Поглощённый любовью

                               NERESA

Я просыпаюсь с ощущением, что что-то не так. Открываю глаза и едва не подпрыгиваю от испуга — рядом со мной, на подушке, спит Теодоро.  Я даже не помню, как он пришел, и как оказался здесь.

Сердце глухо ударяется в ребра. Впервые я проснулась в одной постели с мужчиной. Впервые за долгое время кто-то лежит рядом, дышит рядом. Это пугает меня до оцепенения.   Я осторожно выбираюсь из-под одеяла, чтобы не разбудить его, и на цыпочках ухожу в ванную. Включаю воду, умываюсь, глядя на себя в зеркало. Выгляжу усталой, как и всегда. 

Дни тянутся один за другим, сливаются в одно бесконечное повторение. Утро, дети, заботы, редкие переписки с Неей или Оттавио, снова дети, вечер, сон. Каждое утро как день сурка. Никакой свободы, никакого личного времени. Даже чашку кофе спокойно выпить не получается — всегда кто-то кричит, требует внимания. Я таскаю их на руках по дому, укладываю спать, кормлю, утешаю, и в этом, конечно, есть смысл, есть любовь, но... Где я в этом всем? 

Изредка я бросаю взгляд на пианино. Оно стоит в углу, покрытое легким слоем пыли. Мне хочется к нему подойти, пробежаться пальцами по клавишам, услышать, как оживает музыка... Но я не могу. Мне просто некогда.  А теперь еще и Теодоро. 

Он изменился. Это не тот человек, который когда-то сделал мне больно. Он стал хорошим отцом, заботливым, внимательным. Он старается, помогает. Иногда мне кажется, что он заботится и обо мне, но... Я не знаю, что чувствую к нему.  Слишком долго я жила с мыслью, что ничего, кроме детей, нас не связывает. Это давало мне силу держать дистанцию, но теперь? Теперь я уже не так уверена.

Рензо – единственный, с кем я провожу меньше всего времени. Остальные малыши требуют столько внимания, что он остается как бы в тени, тихий, спокойный. Иногда я ловлю себя на мысли, что чувствую себя виноватой перед ним.  Вот почему, убедившись, что все остальные дети спят, я беру его на руки. Он теплый, мягкий, пахнет молоком и чем-то детским, неуловимо родным. Он прижимается ко мне крошечным тельцем, зевает, размахивая пухлыми пальчиками. 

— Ну что, малыш, пойдем готовить блинчики? — шепчу ему, целуя в макушку. 

Я осторожно кладу его в коляску и выкатываю на кухню. Там тихо, только слышно, как гудит холодильник. Я достаю продукты, взбиваю тесто, а Рензо тем временем что-то бормочет себе под нос, наблюдая за мной круглыми глазами. 

— Вот видишь, — говорю ему, улыбаясь. — Это мука. А это яйца. Теперь перемешаем... 

Он слушает внимательно, словно понимает каждое слово, иногда смеется. Я улыбаюсь в ответ, наслаждаясь этим редким моментом тишины и уединения.  Я болтаю с Рензо, но вдруг чувствую, что кто-то смотрит на меня. 

Мгновение — и я замечаю Теодоро в дверном проеме.  Он стоит босиком, с голым торсом, на котором еще остались следы сна. Его темные волосы взъерошены, взгляд чуть прищурен. Он лениво проходит к столу, садится, берет Рензо на руки, целует его в лоб. 

— Что это мы тут готовим? — спрашивает он негромко. 

Его голос еще хриплый после сна, чуть ниже обычного. Я машинально сглатываю, отворачиваясь к сковороде. 

— Блинчики, — отвечаю нейтрально, переворачивая один из них. 

Я чувствую его взгляд. Он не просто наблюдает за мной — он изучает, словно пытается что-то понять. И это... смущает.  Сердце стучит чуть быстрее. Я злюсь на себя, на свое тело, которое по-дурацки реагирует на его присутствие. Это ведь послеродовое состояние, верно? Должно быть. Это гормоны, усталость, все что угодно, но не...  Нет. Он не может мне нравиться.  Не может же?

—Мама готовит, да? — Тео говорит с детьми мягче, чем с кем-либо, и это вызывает особый трепет. —Еще чуть-чуть, и вы тоже будете есть вкусную пищу, а не смеси.

Я истерически усмехаюсь. Прокормить их будет сложной задачей, и надеюсь, Теодоро наймет кого-то вроде повара.

—Ты выспалась? — понимаю, что вопрос адресован мне.

—Да, спасибо, что не разбудил, — выдыхаю я, скидываю последний блинчик, и выключаю плиту.

Обернувшись, сталкиваюсь со взглядом Теодоро, что улыбаясь, кладет Рензо обратно в коляску. Малыш молчит, даже не пищит, как это делает Раф или Сел, когда слезают с рук.

Я направляюсь в комнату, чтобы проверить их. Они спят беспокойно, особенно Инесса — она часто ворочается, вздыхает. Я хочу убедиться, что с ними все в порядке, но, сделав шаг, вдруг чувствую теплое прикосновение на запястье.  Его рука.  Теодоро нежно берет меня за запястье, пальцы касаются кожи легко, но от этого мой пульс тут же сбивается. Сердце словно делает резкий скачок, будто хочет вырваться из груди. 

— Нери, — его голос низкий, спокойный, но в нем чувствуется забота. — Скажи мне когда, и я попрошу ребят помочь с детьми. Ты отдохнешь. Вчера ты явно слишком сильно вымоталась. 

Я качаю головой, глядя куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом. 

— Нет, все нормально, — тихо отвечаю. 

— Ты странная, — вдруг говорит он, отпуская мое запястье, но не отводя взгляда. — Если ты переживаешь о том, что проснулась со мной в постели... 

Я резко поднимаю глаза. 

—То ты сама попросила об этом. Прости. 

Что?  Я застываю. В голове крутятся его слова, но смысл будто не доходит сразу. Я? Сама попросила? Когда? Как? 

— Все в порядке, — машинально выговариваю я, хотя внутри все идет наперекосяк. 

Он смотрит на меня внимательно, словно пытается понять, правда ли я так считаю, а потом делает шаг ближе. Я замечаю этот момент — тот самый, когда он решает обнять меня. Его рука поднимается, но прежде чем он успевает притянуть меня к себе, я вздрагиваю.  Не знаю, почему.  Просто мое тело реагирует само, слишком резко, слишком заметно. Как будто внутри включается сигнал тревоги.  Его рука замирает в воздухе.  Я не знаю, что сказать, не знаю, как себя вести. 

—Кажется, нам стоит поговорить, — Теодоро вздыхает, опускаясь на стул, я же с вопросом смотрю на него.

—О чем? — взволнованно спрашиваю я.

Теодоро даёт Рензо маленькую погремушку, но вместо того, чтобы играть с ней, малыш прячет ее под подушку, и молча смотрит в потолок, будто это единственное занятие, приносящее ему радость.

—Как мы будем жить, Нери? Так, как сейчас, всю жизнь? — говорит Тео, изучая мое лицо.

Я не понимаю его вопроса, хмурюсь, пытаясь разобраться.

—Ты о чем?

—Нереза, ты нравишься мне, — выдает Теодоро, от чего горло сковывает, а сердце замирает.

Серые глаза бегают по моему лицу, а я лишь округляю глаза, и кашляю от давления. Черт возьми, как мы к этому пришли?

—Тео, ты сейчас говоришь не о том.

—Нет, я говорю о том, что имеет место быть, Нери.

Я резко дергаюсь, и пытаюсь пройти к комнате, но Тео снова удерживает меня. Этот разговор вгоняет меня в тупик, поэтому я не могу мыслить здраво. Теодоро сжимает мое запястье, и встаёт с места.

—Да я не понимаю тебя! — кричу шепотом, потому что разбудить Рафаэля равно скинуть бомбу на Хиросиму. —Что ты хочешь от меня?

—Хочу, чтобы ты перестала делать вид, будто не чувствуешь ко мне что-то помимо благодарности, — Тео хмурится, смотря на меня сверху вниз.

—А я должна испытывать что-то ещё?

—Не должна, но я испытываю... Я хочу семью, Нереза, потому что когда дети вырастут, я не знаю, как объяснить им, почему я не могу обнять и поцеловать их мать, почему другие родители проявляют любовь друг к другу, а мы нет!

—Может быть, потому что ее нет?

—Она есть, черт возьми.

Но я не уверена.  Я не уверена, что испытываю к нему что-то, похожее на любовь.  Да, он красивый. Он всегда был красивым — высокий, сильный, с серыми глазами, в которых иногда проскальзывает что-то теплое, почти ласковое. Но этого недостаточно. Его поступки кричат о симпатии, но то, что он сделал раньше... Это просто не уходит из моей души.  Каждый раз, когда он рядом, я чувствую, как прошлое и настоящее сталкиваются во мне, создавая хаос. Я не могу просто так взять и забыть. Мне кажется, что стоит мне довериться ему, поверить, что он другой, что он изменился, — и он снова сделает мне больно.  Я поднимаю глаза, смотрю ему в лицо. 

И прежде чем успеваю остановиться, вопрос срывается с моих губ: 

— Ты хочешь сказать, что любишь меня? 

Его брови едва заметно приподнимаются, но он молчит. 

— Хочешь сказать, что видишь во мне привлекательную девушку, а не просто мать твоих детей? — мой голос чуть дрожит, но я продолжаю, даже если часть меня боится услышать ответ. — Хочешь сказать, что забыл покойную жену, чтобы построить со мной что-то вроде семьи? 

Теодоро молча смотрит на меня. 

— Тео, — выдыхаю я, чувствуя, как грудь сдавливает странная, непонятная боль, — ну ведь только недавно все было по-другому. Зачем ты пытаешься дать мне надежду на лучшую жизнь? 

И прежде чем я успеваю сказать что-то еще, он резко обхватывает мое лицо руками.  Холодный металл касается кожи, ладони полностью охватывают мои щеки, словно удерживают меня на месте. Я не успеваю ни оттолкнуть его, ни даже понять, что он собирается сделать, — его губы накрывают мои.  Горячо.  Резко.  Слишком неожиданно. 

Я замираю.  Все мое тело будто замирает в пространстве. Я не знаю, что чувствовать. Паника? Тепло? Удивление? Я не понимаю. Не успеваю.  Но он не торопится, не давит, не требует.  Он просто... целует меня.  Как будто ждал этого слишком долго.

Я резко отталкиваю его.  Теодоро отшатывается, но не уходит далеко. Он смотрит на меня, тяжело дыша, а я... Я тоже задыхаюсь. Не от отвращения — его губы все еще горят на моих, оставляя странное, непонятное чувство. Но не должно же быть так, верно?  В груди нарастает что-то горячее, необузданное. Я не сдерживаюсь — голос рвется наружу сам по себе, и мне уже все равно, разбудят ли мои слова детей. 

— Что это было?! — говорю я, едва не срываясь на крик. — Зачем ты это делаешь?! 

Он не отвечает, а я не останавливаюсь. 

— Тебе было мало того, что я сходила с ума тогда, когда ты отталкивал меня, пока я была беременной? — мой голос дрожит от эмоций, но я продолжаю, будто в груди разорвалась плотина. — Ты хочешь сейчас привязать меня к себе, а потом? Потом снова вспомнить о своей покойной жене? Вернуться на кладбище, как всегда, будто ничего не изменилось?! 

Я смотрю прямо ему в лицо, не отводя взгляда. В глазах темнеет от гнева и боли. 

— Что ты хочешь, Теодоро?! Объясни мне! 

И вдруг он срывается. 

— Тебя хочу! — его голос громкий, хриплый, будто этот ответ рвался наружу давно, но он сдерживал его. — Женой хочу тебя рядом видеть! 

Я замираю, но он не останавливается. 

— Хочу детям пример подавать, как можно любить и уважать! — он делает шаг ко мне, а я не двигаюсь, не в силах пошевелиться. — Нереза, я готов костьми лечь, лишь бы загладить вину за прошлое! 

Его грудь тяжело вздымается от дыхания. 

— Лишь бы ты наконец смогла увидеть будущее. 

В комнате повисает тишина.  Я смотрю на него, ощущая, как все внутри переворачивается. Мне страшно. Мне больно. Я не знаю, можно ли верить этим словам.  Но я точно знаю одно, он только что перевернул мой мир.

Детский плач пронзает воздух.  Я резко оборачиваюсь, готовая броситься к детям, но не успеваю сделать и шага — Теодоро снова хватает меня за руку. 

— Ты не готова, да? — его голос уже не громкий, не сорванный эмоциями, но в нем все еще чувствуется напряжение. — Не хочешь попытаться найти точки соприкосновения? 

Я застываю. Он ждет ответа, но я не могу просто так взять и сказать, что все в порядке. Что я хочу попытаться. Что верю ему. 
Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом, и шепчу: 

— Я просто боюсь сломаться снова. 

Он стискивает челюсти, но молчит. 

— Потому что если это случится... кто воспитает моих детей? 

Я вырываю руку и убегаю.  В комнате звенит крик. Мои ноги несут меня автоматически, но в голове все еще звучат его слова. 

«Тебя хочу!» 

Я трясу головой, пытаясь вытеснить их из сознания, и вдруг замечаю, что на кровати растянулся Цербер. 

— Ты что тут делаешь? — шепчу я, но собака только лениво приподнимает голову и виляет хвостом, будто знает, что я не стану ее прогонять. 

Я делаю пару шагов к детской кроватке. Инесса и Рафаэль всхлипывают, но как только замечают меня, замолкают. Я склоняюсь над ними, шепчу что-то успокаивающее, поглаживаю теплые маленькие спинки. Они еще слишком малы, чтобы понимать, что только что произошло.  Какая же я жалкая. 

Я отвожу взгляд от детей и сажусь на кровать рядом с Цербером. Он тут же утыкается мне в плечо мордой, будто чувствуя мое состояние.  И вдруг слезы сами катятся по щекам. Я не пытаюсь их остановить. 

— Я ведь могу полюбить его, Цербер, — шепчу я в темноту. 

Он молчит, но я ощущаю, как он кладет голову мне на колени, словно дает понять, что слышит меня. 

— Смогу ведь, да? 

Я не знаю, чего хочу услышать. Не знаю, кого пытаюсь убедить — его или себя.  Но в глубине души уже понимаю, что этот вопрос не имеет простого ответа.

Проходит десять минут.  Я уже не плачу. Слёзы высохли, дыхание выровнялось, а внутри осталась лишь усталость. Я тихо вздыхаю, поднимаю руку и провожу пальцами по мягкому меху Цербера. Он по-прежнему лежит, положив голову мне на колени. 

— Ладно, малыш, пора вставать, — шепчу я, собираясь покормить детей. 

Но когда пытаюсь сдвинуться, замечаю, что его голова стала... тяжелее.  Сердце пропускает удар. 

— Цербер? 

Я смотрю на него, он не двигается.  Не виляет хвостом, не вскидывает уши, не открывает глаза. 

— Цербер... — голос срывается. 

Паника накрывает меня ледяной волной.  Я трясу его за загривок. Ноль реакции. Грудина под моей ладонью не поднимается. 

— Нет... Нет-нет-нет! — я вскрикиваю, отшатываясь. 

И тут же, не думая больше ни о чем, кричу: 

— Теодоро!

Громкие шаги раздаются почти мгновенно. Через секунду он врывается в комнату, держа Рензо на руках. 

— Что случилось? — он испуган, но, увидев мой взгляд, направленный вниз, следит за ним и замирает. 

Я вижу, как его лицо меняется.  Он без слов кладет Рензо в кроватку и бросается к Церберу. 

— Нет, — выдыхает он, резко опускаясь на колени. — Нет, не сейчас... Старик! 

Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть, как Теодоро трясет пса за плечи, зовёт его, хлопает по бокам, пытается услышать хоть что-то.  Но он тоже понимает.  Я вижу, как он застывает.  Понимает.  Тишина давит. 

— Он... Он ведь просто спит? — шепчу я, но мой голос дрожит. 

Теодоро не отвечает. Только медленно поворачивает голову и смотрит на часы на своей руке.

Я замечаю, как его зрачки расширяются. Потом он резко переводит взгляд на меня. 

— Сегодня день рождения Инессы, — шепчет он, как будто только что осознал что-то по-настоящему страшное.  —Я забыл, а он — нет.

Я моргаю, не сразу понимая, о чем он. 

— Ровно пять лет, — продолжает он глухим голосом. — Ровно пять лет, как я прожил без неё.  Как он прожил без нее.

Он не уточняет, но я знаю, о ком он говорит.  Ровно пять лет, как умерла его жена.  Ровно пять лет.  Мы оба смотрим на Цербера. 
Я не знаю, как так получается, но кажется, будто что-то только что оборвалось.Теодоро не двигается.  Он всё так же стоит на коленях перед Цербером, но теперь медленно, с дрожащим выдохом, обнимает его за массивную шею, зарываясь лицом в густую шерсть.  Моя грудь сжимается.  Я не привыкла видеть его таким. Тео всегда был сильным, иногда жестким, иногда чересчур сдержанным, но сейчас... Сейчас в его позе столько боли, что я чувствую её вместе с ним.  Цербер был частью этой семьи. Частью его жизни. 

В комнате царит тишина.  Дети, на удивление, молчат.  Я чувствую, как меня трясет. Слишком резко, слишком сильно, но я делаю шаг вперед, затем ещё один, и, наконец, опускаюсь на колени рядом с Теодоро.  На секунду я сомневаюсь, но затем медленно обхватываю его за локоть, крепко прижимаясь щекой к его плечу. 

— Соболезную, — шепчу я. 

Теодоро медленно выдыхает. Я чувствую, как напрягаются его мышцы, но он не отстраняется. 

— Все пять лет, — его голос хриплый, будто севший от эмоций, — он был моим лучшим другом. 

Я крепче сжимаю его руку. 

— Он был тем, кто не предавал и не осуждал. — Теодоро медленно выпрямляется, но его ладонь все еще лежит на загривке Цербера. — Он даже защищал тебя и детей от моей жестокости и злости. 

Я моргаю, пытаясь осознать его слова. 

— Цербер был моим лучшим товарищем, но его время пришло. 

Я чувствую, как его плечи опускаются. 

— Как же символично, — продолжает он, его голос звучит глухо, — что он тихо и спокойно умер в день рождения Инессы. В день её смерти. 

Я напряженно смотрю на него, но он всё так же не отводит взгляда от пса. 

— И рядом с тобой. 

У меня перехватывает дыхание. 

— Что? 

Теодоро, наконец, поворачивается ко мне.  Его глаза красные, но в них нет слез, только какое-то странное, осмысленное принятие. 

— Это значит, что он выбрал тебя, — говорит он. 

Я не понимаю. 

— Значит, что я сделал правильный выбор. 

Я открываю рот, но ничего не могу сказать.  Что он имеет в виду?  Что за выбор? Но Теодоро уже не смотрит на меня. Он снова склонился к Церберу, легко проводя рукой по его шерсти, а я только крепче сжимаю его локоть, потому что внутри всё медленно рушится.


«Я ухожу с миром.

Все эти годы я держался.  Я видел, как Теодоро тонет в горе, видел, как он замыкается в себе, как злится, как срывается, как разрушает все вокруг. Но я знал — пока я рядом, он не один.  Я был с ним, когда он отталкивал всех, когда не позволял никому приблизиться. Я охранял его, защищал, грел, когда он засыпал на холодном полу, слишком уставший от боли, чтобы подняться в постель.  Я знал, что он нуждается во мне.  Но сейчас...  Сейчас я вижу, как он смотрит на неё.  Я чувствую, как его сердце бьётся иначе, когда рядом она. Как впервые за столько лет он думает не только о прошлом, но и о будущем.  Теперь у него есть дети.  Теперь у него есть Нереза. 

Я знаю, что она не уверена, что всё ещё боится, что не верит до конца, что способна снова довериться.  Но я вижу, что её сердце дрогнуло.  Она не отвергает его. Она прижимается к нему, когда он теряет последнего друга. Она сидит рядом, шепчет слова, которые раньше не смогла бы произнести.  Она остаётся.  А значит, я могу уйти.  Теперь мне можно.  Я ухожу, зная, что оставляю Теодоро в надёжных руках.  Теперь он не один. 

Теперь я могу вернуться к ней.  К моей самой крепкой любви, к моей единственной связи, к моей хозяйке.  К моей жизни и смерти.

Я наконец встречу Инессу. И как же символично, что это произойдёт в день её рождения. Жди меня, моя маленькая, голубоглазая девочка, с которой я вырос, и ради которой я жил.»

P.S. Cerber.