак весь полет пыталась удержать Селесту от самоубийства.
—Что? — испуганно спрашивает Тео.
—Она пыталась разбить иллюминатор. Где ты был в этот момент?
—Кажется, я спал, — я слышу вину в его голосе, и убираю одеяло, чтобы посмотреть в его бесстыжее лицо.
—А теперь я хочу поспать.
—Дети спят, я нанял няню, пошли на завтрак у моря, Нери, — тянет Тео, и начинает щекотать меня сквозь одеяло.
Смех вырывается из меня, я толкаю его ногами, но он все равно продолжает это делать.
—Тео, перестань! Хорошо, хорошо, сейчас соберусь на твой завтрак! — смеюсь, отталкивая от себя Тео, который ухитрился поймать меня в объятия, даже не дав окончательно проснуться.
Он снова настойчивый, словно мальчишка, который хочет, чтобы его похвалили за сюрприз. Его руки крепкие, и я чувствую, как он едва сдерживается, чтобы снова не зарыться носом в мою шею. Но нет, я не дамся. Иногда на меня тоже нападает странная нежность, и мы дурачимся с ним. Смеясь, вырываюсь и бегу в ванную, слыша за спиной его довольный смех.
Захлопнув дверь, включаю воду и быстро умываюсь. В зеркале на меня смотрит всё ещё я, но чуть другая. Усталая, но уже не измотанная до края, как в первые месяцы после родов. Чуть мягче в чертах, чуть теплее в глазах. И, что самое удивительное, я наконец-то набрала вес. Больше нет этого болезненного исхудания, о котором шептались за спиной родственники и друзья. Кожа снова приобрела здоровый оттенок, а скулы больше не бросаются в глаза, напоминая о бессонных ночах и бесконечном выматывающем страхе. Малышам уже восемь месяцев. Восемь. Когда успело пролететь столько времени? Совсем недавно они были крошечными, почти невесомыми в моих руках, а теперь уже целенаправленно тянутся за игрушками, улыбаются, лепечут что-то своё.
Тео сказал, что нам нужно отдохнуть семьёй, всем вместе. И выбрал Лазурный берег.
Я выхожу из ванной, поправляя волосы, и тут же замираю. В комнате, у детских кроваток, стоит девушка. Молодая, стройная, незнакомая. Малыши спят. Я напрягаюсь, но в этот же миг Тео оказывается рядом. Его руки ловят меня за талию, притягивают к себе. Губы касаются моего уха, и он шепчет:
— Это няня. Я обо всём позаботился.
Прежде чем я успеваю что-то сказать, он уже тянет меня за собой, мягко, но настойчиво ведя к выходу из виллы.
И вот оно — утро, настоящее, живое. Тёплый ветер, напоённый солью и чем-то цветочным. Золотой песок, такой мягкий, что кажется, будто ступаешь по облакам, гладкая линия горизонта, где небо растворяется в океане. И главное — тишина. Покой. Ни плача, ни забот, ни суеты, лишь этот момент, украденный у вечности.
Тео ведёт меня к столику, который стоит прямо на пляже. Белая скатерть чуть колышется на ветру. Фрукты, свежие, налитые солнцем: нанасы, манго, гроздья винограда, пышная папайя, разрезанная на дольки. Овощи, хрустящие и сочные, местные сыры, небольшая тарелка с тостами. Высокие бокалы с чем-то прохладным — возможно, фруктовый сок или освежающий коктейль. Всё идеально, до последней детали.
Тео притягивает стул, помогает мне сесть. А потом, вместо того чтобы занять место напротив, опускается рядом, близко, касаясь плечом.
— Наконец-то, — говорит он, смотря не на стол, не на океан, а прямо на меня. — Теперь мы можем провести время вместе.
—Какой романтик укусил тебя?
—Ты портишь момент, — сузив глаза, бурчит Теодоро.
—Я не могу серьезно смотреть на тебя, ты смешишь.
—Неужели я такой смешной?
—Да, — я хватаю кусочек ананаса, и забрасываю его в рот.
Мы болтаем, смеёмся, беззаботно перекидываемся фразами, словно между нами никогда не было ни боли, ни недоверия. Тео что-то рассказывает, энергично жестикулируя, его глаза сверкают, губы растянуты в ухмылке.
— Ну а потом этот идиот начал доказывать, что сможет проехать по узкому мостику на машине... — Тео качает головой, откидываясь назад.
Я закатываю глаза. Эти его истории времён палеолита.
— Ну конечно, а потом ты сам сел за руль и сделал ровно то же самое, да?
— Нет, конечно, — с самым честным лицом отвечает он.
— Господи, Тео... — смеюсь я, откидываясь на спинку стула.
Иногда он несёт такую хрень, что хочется плакать, и я, конечно, не могу не закатывать глаза. Но иногда, изредка, я ловлю себя на том, что смотрю на его улыбку чуть дольше, чем должна. Она у него красивая. Невероятно красивая. Тёплая, настоящая, такая, от которой внутри что-то странно переворачивается.
Я не могу отрицать очевидного: время меняет людей. Время меняет нас. Столько месяцев вместе, дети, бессонные ночи, утренний кофе, его рука на моей спине, когда я укачиваю малышей... Всё это оставляет следы. Я больше не вижу в Тео только человека, которого должна простить. Теперь я вижу мужчину. Привлекательного, уверенного в себе, человека, который всеми силами пытается завоевать меня.
Я помню тот вечер. День рождения Неро. Алкоголь, смех, музыка. Воздух был густым от табачного дыма и приглушённых разговоров. Я была расслаблена, чуть под шофе, как и он. Мы стояли рядом, переговариваясь, и вдруг он наклонился. Всё произошло быстро, почти случайно. Его губы коснулись моих, тёплые, настойчивые. И мне это понравилось. Но я не призналась себе в этом. Тогда — нет. Я не могла. Я сказала себе, что это просто момент, просто алкоголь, просто иллюзия. Но сейчас... сейчас я не так уверена.
—Нери, — окликает меня Тео.
—А? — выбираюсь из своих мыслей.
—Вечером устрою тебе путешествие на яхте.
Я хмурюсь.
—А дети?
—Няня.
—Я не хочу уезжать далеко от них, — говорю я, и продолжаю поедать виноград вместе с сыром.
—Нери, брось, скоро они подрастут, и мы будем чаще оставлять их с няней, чтобы провести время вместе, — не унимается Теодоро, и я усмехаюсь.
—Время вместе? Иногда я хочу отдохнуть и от тебя. Ты словно четвертый ребенок, не даёшь мне шагу сделать.
Теодоро наигранно обижается, затем пододвигается ближе, закидывает металлическую руку мне на плечо, и играет бровями.
—Нереза, у меня для тебя плохие новости.
Я удивлённо смотрю на него, жаркий ветер обдувает волосы.
—Не томи, — шикаю.
—Кажется, я влюблен в мать своих детей.
Я прыскаю от смеха, закрывая лицо ладонями. Мне смешно.
— Господи, Тео, ты несёшь такую чушь... — выдыхаю я сквозь смех, качая головой.
Но внезапно он берёт меня за запястья. Сильные пальцы осторожно, но настойчиво отрывают мои ладони от лица.
— Эй, Нери, — его голос тихий, но твёрдый.
Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня серьёзно. Без привычной ухмылки, без этой лукавой искорки в глазах. Просто смотрит, глубоко, внимательно, словно пытается увидеть во мне что-то важное.
Я замираю.
— Я правда влюблён в тебя, Нери, — говорит он, не отводя взгляда.
Сердце сбивается с ритма.
— Может быть, наш путь был неправильным. Может, мои поступки были аморальными. И я знаю, я сделал тебе больно... — Его пальцы чуть сильнее сжимают мои запястья, словно он боится, что я сейчас встану и уйду. — Но я правда влюблён в тебя.
Мои губы приоткрываются, но я не нахожу слов.
— Влюблён в твою улыбку, — продолжает он, — в твой сарказм, в твои глаза, в твою заботу о моей, как ты говоришь, надоедливой натуре.
Господи...
— Я поглощён тобой, Нери. Правда.
Ветер проносится мимо нас, шевелит мои волосы. Солнце играет бликами на воде, всё вокруг кажется слишком тихим, слишком застывшим.
— Я понял это поздно, — голос его становится чуть тише, но в нём всё та же сила. — Но главное, что я осознал это.
Любовь. Что это вообще такое? Я смотрю в глаза Тео, и внутри всё будто заворожено. Я слышу его слова, чувствую его тепло, вижу, как напрягается его челюсть в ожидании моего ответа... но что я должна сказать?
Я не понимаю, что такое влюблённость. Не знаю, как она ощущается. В моей жизни не было этого, ни юношеских грёз, ни наивных признаний, ни сердцебиения от одного только взгляда. Всё, что я знала, — это ответственность, страх. Может, где-то внутри я и хотела любви, но я никогда не ощущала её. Не знала, как она должна выглядеть, как должна звучать. Тео ждёт.
Я медленно поднимаю руку и осторожно касаюсь его лица. Его кожа тёплая, слегка шероховатая от едва проступающей щетины. Провожу большим пальцем по его скуле, задерживаюсь на щеке. Это движение выходит таким естественным, будто я делала это сотни раз.
— Я не знаю, что ответить, Тео, — пожимаю плечами, честно, открыто.
Глупо было бы притворяться, что я понимаю его чувства, если сама не могу разобраться в своих. На его лице проскальзывает тень эмоции — то ли разочарование, то ли принятие. Но вместо того чтобы отстраниться, он медленно, почти осторожно склоняется ко мне. Едва заметное прикосновение. Его губы касаются моих, мягко, ненавязчиво, но от этого короткого поцелуя всё внутри переворачивается. Я не отстраняюсь.
— Ты что-то чувствуешь? — шепчет он, не отдаляясь.
Я сглатываю, но молчу.
— Тебе нравится, когда я целую тебя? — его голос почти теряется в шуме волн.
Я не знаю, как ответить. Всё слишком новое, слишком сложное. Он чуть отстраняется, заглядывая мне в глаза.
— Нери, скажи, что тебе нравится.
И вот теперь я понимаю, что он не просто ждёт слов. Он хочет, чтобы я призналась себе. Не ему — себе.
— Нравится, — тихо отвечаю я.
И тут же опускаю взгляд, будто эти слова — что-то запретное, что-то, что я не должна была произносить. Тео молчит. Я чувствую, как он смотрит на меня, но не поднимаю глаз. А затем он осторожно обнимает меня за плечи и глубоко вздыхает, как человек, который долго нёс в себе что-то тяжёлое и, наконец, позволил себе выдохнуть. Я чувствую его тепло, его силу, и от этого мне одновременно спокойно и тревожно.
Может быть, я веду себя как ребёнок, но мне всего девятнадцать.
В этом возрасте я должна была бы только начинать разбираться в жизни, а вместо этого на меня свалилось всё и сразу: материнство, ответственность, груз прошлого... и это странное, необъяснимое желание понять, что такое любовь. Я не знаю, как она должна ощущаться. Не знаю, как правильно. Не знаю, как честно.
Тео когда-то сломал меня. Я помню, как больно это было, как глубоко засели в сердце обиды, как долго я пыталась собрать себя обратно, кусочек за кусочком. Но теперь... Теперь он словно склеивает меня. Осторожно, терпеливо, своими поступками, своими словами, своим вниманием. Он делает это так, что я даже не понимаю, когда именно начинают исчезать трещины. И, кажется, он делает это из любви, или из влюблённости. Я не знаю. Я не могу это осознать.
Но я знаю одно: Теодоро пал на мои плечи тяжёлой ношей. Ношей непонятности, сомнений, вопросов, на которые у меня нет ответов. Я чувствую, как его рука медленно сжимает моё плечо, будто он хочет дать мне понять: у нас есть время. Я могу не понимать сейчас. Я могу искать ответы столько, сколько мне нужно. И это, наверное, единственное, что меня успокаивает.
—Давай искупаем малышей в океане? — решаю уничтожить молчание между нами.
Теодоро кивает, но прежде чем встать, касается губами моего виска. Он часто делал так, чтобы успокоить меня. Когда он идёт к вилле, я следую за ним, но замираю на пол пути, осознав что-то важное для себя.
—Ты ведь не разлюбишь меня, пока я буду пытаться понять, что чувствую к тебе? — кричу ему в спину, ощущая горячий песок под ногами.
—Я не знаю что такое "разлюбить" Нери, — бросает он через плечо. — Тебе придется терпеть меня всю свою жизнь.
—Я рада, — шепчу себе под нос, улыбаюсь, а затем бегу за ним.
Бегу за своим мужем, хоть и названным.