георгины не пахнут

Лицо заключенного вытягивается, на переносице вновь образовываются скорбные складки. В зеленых глазах вертится миллион вопросов, но губы испускают только горький вздох. И Морена невзначай задумывается, реагировала ли она так же? А глубокое разочарование и ничем не прикрытое осуждение вынуждают встать на защиту. 

— Ой, а то ты шибко переживал в пять лет, из чего мать слепила котлеты в твоей тарелке. И что почувствовала корова на убое.

 — Это не одно и то же! 

— Нет? Почему? 

— Потому что корова — не человек! 

Антон вскидывает на девушку взор и впервые не отводит его спустя долю секунды. В нем красноречиво отражается все: гнев на несправедливость, презрение, боль, непонимание, тоска и страх. А неприязни и чего-то особенно ядовито-едкого настолько много, что Морише на миг чудится вызов. Будто перманентно циркулирующие по телу эмоции разом нашли выход. Арсений бил Шаста за подобные взгляды всякий раз, стоило мучителю уличить хотя бы намек на своеволие. Или же резал, если настрой был игривым. Либо душил, либо мог вывихнуть или сломать пару костей.....

«Прекрати! Иначе снова тесно познакомишься с чьим-нибудь сапогом». 

«Но неужели она не понимает?!»

 Шастун смыкает веки, стараясь вернуть себе прежнюю отрешенность. Однако Морену внутренняя борьба мальчишки лишь забавляет, впрочем как и все в этом мире. Свесившись летучей мышью с перекладины, психопатка с интересом рассматривает душевные метания с нового для нее ракурса. 

— Человек, корова. Мясо и мясо по большей части... 

— Это ненормально.

 — А кто решает, что нормально, Тош? Ты, что ли? — смеется Мориша. 

— Даже животные своих не едят. А вы...

 — А мы, к сведению, своими тоже не питаемся. Насчет зверья... Так я тебя огорчу. Свиней видел? Они собственных поросят жрут только так. Да и друг другу любят хвосты и уши пообъедать. Мыши туда же. Волки, кстати, тоже благородством не отличаются. Голод не тетка, пирожка не подсунет. А чего не сделаешь, чтобы выжить, ты-то наверняка должен знать.

 Последняя фраза скользит слизким и холодным щупальцем за шиворот, пробуждая стыд. Забыть бы и не вспоминать больше никогда все, что приходилось делать, но кто Антону то позволит? 

 — Вы не голодаете, — продолжает препираться Шастун.

 — Нет. Но без денег существование будет затруднительным.

 Морен совершает кувырок и все же спрыгивает с турника. Ступает два неловких шага после легкого головокружения и опять возвращает внимание к Шасту. 

— Я к чему, у всех разные понятия и нормы, а ты лезешь в чужой монастырь со своим уставом. 

— Вам далеко до монастыря. 

Девушка хмыкает:

 — А что? Местечко довольно-таки уединенное.

 Она машет ладонью Марфе, соорудившей целую корону на макушке пса, оценивает венок гордо поднятым большим пальцем и возгласом «молодец!». 

— Но зачем впутывать в это детей? Ее? — кривится пленник, зыркнув на девочку. 

— Я не ее родитель, — уклончиво отвечает Морен. 

— И ты это поощряешь? 

— Знаешь, ребенком я все грезила о собаке. Самой большой и страшной на планете, чтобы никого не бояться, — девушка тепло улыбается своей наивности. — А в тот год как раз волков развелось в избытке, у соседей теленка разодрали. Выйти вечером было жутко. Соответственно, популяцию активно помножали на ноль. И может черт, а может леший подкинул мне щенка в лесу. Он совсем один был. Такой крохотный, пушистый и нелепый... Я тогда подумала: «То что надо!» Прятала его у нас два дня за сараем, — улыбка меркнет, Морена поджимает зубы. — Вениамин убил его, когда нашел. Сказал только: «Был волчонок, а станет волк». Я лишь потом осознала, что он прав оказался. Ничем бы хорошим не закончилась та затея... Так вот, это неизбежно. Они всегда так жили. А что до Марфы... Возможно, она и не такая. Но если б для нее все это означало будущее, я бы лично вложила ей в руки пистолет. 

В голосе убийцы дребезжит прилив раздражения, смывая начисто былое веселье и задор, обдавая чем-то хмурым и грузным. В очах мелькает сталь. 

— И еще. Можешь как угодно относиться к данной информации, но, если станешь так же косо смотреть на Марфу или ее мать, как сейчас, ты ее расстроишь. Может быть, даже обидишь и тогда... Ты помнишь наш уговор. 

— Конечно... Я... Я понимаю... — смиренно кивает Шаст на угрожающее шипение.

 — Гляди мне, счастливая жизнь оборвется быстро. 

— Простите...

***

Изображение двоится, и стройные ряды печатных букв плывут чернильными реками. Под самым черепом у виска что-то болезненно давит, вытесняя здравые мысли, пульсирует. И хочется головой биться о стол, лишь бы добраться и выкорчевать это инородное нечто. Но при каждом резком движении внутрь словно дополнительно вкручивают огромные болты, вгрызающиеся прямо в кровящие извилины. И тем не менее глаза слипаются. Кажется, еще несколько минут обычно приветствуемой тишины, нарушаемой разве что шуршанием бумаг и проседающими под пальцами клавишами клавиатуры, и Арсений провалится в сон. В кабинете душно. Пуговицы на воротнике рубашки застегнуты слишком плотно. Попов теребит их, послабляет галстук. И все же упорно пытается разобрать цифры в документации. 

  — Полюбуйтесь-ка, мы вернулись к тому, с чего начинали. А Дима ведь тебя предупреждал... 

— Пошла нахер. Мне некогда, — Арсений, даже не повернувшись на промаячившую тень, со свежим притоком энтузиазма утыкается в экран ноутбука. 

— Все сквернословишь... Хотя сам и доводишь до греха. Попов остается непроницаем. 

— Столь тщательно готовишься к отъезду, — говор смещается по другую сторону. — Не спишь, не ешь, потому что когда? Однако на личную шлюху время находишь. 

Арс досконально знает, как морщится нос девушки, будто уловив что-то стухшее, при таких интонациях. Рука непроизвольно тянется к остывшему, покинутому всеми чаю на углу рабочего стола и паре печений, заботливо принесенных Ольгой. Но от одного только вида продуктов к горлу подкрадывается тошнота. 

— Бедняжка Алена: так порочить светлую память жены нужно еще уметь. 

— Тебя не существует, — буркает Арс. 

— Верно. Это не моя мысль — твоя. 

  — Так что же? Опять хочешь уснуть за рулем? 

Размытые черты становятся четче. Лора ухмыляется. Покуда Попов безуспешно старается игнорировать ее тягостное присутствие. От вынужденных ответов спасает вибрация телефона. Арсений проверяет его сиюминутно. Прибывшая смска гласит: «По поводу твоего звонка, он не появлялся. Все глухо». 

— Ну надо же. И тут ничего. Теряешь хватку, Сюш. 

Арс со злостью сталкивает папку со стола, трет виски, играет желваками. А потом и вовсе сметает все с грохотом. Листы с жалобным шелестом оседают на пол. Не достается лишь ноутбуку и пугливо дзынькнувшей о блюдце чашке. 

— Или тебя нагоняет старость? 

— Все мы тут не молодеем, — удрученно отзывается Попов, полностью осев в кресле, как сдувшись после порыва ярости. Наваливается на подлокотник, подпирает кистью голову.

— Все хорошо? — в кабинет неуверенно просовывается Ольга, в замешательстве таращась на царящий в нем кавардак.

— Вполне себе. 

— Точно?

 — Да, просто необходим был какой-то... всплеск. Женщина кивает, хотя по ее округлившимся глазам легко догадаться, что она не согласна ничуть.

 — Помощь нужна? 

— Я сам, — отмахивается Арсений. Замечает плавно подбирающиеся сумерки за окном, сверяется с часами и предлагает: — Давай еще минут сорок, и я тебя завезу. А позже вернусь если что. 

— Да, конечно.

 Дверь тихо затворяется. 

  — Зря. Негоже в нынешнем положении от подмоги отказываться. 

— Да, только вот круг старых добрых знакомых значительно поредел за последние двадцать лет, — прекрасно сознавая, что речь далеко не об уборке, констатирует Попов. 

— Специфика профессии, что мне никогда не нравилась. Дима? 

— Ему вообще не стоит знать о сделке. Он свернет Антону шею, чтобы я никуда не ехал. 

— И будет прав.

— Это все равно ничего не изменит. 

— Ну теперь-то поздно, да. Не этого ли ты добивался? Впрочем, не суть важно. Если бы Калачевский был на поверхности, его бы уже в бетоне искупали. Где он мог бы залечь на дно так, чтобы даже брат его не обнаружил? Их семья многим владела. Кто знал их хотя бы косвенно? 

— Младших? Петр и знал... 

— Думай! 

Арсений откидывается на спинку. Очи ползут к потолку. В кипящем разуме проскакивают, чередуясь калейдоскопом, лица давних приятелей, с кем встретиться было уже не суждено, и тех, с кем связь исправно поддерживалась. Таковых, правда, в наличии было меньшинство. 

— Если б не пил, соображал бы лучше.

— Да что ты тоже заладила? И так постыло. 

— Заладила, потому что сроки жмут. Петр не будет ждать вечно. А ты дела в порядок приводишь перед смертью?! 

— До сентября Антон мой. Петр блюдет свои обеты. Я ничем не рискую. 

— А через сутки-двое? 

Видение материализуется совсем рядом. Лора наклоняется над столешницей. Так, что Арс чувствует ее горячее дыхание, а пошатывающиеся из-за него вьющиеся волосы, стелющиеся за девушкой по пятам, щекочут щеку. И хотя рассудок отчаянно цепляется за факт: галлюцинация дышать не может, Арсений находится в шаге от того, чтобы поверить, что перед ним не призрак, сотканный подсознанием из боли и прошлого, а настоящий человек, из плоти и крови. Но вонь бензина все портит; заставляет отпрянуть. А шепот переливается всеми тонами бешенства: 

— Ты развел эту грязь в нашем доме. И если решился ее расхлебывать, то будь уж добр, потрудись, чтобы тебя не прикончили. А пока,— девушка отстраняется, — подведем итоги! — хлопает в ладоши. 

— Ты нарушил свое слово, вляпался в долги по уши, рассорился с единственным другом, снюхался с законченной наркоманкой — упаси Господь; почему ты вообще ее не удушил, ты же хотел? — и остался в гордом одиночестве перед проблемой. Отличный послужной список, Попов! А все ради чего? Ради лживой подстилки! Которая живет и радуется, пока ты из кожи вон лезешь. И обрадуется еще больше, если ты сгинешь. 

— Надолго ли? — фыркает мужчина. 

— А для покойника это не будет иметь значения. — Надо было тебя убить... — раздосадованно цокает Арсений. 

— Ты и убил. Неужто забыл? И не раз. Те девушки ведь были похожи? — Лору пробирает смех. Зловещий и каркающий, он перерастает в сиплые предсмертные хрипы и щелканье, как от выворачиваемых шейных позвонков, вызывая острое желание заткнуть уши. Но голос звучит не извне, и скрыться от него невозможно. И он трепыхается внутри черепной коробки, бьется об стенки, разносится эхом. 

— О ком ты фантазировал, когда разделывал тела по частям?

— О капельке покоя и умиротворения. 

— Не говори о том, чего не достоин.

— Погоди... наркоманка... 

Девушка, встрепенувшись, мигом переменяется в обличье. Привычно бледная мраморная кожа обретает нечто схожее с румянцем. Ночь в глазницах светлеет. Вся свирепость испаряется, словно и не было ее.

 — Морен что-то знает. 

— К ее надежности есть вопросы. Но раз иных вариантов нет, нужно прижать ее.

***

Арсений запирает кабинет, мысленно отсчитывая обороты ключа. В пустынном длинном коридоре ни души; лишь лампы неровно мигают местами. Но это настолько обыденность, что они даже и не нервируют. Мужчина пересекает малиновую ковровую дорожку с полинявшим ворсом, старше, наверное, самого Попова, подходит к окну. Тусклые лучи солнца, слившегося с горизонтом, проникнуть в здание уже не в состоянии, и Арс созерцает собственное усталое лицо на фоне чернеющего леса. Близ радужки правой зеницы растеклось алое вкрапление лопнувшего сосуда. На левом глазу дела обстояли не лучше. И вся эта «красота» подчеркивалась солидными фиолетовыми мешками. 

«Скоро можно будет вещи паковать». 

 Минувший день камнем с веревкой наматывается на шею. Приступ мигрени прошел. А в воображении рождается яркая сцена того, как от переутомления однажды что-нибудь все же разорвется в и так не самой здоровой голове прямо посреди рабочего процесса. Кровоизлияние в мозг. Смерть. Заключительный раз Арсения проволокут над красной ковровой дорожкой. И все. Пожалуй, раньше Попов и не опечалился бы особо. Это было бы весьма закономерно и логично. Однако с некоторых пор у Арса помимо пустого дома и работы возникло еще кое-что, что требовало внимания. Что-то, естественно, вряд ли ждало мужчину в общепринятом понимании слова, но ему было куда прийти. И бонусом что-то нехило зависело от Арсения. Это несомненно грело. 

  — Ты его еще в члены семьи запиши — не прогадаешь, — на стекле в бликах ламп собирается женский силуэт. 

— А что? Славная идея. Питомцев же считают за семью. Тоша, конечно, чуть хуже собаки, да и по уму слабее, но в целом...

  — Да, только собака не вспорет тебе глотку ночью, когда задремлешь у камина. 

— На то их и воспитывают. Даже на самую паршивую шавку найдется свой дрессировщик. 

— Тогда держи ее на коротком поводке, пока не искусала... Ох, она уже! Дважды, кажется? 

— Настанет день, я решусь на лоботомию, и ты прекратишь питать паранойю. 

— Или же ты станешь овощем, и я застряну в твоем сознании навсегда. Как будем вечность коротать? 

 — Арс! 

Попов вздрагивает, оглядывается. Ольга. Маленькая хрупкая женщина, самоотверженно вытащившая на своих миниатюрных плечах Арсения в смутные времена, когда Арс был морально уничтожен и также предприимчиво разрушал себя физически. Она стойко терпела его капризы, возилась, как с дитем. Они и поставили его на ноги вместе с Димой, когда не было желания ни есть, ни пить, ни спать. Разве что завернуться под одеяло, задохнуться под ним и не видеть больше ни одного блеклого дня, ни мира, от которого тошно, ни-че-го. И зачем она хлопотала? По доброте душевной? Они были всего лишь соседями. Хотя теперь и держались друг друга, после всех невзгод и потерь. Попов, возможно, мог бы доверять Ольге и не только в рабочих и жилищных вопросах, но та способность годами до отмерла и отвалилась засохшей веткой пораженного заразой древа. И ведь подобные взаимоотношения дружескими назовешь с натяжкой. Да и друг у Арса был всего один.

«Любые привязанности губительны». 

 — Не могла тебя докричаться. 

— О... Я прикидывал график поставок... 

— За него можно не волноваться, я все составила. Тебе его только утвердить. 

— Спасибо, Оль. 

— Едем? 

Арсений бросает прощальный взор на панорамное окно, но в отражении нет ни контура, ни марева, свидетельствовавших о ком-либо постороннем. А за стеклом сплошь торчащие зубцы сосен и елей, словно серых скал, стерегущих ущелье. 

— Да... 

Ольга отступает в направлении лестницы, однако мужчина медлит. Арс не слишком разбирается в чувствах. Он просто знает, что то, что он сейчас намеревается выдать, по всем параметрам неправильно. На ум отчего-то приходит тот, еще дерзкий, Антон, который бы точно расписал во всех красках, какая Арсений Сергеевич мразь. 

— Должен сообщить нерадужные вести... По поводу Марфы и помощи фонда... Они не станут покрывать расходы на лечение. Я не уверен, что можно еще как-то повлиять... Женщина тяжело выдыхает. Становится меньше, будто выпустив с этим выдохом весь запас кислорода и жизненной энергии в довесок. Прижимает руки к груди. Склоняет голову. И смоляные кудри траурной россыпью прячут побелевшую кожу. 

— Мне жаль, — врет Арсений.

***

Антон молчит со вчерашнего дня, с момента изобличения неутешительных подробностей. Собственно, после того, как Арс над ним покорпел, парень любые открытия обрабатывал довольно долго. Что и было одним из факторов, увеличивающих пропасть между ним и вменяемостью, почетно занимающим пьедестал наравне с истеричностью и дерганностью. Но чтоб настолько? «Обиделся, что ли?» — размышляет Морен, проворно перебрасывая пару груш в кистях. Та, что помельче, отправляется в траву. А на той, что крупнее, Мориша ногтями выдавливает корявенькую букву «М» для чистоты эксперимента, показывает Марфе и, свистнув пса, швыряет на противоположный край поляны. 

— Ищи! 

 Девочка вся распрямляется как по струнке, вытянув шею, с любопытством следит за понесшимся выполнять указание Тучи, вопреки тому, что сей фокус проворачивался не раз и не два. 

«Или действительно на побег надежду лелеял?» 

Морена же едва взирает, не имея и толики сомнения, что, будь здесь хоть сотни тысяч груш, Тучи не ошибется и сыщет нужную. Их и помечать не обязательно, чтобы убедиться в непреложной истине. 

«И какой смысл тогда ударяться в бега? Если исход абсолютно очевиден? Тем более, когда по следу идет не один пес, а целая свора».

 Нет, шансы безусловно не были нулевыми, иначе Иваныч не трясся бы так за благополучие деревушки. Контролировать каждую тропку не представляется возможным, и просочиться по подвластным ему территориям как-никак реально. Но для этого хорошо бы обладать хоть чем-то кроме страстного хотения. Ногами, например. Не говоря уже о сноровке, минимальных навыках ориентирования на местности и оружии.  

Марфа оборачивается, чтобы удостовериться в вовлеченности в игру остальной компании, прищуривается. 

— Что? — чутко вскидывает брови Мориша, в секунду смягчаясь. Младшая тыкает пальчиком в приютившегося чуть поодаль парня. 

— Почему Антон такой грустный сегодня? 

— А его не желаешь спросить? 

— М-м... Нет, — девочка стесненно опускает лазурные глазенки. — Ему не нравится Тучи? Почему он не хочет играть? 

Донельзя счастливый пес галопом мчится к хозяйке, заграбастав зубами фрукт. Обслюнявленный, со скопившимися горошинами сока у дырочек после неосторожных клыков тот ложится в подставленную ладонь девушки. Прозрачные вязкие ниточки развеваются по ветру. Морен ныкает плод за пояс, на что Тучи оскорбленно гавкает, как бы возмущаясь: «Вот так ты меня провести собиралась?» Встает на дыбы, возвышаясь над девушкой, складывает передние лапы ей на плечи, облизывает лицо, срывая смешки с уст. Мориша сворачивает губы трубочкой, подаваясь навстречу спонтанному поцелую. 

— Ниче, он сейчас передумает

. Шастун, определив себе укромный закуток под молоденькой березкой за колодцем, подогнув неприятно гудящую ногу к груди и притулив на острое колено подбородок, цепляет изуродованной пятерней травинки, расчесывает зеленые колоски, заново изучая мир. Покореженные пальцы с оторванными ногтями и кучей меток выглядят противоестественно, безобразной аномалией среди аккуратных творений природы. Сгорбленную спину ласково припекает солнце. Только... Почему оно до сих пор греет парня? Ему вряд ли есть место в этом саду. Или же сам сад обманчив и жесток? Мысли неумолимо возвращаются к Марфе, к этим странным людям, если их можно так назвать. Ее голос звенит колокольчиком, и в фантазиях мигом дорисовывается мясницкая лавка, а плодовые деревья сбрасывают листву, обрастают колючками и шипами, протягивают свои узловатые ветви в поисках новых жертв для прилавка. А шелковистая трава оказывается жухлым ядовитым плющом. И вот, Эдем на земле — всего лишь мираж на адских кругах.

 «А разве я лучше?»

  «Нет». 

«Нет-нет». 

Вторят шепотки в ушах. И тому блестит доказательство на персте. 

«Если бы не я, мама была бы жива...» 

«Была б, была б...»

«А Арсений ведь предостерегал, что будет. Сам не послушал...»

«И бежать все это время было некуда...» 

«Некуда».

«Если Морена не лжет». 

Может, если бы Шаст не запорол все своими заведомо бессмысленными попытками к спасению с самого начала, не было бы последующих наказаний? Как и регулярных проверок от Арса? Не было бы особо суровых недель в подвале и содранного от криков горла? Стребовали бы малость и все? И никаких напрасных изуверских смертей?..

 «Сам виноват. Сам же причастен к убийству. Сам и есть убийца». 

«Такой же как они».

От этого клубка суждений охота выть. Громко и безудержно. Пока организм не истратит все силы и сознание не канет во тьму. Чтобы в ней потонули все нелегкие думы. 

 А Марфа... У нее не было выбора в отличие от Антона. Решение приняли за нее. Она не выбирала торговать душой и телом в обмен на мизерные поблажки только ради того, чтобы по инерции продлить свое существование. Так что Шастун даже хуже. Он и дерьмо сожрет, не смея поперек и писка вставить, стоит Попову слово молвить. 

 Поток самобичевания прерывается подкатившейся к ступням грушей. Шаст недоуменно моргает. Выжидает с полмгновения. Опасливо трогает плод. Непонятливо озирается, и последнее, что успевает засечь тормозящее восприятие, — это гигантская серая туша, ринувшаяся напролом. Замешкавшись, Антон путается в своих же конечностях, спотыкается и распластывается на газоне. А сверху узника тут как тут придавливает сопящая довольным паровозом лохматая зверюга. Пред самым носом мелькает мощная челюсть с настоящими кинжалами вместо зубного ряда. Сердце заходится в неистовой скачке, готовое встать в любую минуту. А все тело сковывается в предчувствии того, как его располосуют чудовищные когти. 

 Но ничего такого не происходит. Шаста просто обнюхивают, разыскивая грушу, на которой парень теперь лежит, подобно принцессе на горошине, шарят мохнатой мордой. Но Антону в предобморочном состоянии невдомек, что его атаковать никто и не планировал. Потому, когда заплетающийся от паники язык удосуживается подчиниться, с него слетает тоненькое верещание:

— Морена!!! 

«О как, не «психопатка», не «конченая», не «эй!», не холодный бойкот, а Морена», — уголков рта девушки касается спесивый оскал. 

— Пора выручать товарища, — подает она руку болтающей ногами на лавочке девочке.

 — Любишь же ты из мухи делать слона, — ворчит Мориша, обдувая, будто восковую, физиономию под цвет мела. 

— Я? — слабо отзывается Шастун. 

— Ты! Кто ж еще? 

Антон бы с этим поспорил. Словно у него есть хотя бы захудалая причина полагать, что псина, оттяпавшая от него добрый кусок несколько месяцев назад, не растерзает его в клочья будучи не в духе. Однако над юношей простирается небо, как беспредельно спокойный залив в скрытой ото всех бухте, раскачиваются гибкие прутики березы, секретничают о своем с каждым веянием ветерка листочки. 

«Что толку распинаться?» 

И так благостно вдруг. Опасность миновала. Эмоции тоже.

  «А может, все так, как должно быть?»

Глупо же ненавидеть собаку за собачьи повадки. И не перекроишь, не переплавишь ее натуру и инстинкты. 

«Кто повинен, что так выпали карты? И боги свыше так распорядились ролями в сей незавидной пьесе?» 

Марфа этого не хотела. Как и Антон. Однако оба они полноценные участники постановки, повинующиеся здешним законам. 

 —...Тучи тебе не навредит никак, если я не дам команды.

 Шаста не слишком волнуют чужие разъяснения, но он все же фокусируется на смятенной его поведением надзирательнице. 

«Арс ведь тоже мне не причинял страданий за прошедший промежуток». 

Что, если это и есть залог успеха? Почитай правила и хозяев, и будешь невредим? 

— Сколько людей это услышали, прежде чем твой пес впился им в лицо? — выуживает, наконец, из хаотично скользящих помыслов Шастун. — Или ты предпочитаешь вышибать им мозги? 

— Ш-ш-ш! Не при детях, — шикает убийца. — Нисколько. Что за допросы?! Головой приложился? 

— Не врешь? — совсем уж по-ребячески уточняет Антон. 

— Нет, на кой? 

— Я буду послушным. Обещаю... — с пьяноватым выражением и нездоровым глянцем закатываются болотные очи.

 «Совсем умом тронулся...» — скребет затылок Морена.

***

Догмы дают трещины с заходом солнца. Попов вот-вот должен вернуться. Кишечник скручивается в тревоге от грядущих перспектив. И дурнота поднимается по пищеводу. Что, если Арсений прознал о каком косяке? Что, если весь день только и мечтал, как запытает кого-нибудь до смерти по приезде? Или же банально вознамерится выместить свою злость? 

«Арс же не станет мучить меня ни за что? Да?» Хотя отсутствие доверия — уже превосходное основание.

 — А ты... сама... Ты не занимаешься каннибализмом, так? Почему? — стремится отвлечься на что-нибудь еще пленник. 

— Это претензия? — насмешничает Морен. 

— Нет... Я всего лишь хочу... разобраться. Как так вышло? Ты едва ли не подстрекаешь маленькую девочку ступить на кривую дорожку, а сама стоишь в стороне в белом пальто... 

— Есть у меня подозрение, что половина твоих бед только оттого, что ты не умеешь вовремя схлопнуться, — не без иронии подмечает Мориша. — Не в таком уж и белом. Отказ от людоедства произошел сравнительно недавно... Из личных соображений, но это не значит, что я им брезгую. Или ты к тому, что мой долг — выкрасть у матери ее ребенка? Разлучать настолько близких людей... Это как-то низко. 

— Тебе-то что? У тебя нет ни грамма совести. 

— Зато есть пара грамм чего поинтереснее. 

Внезапно ожившая рация бухтит оглушающе гулко для притихшей в преддверии ночи деревеньки. Антон содрогается, невзирая на готовность.

 — О! Час пробил, — торжественно объявляет Морена, жестом приказывая встать. 

 Она досматривает заключенного, бегло прощупывая висящую свободным балахоном одежду, в которой Шастун имел больше общего с продолговатой палкой в тряпке, чем с человеком. Шаст не возражает, понимая необходимость сей процедуры, и стойко сносит наглое вторжение в «свое» пространство. Ею день начинался, резонно ею и завершить.

 «В конце концов Морен прикасается только сквозь ткань. Это не так ужасно и отвратительно», — как может утихомиривает участившийся пульс парень. 

— Ты... много лет знаешь Арса? 

— Чуть меньше чем полжизни, пожалуй. 

— Он всегда был... таким? 

— Напыщенным скверным индюком с антипатией ко всему, что дышит? Да, — покончив со шмоном и кликнув Марфу, подталкивает узника к выходу Мориша. 

 Темнота шалью обвивает путников, покуда те ковыляют по разведанной вдоль и поперек тропинке. Точнее, ковыляет только Антон. Таинственно шебуршат кроны деревьев и тесный строй отавы в поле. Неодобрительно поглядывают первые взошедшие звезды. Сверчки исполняют свою струнную партию. Шуршат крыльями летучие мыши. Остывающая земля дарует влагу, и войлок тапок скоро сыреет. 

 — Нельзя бродить в полях затемно. Мешать их обителям. Хотя найдется и тот, кто рад компании будет. Тот, кто раньше срока почил не своей смертью. Надо ж положенное восполнить. Так вот привяжется к тебе, станет звать будто знакомым голосом. Жалобно или истошно. А оборачиваться или отвечать нельзя, иначе навечно среди снопов останешься. Марфа крепче стискивает Моренину шею, жмется к рукам, на которых сидит. 

— А тварь та всю кровь вылакает из тела, пока в скелетик не усушишься. 

— А если оно уже за нами наблюдает? 

— Мы пожертвуем Антоном и убежим. Девочка издает явный звук отрицания. 

— Нет? Ну ладно, тогда подожжем ырку — у меня зажигалка в кармане. Он огня не выносит, как и все мертвяки. 

 Попов является за пленником лично, встретив на полпути, чем настораживает сразу. И Шастун рефлекторно сутулится, что-то пробормотав на реплики Морен. Что совсем не укрылось от садиста, бдительно фиксирующего каждые мелкие перемены в питомце. И ответы, адресованные нахальной девчонке, а не ему — Арсению, еще и неодносложные, свербят в желудке. «Жаль, языки и губы понадобятся обоим, и Попову в том числе. Было бы весьма увлекательно стереть с этих мордашек бритвой лишние части, — поют бесенята. — Однако нет. Так и испортить Тошу недалеко».

 К тому же искреннюю отраду доставляло видеть, как парень оклемывается крохотными шажками день за днем, но уже с полностью перепрошитой программой из правил и запретов, что Арс скроил и вживил тому в мозг, словно вирус, захвативший жесткий диск. Это пробуждало обычную людскую тягу к исследованию всего вокруг, возвращало вкус жизни. Арсений как будто ведет мегаважную научную работу под кодовым названием «Антон Шастун», пробуя разные подходы в опытах. Но каким бы податливым ни был материал, принимать за чистую монету его ухищрения будет ошибкой.

Марфу отправляют в постель после короткой сцены объятий с мамой. Шаст же плетется, не отрывая глаз от почвы под ногами, к мучителю, переминается подле. А тот отчего-то не спешит убраться с соседского двора, гипнотизируя синими океанами Морену дольше допустимого, которая постепенно становилась пасмурнее тучи.

«Плохие новости разносятся быстро».

***

Попов кажется скорее измотанным, чем рассерженным, и, когда сие умозаключение складывается в мальчишеской черепушке, на душе отлегает. И Антон покорствует куда охотнее, прилагает максимум своей полезности, чтобы не докучать старшему. 

 Арсений, мельком пересчитав гусей и уток, устроившихся на покой на мягко подстеленной соломе, зажав фонарик зубами, намертво запечатывает просевшую и оттого скребущую землю дверь хлева, защелкивает замок. Мысленно рисует галочку: скотина и птица проведана. Теперь, как бы ни подмывало завалиться на диван и хотя бы просто полежать, прикрыв веки, ибо бессонница на что-либо большее шанса не оставляла, нужно посетить недоразумение, сохранившееся замест некогда действительно солидного огорода. Держался тот исключительно на совести (или же ее подобии, что имелось у Попова), намешанной с дисциплиной и на усердиях Ольги — двух китах, служивших опорой загубленному хозяйству. А третьим был капельный полив, который, какого-то черта, едва пахал уже к концу сезона. 

 — Идем, — командует Арсений. 

Шастун на угольно-черном полотне темени, истощенный до костей, без бровей и ресниц, в робком луче фонаря напоминает существо из недр лесных пещер, никогда не видавшее солнца. Красивое ночное создание. 

«Ну точно мотылек».

 И тем не менее анемичное. 

— Как ты себя чувствуешь? 

— Лучше... Намного. Спасибо, — чуть щурится Тоша.

 — Хорошо. Посветишь мне, — всучивает фонарик в покореженную кисть хозяин, перешагивая комья спанбонда и разросшиеся под ним стебли огурцов, заступающих на стежку между грядками. — Не споткнись. 

В процессе полива растений Арс собирает в кучку некоторое количество овощей и зелени, рассчитывая встать утром пораньше и поспеть накормить питомца салатом и завтраком поплотнее. А то нездоровый оттенок лица узника может плохо аукнуться, что бы он там не лопотал.

 «Да и отнюдь стоит убедиться, что Морена надлежаще его откармливает».

***

С особым наслаждением скинув с себя грязную, предназначенную для всякого рода задачек на хоздворе одежду, Арсений, совершенно не смущаясь собственной наготы, шлепает босыми ногами к кабинке душа. Включает воду погорячее, не закрывая створки, нежится под струями, пока комната наполняется паром. Шасту же неуютно сидеть напротив посреди ванной, дожидаясь своей очереди, несмотря на все, что было между ним и мужчиной. И пленник с напускным интересом принимается изучать всякий сор, забившийся в швы промеж плиток на полу. 

 Теплые озорные ручейки скатываются по темным прядям, застилают глаза, целуют украшенные родинками плечи, слизывают пот и напряжение после нудного долгого дня. Хотя Попов предпочел бы язык кое-кого другого. Ладонь, растирающая тело, стремится вниз. Арс начинает не торопясь. Проводит мыльной рукой по внутренней стороне бедра, промежности, как бы ненароком задевая член; касается мимолетно, будто его волнуют приличия. Наблюдает, как приливает к половому органу кровь, как он раздается в размере. А скрюченная на табуретке фигурка, не подозревающая пока об этом маленьком преступлении, придает моменту особую пикантность. И Арсений уже в открытую обхватывает член в кулак, делает пару резких движений. Но вновь заставляет себя повременить. Останавливается на головке, размазывает капли смазки, надавливает на углубление уретры, прикусывая губы. В коленях перетекает легкая дрожь. Вторая рука судорожно ищет опору. Арс терзает головку еще немного и, наконец, толкается бедрами в кулак. 

 Сквозь шум водопадом разбивающегося о кафель душевого потока ухо различает странное хлюпанье. А боковое зрение подсказывает, что происходит что-то не то. Шастун вскользь мажет очами, но так и замирает. Попов глядит на него неотрывно, как кобра на кролика, морозит синим льдом в море. Мокрые завитки волос прилипли ко лбу маньяка. Его дыхание сбилось. В зрачках сияет пугающая сосредоточенность. А рука без какого-либо стеснения интенсивно надрачивает стоящий член. 

 Арсения прошибает импульс тока. Колкий, ошпаривающий каждую клеточку тела ознобом. И пространство между ним и любимой куклой искрится в затуманенном взоре. Глаза в глаза, психопат и его жертва. Возмущение, невинность и чистая похоть. Как тут не кончить, будучи пойманным с поличным? Но Попов хочет растянуть удовольствие. Сбавляет обороты. Представляет шероховатые от шрамов кисти, блуждающие по чувствительной плоти, цепляющие раскаленную кожу сухие корочки ран.

 Антон испытывает лишь отторжение. До мурашек и холода. Парня потряхивает. И первое желание — отвернуться. 

— Нет, — с хрипотцой в придыхании пресекает разрыв зрительного контакта Арсений. — Смотри... 

А Шастун и сам знает, что должен. Чтобы угодить и выслужиться перед хозяином. И только зашуганной телесной оболочке невдогад, что угрозы вроде бы нет. Слишком часто к ней применяли грубость в схожих ситуациях. Однако более того Антон, возможно, обязан «помочь» психу? 

«Снова проверяет? Нужно предложить себя? Этого он добивается?» 

«...Или можно переждать? Арс же не вдавался в детали...» 

«Он в них редко вдается».

Сознание погружается в пылающий Ад и муки выбора, в которых варится постоянно. 

«Не терпится заполучить звание сообразительной шлюхи? Зачем? Самому от себя не противно?» 

«Нужно быть послушным, — впивается пальцами в сидушку стула пленник; повторяет мантру, — и тогда я буду в порядке». 

«Нужно приносить пользу. Даже такую...» 

Презрение к себе это не заглушает, но относительной решительностью подпитывает. И Шаст рискованно пошатывается на табуретке: костыли остались за пределами ванной комнаты. 

 — Эй! Сиди смирно! Пока всю челюсть на пол не выложил, — беспокоится Попов.

 — Извини... Просто я мог бы... Могу... — слова застревают в глотке. — Г-готов... п-посодействовать... 

— Сиди. Будем считать, я оценил заботу, — хихикает мучитель.

***

«Может, я и не лукавил Арсению? В самом деле стало намного лучше, — крутится где-то на задворках угасающего разума парнишки, по шею закутавшегося в плед — заслуженный плюсик, подаренный маньяком этим же вечером, — и массивное пуховое одеяло поверх. — Может быть, однажды я сумею окончательно привыкнуть?..» 

А тело расслабляется в приятной невесомости на кажущемся сейчас удобнее любой перины старом матрасе. И Антон впервые не страшится завтрашнего дня.

***

Арсений всеми фибрами своей мазутной души уповает, что на кладбище в эту ночь ехать не придется и Морен изберет место, чтобы двинуться, покомфортнее. А вот в том, что для диалога она будет в соответствующей кондиции, сомнений не оставалось.

«По одному из пунктов молодец. Ну же, Морена, будь и здесь благоразумна». 

 — Не спится? 

Девушка находится достаточно скоро. У недостроенного приземистого домика, с заклеенными пленкой окнами, которую теперь ворошит развлекаясь сквозняк. Морен дымит, забравшись на нижние перекладины приставной деревянной лестницы, запрокинувшись, созерцает бескрайний млечный путь, драгоценными кристаллами рассыпанный по природному холсту. 

 — Не могу прекратить спрашивать себя: почему? Почему жизни обязательно надо накинуть дерьма сверху, стоит только разгрести предыдущую порцию? Что за способ погребения? Почему я все время выигрываю очередное фуфло в этой рулетке? Походит на издевательство... 

По некому внутреннему наитию Попов кладет пятерню в районе девичьих лопаток в утешительном жесте.

 «Так ведь люди обычно выказывают сочувствие?»

 — Спина, — ерзает Мориша. 

— Пардон. 

Кисть перекидывается на плечо, и выходит как-то даже по-отечески.

 — Глупостей нагородила, да? Нет тут ни причин, ни взаимосвязей. 

— Не только ты подобными вопросами задаешься. 

— Да? И как ты с ними справляешься? 

— Раньше беспробудно пил, пока не бросил. Впрочем, с тех пор мало что изменилось. Морен усмехается, косяк без излишних сотрясений воздуха кочует по рукам. 

— Я все еще могу помочь, Морен. 

— Чем? В фонде отказали. Видимо, твой человек в нем не такой уж и надежный. 

— Значит, я поговорю с ним по-другому. И разъясню весомее, что к чему. 

— Считаешь, это имеет смысл? Марфе нужно полноценное лечение, а не просто оборудование... 

— Рим тоже не за сутки строился.

 — А за сколько? У нее нет пары лет и вряд ли будет, давай честно! 

— Полагаешь, сдаться легче будет? 

— Не дождешься.

 — Вот ты и определилась с ответом.

 — И ты разрешишь проблему? — с мольбой в очах произносит Мориша. И как хорош тот взгляд снизу вверх, без всякой заносчивости. 

— Как и сказал, — со знанием, что создал сию проблему искусственно и никакого отказа и в помине нет, обещание срывается свободно как никогда. 

— Однако, как водится, услугу за услугу. 

— А я почти купилась... Что взамен? 

— Калачевский. И не заливай, что не знаешь. Вениамин вел с ним дела. 

— Со старшим! Я его отпрысков раз в жизни видела! 

— А ты покумекай! Это твое поколение, молодое. Ну? Морена фыркает. 

— Ладно. Я понятия не имею, где его искать, но возможно, я подчеркиваю «возможно», я знаю человека, который знает человека, который мог бы быть в курсах.

***

Арс снова с алчностью пробегается по закорючкам на клочке бумаги, который раз оставаясь неудовлетворенным. «Как будто буквы платные, ей-богу». И пакеты с покупками утвердительно шорхают, соглашаясь. Кругом небольшими столпотворениями снуют или же наоборот размеренным прогулочным шагом фланируют бесчисленные посетители торгового центра, где Арсений слоняется уже битый час. Тоша очевидно поскромничал попросить Морен вписать в перечень обетованных вещей все необходимое, да и на подробности поскупился. И как итог Попов ломает голову самостоятельно над тем, что бы понравилось Антону, восстанавливает в памяти одежду, в которой парень был запечатлен на фотографиях, виденных до, ментально окунается в первую их встречу. Продумывает что и в скольких экземплярах взять. 

 «Брать ли теплые вещи? С учетом высокой вероятности, что нас обоих убьют после этого уик-энда? Антону же и впрямь не жить без защиты. Его трахнут, быть может, напоследок, наплевав, что на каждом сантиметре кожи отмечено, чья это собственность, да разорвут на потеху, словно гиены. Иначе отчего бы Николай о мальчишке справлялся? А сам щенок? Дотянет ли до зимы, в принципе, со своим скудоумием и низкими показателями к обучаемости?» 

Тоша, Тоша... Зато как ноги раздвигать или член в себя пихать по горло, так это он не стесняется. Лишь бы потом безгрешно ресничками хлопать. 

 Задача осложнялась тем, что не всякая одежка годилась подопечному. По критериям не проходили любые карманы, шнурки, ремни (при принятии во внимание ушлости засранца). Также здорово было бы свести пуговицы, молнии и прочие застежки к минимуму, ибо с ними Антон сам и замучается со своими тиками. И если со шмотками за счет богатого их разнообразия все не так критично, то вот с выбором обуви доведется попотеть.

***

Поезд проносится со свистом, разрезая пространство, колеса с визгом стучат по металлу, а бесконечная вереница товарных вагонов вздымает вихрь пыли и песка, раскалывающийся на крошечные смерчи, шаловливо путающиеся в проборе волос, развеивающие подолы пиджака. 

 — Живописное пристанище, не правда ли? — перекрикивая протяжную мелодию стонущей стали, изрекает Арсений. 

— Удаленное, сравнительно тихое. Труп не сразу обнаружат. Связанный, мягко говоря, помятый молодой человек протестующе мычит, свесившись с багажника. 

— Но разве оно нам надо, а? — продолжает Попов, отворачиваясь от проступающих в сизой дымке на горизонте очертаний высотных муравейников города, с покинутым где-то в его границах торговым центром, что не могло не радовать. Особенно после гвалта в очередях, незатейливой попсы в павильонах, вечно пикающих кассовых аппаратов. Никогда не замирающих магистралей, витиеватыми артериями питающих поселение, сигналящих в потоке автомобилей. Шумные улочки города, куда Арсений некогда стремился, вызывают лишь неприязнь, да будоражат ненужные воспоминания. Убийца сокращает расстояние между собой и жертвой, рывком сдирает изоленту с ее рта. Заложник охает. 

— Мужик ты обознался! Я не знаю ни Калача, ни его брата, ни кентов его! 

— У меня другие сведения, — бесстрастно сообщает Попов. Не церемонясь, выдергивает пленника из авто на землю, со всей щедростью награждает того мощным пинком под дых. Великодушно позволяет вдоволь выкачаться жертве в грязи, внимая стонам и кряхтению, покуда та восстанавливает дыхание, тщетно пробуя улизнуть. А в голову вдруг прокрадывается Антон, фривольно заполоняя своей персоной все клетки нейронов. «Интересно, признает ли он вклад?» 

  — Ты ведь прекрасно осознаешь, что нет. 

— Хотя бы сделает вид. Ему за притворство впору медальку выдать. 

— Гм. Если тебя устраивает подлая двуличная тварь под самым носом, как я могу быть преградой?.. 

— Ничего, я вполне адаптировался. Арс с силой пригвождает каблуком умудрившегося все же встать на четвереньки заложника: 

— Адрес?! 

— Я же объясняю, ты ошибся! Я, вообще, на день рождения к девчонке шел. И в душе не ебу, о чем ты! 

— М-м, и карманы, под завязку набитые шмалью — это вместо подарков? Что ж там за девочка? 

— А э-это... и не мое даже... 

— Похоже, конструктивного диалога у нас с тобой все-таки не выходит, — вздыхает Арсений. Черный пистолет грозно выныривает из недр одеяния. Выстрел и вторящий ему пронзительный рев разбивают былую гармонию в щепки. Щебень вперемешку с илом окрашиваются кровью. А на колене зияет багровая дыра.

— А-а-а-а!!! Сука-а! Кто ты нахуй, вообще, такой?! 

— Это не имеет никакого значения. А знаешь, что имеет? Что у тебя многовато целых суставов. И если ты не начнешь выдавать информацию по существу, я их уничтожу. 

— Да ты хоть понимаешь, с кем связался?! Я тебя самолично замочу, петух драный! 

— О, успехов в инициативе. 

 Попов извлекает завалявшуюся в багажнике цепь, обматывает ею щиколотки допрашиваемого, закрепляет с помощью карабина к ближайшему дереву. Следом на свет показывается трос, который Арс прилаживает к Рендж Роверу и скованным запястьям жертвы. Садится за руль, заводит двигатель и трогается с места...

 Цепь звенит. Трос натягивается. Колеса буксуют в супеси. Мотор рычит, чувствуя сопротивление, перекрывая звук того, как в теле разом трещат все сухожилия. А по пологому берегу не то ручья, не то мелководной речки прокатывается дикий ор. Средь серебрянной ряби играют переливами солнечные зайчики, прыгают по железнодорожному мосту; так и норовят проскочить в салон через лобовое стекло. И волны смеются, звонко журча и сталкиваясь с булыжниками, раскиданными по дну, образуя невысокие пороги. «Лепота!»

 Машина ставится на ручник, ключ остается в зажигании, маньяк распахивает дверь. А обсидиановые очи провожают его в зеркалах заднего вида... 

— Так что ты там говорил про петуха, напомни? 

Парень бесплодно дрыгается, как пришпиленная к столу зоолога лягушка на препарации, хнычет, выпучив свои жабьи глаза. Слезы боли текут по измазанным глиной щекам. Но Арсения они лишь раздражают. Вот Антон красиво плакал. Даже когда был похож на изжеванный мусор под подошвой, в нем все равно сохранялась толика внеземного благородства, достойная масла и холста. Чистый и святой, как на иконе, как не пятнай его в грехах. Смог бы он исповедовать убийцу? «Кто ведает, встреться мы лет двадцать назад, авось бы, Тоша и понравился Алене? По крайней мере, она всегда любила исключительные вещи и всегда знала им цену. Готов поклясться, она бы поняла». 

— Очень вряд ли. 

— Ты не она. 

 — Кха-а!.. Пожалуйста! 

— Калачевский, — четко чеканит Попов. 

— И никаких страданий. 

— Я не знаю!!! 

— Тогда сперва ответишь мне за «петуха». 

Арсений опускается на корточки, вдавливает палец в свежую рану, вертит им в липком мясе под аккомпанемент воплей и тарахтение автомобиля. Отчего бедолага корчится и беспорядочно брыкается в путах, провоцируя только большие травмы. А в изнывающей плоти будто некто орудует штопором. 

 Хотел бы Арс узреть свою ночную бабочку так же распятой на булавках? Определенно, да! Сколь многое они могли бы опробовать в этом положении. Но Антон счастливчик, сколько бы не твердил обратное. Попов его жалеет, вопреки всем стараниям держать в ежовых рукавицах, и бережет как умеет. Внутренний предохранительный взвод исправно отщелкивает, не пуская пересечь хрупкую грань еще раз. По этой причине все конечности парня при нем, по ней же он обрастает привилегиями, из-за нее же с Арсением в машине неделю безбилетником колесила банка с серной кислотой, прихваченная на фабрике, так и не дождавшаяся своего часа. Потому что страшно перегнуть палку. Бабочки ведь такие нежные! Возможно, оно и чудесно, что скопившийся стресс обрушится агрессией на этого неимущего червя и не доедет до подвальной шавки? 

 — Думаешь, как долго твое тело способно противостоять двум тоннам металла? 

— Господи, я просто не могу тебе сказать! Босс меня убьет, если я сдам его партнера! И тебя тоже! Прошу! 

— М-м-м, так «не знаешь» или «не можешь»? — с издевкой переспрашивает убийца. 

— Не могу... Н-не з-зна-аю... Пожалуйста. У-у м-меня... У меня семья! 

Попов поднимается с кривым оскалом, прижимает ногой вытянутое плечо жертвы к земле, ощущая, как забавно пружинят мышцы и связки. Кропотливо вытирает кровь с ладоней белоснежным платком, намеренно продлевая мучения. Внизу горланят, захлебываясь в собственных соплях. И в какой-то миг кость занадто легко выскальзывает из-под давления. Человек заходится невнятным бульканьем. А у ключицы теперь красуется характерный бугорок выпирающей головки кости. 

— Упс. 

— Меня грохнут!.. И не только меня... 

— А я тебя располовиню, если газку поддам. Выбирай. 

— А т-ты?.. Ты не убьешь меня? 

Арс, двинув плечом, плутовато склоняет голову набок: 

— Зависит от того, насколько ты будешь со мной откровенен. 

— Лады! Лады! Они... Я не ручаюсь за конкретику, но в общем... Калач, младший который, искал кого, чтоб подогрели, хотя б на первое время. Ну шеф его и выслушал. Пару дел провернули вместе, а после разошлись. Свинтил Калач с баблом. Все... Лора суживает веки, словно кошка, выслеживающая пташку на карнизе, ловит каждое полуслово. И несмотря на внешнее хладнокровие и даже безразличие, Арсений ясно представляет, насколько туго скручиваются нервы, готовые в любую минуту сорваться с резьбы. Сколько раз Арс видел ее такой? Опасной, решительной, вершащей судьбы? Безумной до обворожения? 

— Ложь.

 «Я скучаю...» — звучит невпопад. Взгляд девушки теплеет, на уста ложится тень щемящей улыбки. 

— Тогда до свидания. Где-нибудь во снах.

Попов усмехается, отдавая себе отчет, что отныне точно спать не будет. 

 — То есть ты хочешь меня заверить, что Калачевский, давненько подбивавший клинья к твоему боссу, вот так запросто умчался в закат навстречу ветру, удовлетворившись парой сделок? Ты меня за идиота держишь? 

— Да я всего-то водитель, откуда мне знать, что между ними произошло?! 

— Боги, у меня юродивый в подвале лучше выдумки плетет. 

 Бесспорно, педаль дожимается до допустимых показателей, и колеса шелестя шинами совершают поползновение в считанные дюймы, медленно разрывая жертву. Бесспорно, после в ход идет нож, а бонусом поверх добавляются несколько ударов. И вот Арсений любуется на покинувшее лунку сустава колено. Даже через облегающую конечность джинсу штанины очевидно, насколько противоестественно вывернута нога. Насколько жутким неправильным изгибом она теперь изогнута. А боль от образовавшегося уродства заставляет взрослого мужчину канючить, как капризного ребенка.

***

Антон утыкается носом в симпатичное красное худи, вынутое из одного из пакетов. Пахнет новизной и магазином. Чем-то из совсем другого мира. Чем-то забытым. Оглядывается на хозяина. Снова льнет к мягкой ткани, потершись щекой о приятный материал. Пальцы крепче сминают бедную кофту, как если бы ее собирались отобрать мгновением позже. Пленник элементарно не может поверить, что вещь в руках принадлежит ему хоть на какой-то процент. В месте, где у Шаста нет ничего своего — это нечто феноменальное. Старая Арсова одежда, молью траченный матрас, одеяло, предоставленная жилплощадь, средства гигиены, угнанные Мореной костыли — пронизывались акцентами того, сколь это все чужое, сданное по милости в краткосрочную аренду, на которую у парня и прав — никаких. И сколь легко можно этих благ лишиться в одночасье. Итого, к имуществу парнишки можно причислить разве что матушкин перстень, бесполезные железяки по типу: тройки колец и браслета из прошлого, — и подаренный Марфой рисунок, что разрешили оставить.

— Это все мне? 

Шастун будто вновь переносится в глубокое детство, когда он ровно так же сидел на полу в окружении пестрых пакетов под искусственной елкой в мишуре, тая от восторга и праздничной атмосферы, распаковывая добротные красочные машинки, о которых мечтал весь минувший год, пополнение к армии солдатиков, конфеты, мандарины, сладости. И единственными заботами тогда были отъесться шоколадом вдоволь да похвастаться игрушками во дворе. Счастье было так близко, что казалось материальным, и не было и малейших подозрений, что оно может кануть куда-то в небытие. 

— Тебе, дорогуша. Отбракуешь, если вдруг что не подойдет. Не зная, как выразить нахлынувшие эмоции и благодарность, Антон в чувственном импульсе хватается за голень мучителя, стопорится, напугавшись собственного позыва, отшатывается, шепчет: 

— Спасибо.

 А его дурацкие изумрудики горят неподдельным воодушевлением, враз окупая собой утомительный марафон по бутикам. 

— Примерь сперва, потом изложишь, как ты тронут. 

 — Сегодня из-за тебя пришлось убить человека, — роняет маньяк, лениво пересчитывая шрамы на открытом ему теле, пока узник пуще закапывается в презентах, как кот в пакетах. 

— Опять. Питомец заметно напрягается. Молчит непростительно долго. — Нет, это не из-за твоего тряпья. Хватит сверлить во мне дыру! 

— К-кем он был?.. 

— Обыкновенной мелкой сошкой. Неважно. 

Шастун неосознанно отгораживается от убийцы, прикрывая оголенный торс тем самым худи. Тупится. 

— Прости, что доставил столько хлопот... Арс надменно кивает: «Выродил все-таки». А пред внутренним взором плывут алая-алая кровь в мутных волнах речушки да холодное «Он никогда тебя не примет». 

 — Стой! Ты же обещал, что не станешь убивать меня! Я выдал все, что знал!!! 

— Я обещал, что ты зажмуришься без лишних страданий. 

Патрон догоняется в патронник, и грохот знаменует отнятую жизнь. 

«Минус один». 

 — Арсений... 

— Что? 

— Я могу попросить?.. 

— Ну попроси. 

— Можно мне забрать коробку от кроссовок? Пожалуйста. 

Психопат отвлекается от анализа истекшего дня. 

— Мне просто нужна картонка для ведра, чтобы в подвале не так воняло, если... Если можно, — тараторит Антон. Арс протягивает ладонь к своей любимой жертве, ласково треплет по щеке. 

— Для тебя, котенок, — все что угодно.

***

Легкие горят от недостачи кислорода, но его не глотнуть никак. Все телесные ощущения размываются до неясных покалываний. И ни кулаки, оставляющие малиновые созвездия на коже, ни щекочущие ее струйки крови не способны обернуть вспять поглощаемый вечной чернотой разум. Но Арсений еще пытается ей противиться, разомкнуть титановые пальцы на горле, сбросить с себя тяжелую тушу, дотянуться до валяющегося предательски рядом и недостижимо далеко одновременно ствола. Однако руки слабеют, без толку царапают асфальт и чужие кисти. А все движения перерастают скорее в судорожные трепыхания. Цокот туфель по тротуару не воспринимается мозгом вовсе. Зато последующий выстрел кромсает нефтяную жижу на рваные ошметки лучше заточенного ножа, позволяет вдохнуть. Тяжесть на ребрах кренится вбок, все ранения откликаются разом. Но Попов испытывает сплошную досаду: «Я же приказал бежать, чтоб ее!» 

 Подоспевшая девушка выпускает две контрольные пули в распластанное прямо на улице тело. Чересчур уверенно, чересчур без колебаний для того, кто впервые соприкоснулся с оружием. «Откуда у нее вообще взялась пушка?» А темные глаза ее бешеные-бешеные. Огромные, круглые, застывшие. С бурей ненависти на дне. Они метаются к Арсению, расширяются еще больше. Ожесточение на лице сглаживается. Уголки рта непроизвольно дергаются вверх, как если бы Арсу улыбнулась сама Ее Величество Смерть. Так же злорадно и призрачно, ведь по статусу не положено. Всего на полсекунды. Прежде, чем губы задрожат, а очи наводнят слезы. 

— Я сделала это для тебя. 

 Попов подрывается с кресла, на котором кемарил. Домашняя футболка липкая от пота. Арсений потирает не менее влажной жаркой ладонью переносицу, легонько стукает себя по щекам. Поленья в камине давно истлели. И хотя комната успела совсем остыть, Арс распахивает окна, впуская ночной воздух. Все еще пытается отдышаться. Однако тревога уходить отказывается. Сон отдает горьким предупреждением. 

 «Лора усмехалась... Не к добру это». 

По лестнице топают башмаки. Как если бы кто пробежался трусцой. Но нет. Единственный крысеныш в подвале, а кроме хозяина поместья в нем просто некому блуждать в такой час. Шум повторяется. А шаг короткий, частый, как у дитя. И психопат, выругавшись, идет на крайние меры: включает на кухне кран, засовывается под ледяную воду прямиком из колодца. 

— Тройничный нерв не защеми на старческой моське, — вихляют по полу занавески. Стрельба. Бетонные лабиринты улиц. Ухмылка, в которой крылся легион бесов. День, связавший любовников кровью. 

— Пошел ты со своими гнусными компромиссами! — кричала Лора тогда. 

— Катись хоть в пекло, но учти, я спущусь за тобой... — приговаривала, целуя ссадины на скулах и подбородке. 

Знала ведь, что совершает ошибку. Знала, что сойти с отбывающего в никуда состава не выйдет. И все равно запрыгнула в вагон, покинув любые сожаления на перроне. Так они и тронулись, не придав значения отсутствию локомотива, пока под ногами неслась дорога... А вот Антон скорее столкнул бы киллера под поезд. 

— Так там ли ты ищешь бесов? 

— Нет... Где ж им быть, как не на зеленеющих болотцах? Черти точно глядят на меня его ублюдскими глазами. Ждут слабины, постепенно отравляют несущественными пока дозами. А я подсел... Бабочки тоже бывают ядовиты. Вот в чем секрет их яркой окраски. И за дурманом, которым накурился Арсений, не разобрать, что вся святость мальчишки напускная. Недаром бытует заблуждение о выползающих из преисподней демонах. Хотя первоначально они сошли с небес. 

— И не ту тварь я пригрел. 

— Главное, что «поводок» у тебя. Так? 

— Вряд ли. Чувствую себя ведомым. 

— Чш-ш. Ты же не допустишь, чтобы он навредил тебе. Мы не допустим. 

— ...И напомним, где его место, — заканчивает Арс за двоих.

 Фаланги синеют, предплечья покрываются гусиной кожей. Морозная свежесть прокатывается по спине вместе с отрезвляющими каплями. А в ушах наконец-то остается лишь звон.

***

Вера в то, что солнце все же взойдет, так или иначе настанет утро, отсчитывая новый день, и никакая мгла ему не помеха, крепчает. Более того, день необязательно выдастся кошмарным рубцом на теле и душе. И у Шаста действительно есть завтра, а вместе с ним и надежда. Антон не умер. Его слышат, когда он издает звуки, с ним соглашаются, относятся к нему почти как к человеку. Хотя назваться им Шастун вряд ли заслуживает. Может быть, человеческим существом? Пожалуй так. Это далеко до хорошей жизни, но Антону уже не столь боязно занимать пространство. И он не упрятан в могильный склеп под усадьбой. И возможно, позже сумеет снискать лучшие условия. А сегодня Шаст сыт, у его ночного горшка теперь инновационная крышка из картона, в подвале лежит личная стопка одежды, ради которой Арсений пожертвовал внушительной коробкой из-под каких-то своих бумажек. Кто знает, быть может, однажды у пленника будет даже тумбочка или полка для вещей? У Арса же есть ненужная мебель. А может, Антон сам приобретет комод, потому что каким-то непостижимым образом будет дома... По-настоящему дома. Ну вдруг?..

А пока заключенного угощают сливами и вкуснейшим клубничным вареньем, доставшимся Морен от бабки Нюры, к которому девушка ручается состряпать сырники. Марфа хвалит Шастовы обновки, а их обладатель никак не нарадуется капюшону, дарующему некий особый подвид безопасности, пусть из него и вытащили завязочки; просторным рукавам, скрывающим безобразные кисти. «Спасибо-спасибо-спасибо!» — честно твердит Антон девочке, Богу, Арсению. И вполне удается не заострять внимание на состоящем из убийц окружении. Кто-то сгинул из-за Шаста вчера, и вина, разумеется, осела в сердце. Но Шастун ведь не мог повлиять, верно? Так же, как не имеет ни сил, ни голоса повлиять на судьбу Марфы и традиции ее семьи. 

 Морена клацает кнопками древнего радиоприемника, крутит бегунок, ловя музыкальный канал. И сквозь шумы и потрескивания в комнату залетают ноты бодренькой мелодии. 

— Наследство Вениамина. Вручил мне как-то, пока хворала и была прикована к постели, с фразой: что угодно можно пережить под подходящую песню... И ушел на охоту. И не стрындел же! Хотя мне казалось, что я с апостолами встречусь. 

Это имя проскакивает во многих речах Мориши, тянется через все мысли красной ниточкой; прошито крестиком на всякой позиции девушки. И ни одна аффирмация мужчины сомнению не подвергалась. Его слова — неопровержимый закон, невзирая на то, что и нет уже подле того человека. 

— Это Курт Кобейн сказал. 

— Ну вот! Веня и не стал бы хрень какую цитировать. 

— Вениамин — это твой отец? 

— Э-э-э! — Морена вскидывает пальчик, покачав им, цыкает. — Про меня — чеши, что хочешь, а Вениамина оскорблять не смей.

 Антон складывает локти на столе перед собой, ложится на предплечья, незаметно даже для себя подергивает ступней на более здоровой конечности в такт аккордам. Наблюдает за тем, как Морен раскатывает тесто, а Марфа пробует писать буквы в насыпи муки, где ей дозволили баловаться, покуда Шастун и Мориша их угадывают. 

— Буква «Я» в другую сторону смотрит, — корректирует младшую Шаст.

 После и калеку подключают в нехитрую затею; теперь они делают это на скорость, а не только разборчивость. И, конечно, он проигрывает, по всем правилам жанра уступая ребенку. Да и пальцы поистине непослушны, выводят кривые линии, идущие змейкой, норовят стереть черточку-другую при каждой конвульсии. Однако все трое игнорируют сие несовершенство, и Шастун улучает возможность не ощущать себя совсем уж немощным. Впору, пожалуй, притвориться, что он и вовсе в деревне, летом, у бабушки бесчисленное количество лет назад... 

 Еще до заката компания забирает с паствы козу, которой Антон непременно прохаживается по спинке. Морен объясняет, как доить животное. А Марфа вставляет свои пять копеек про то, какая Маня вредная и задиристая, если что идет не по-ее. Шаст впервые пригубливает парное молоко, и все не так плохо, как казалось. Тройка делится с кошкой, прощается с самой младшей своей участницей.

 И в поместье Шастун возвращается... довольным?.. В приподнятом настроении? Странно удовлетворенным? С расчетом на обычный мирный их с Арсом вечер. Ведь Антон вел себя по правилам. И ни разу не пререкался, не огрызался, не создавал проблем. Попов же весь день к чему-то готовился, занимаясь хозяйством, на работу отлучившись всего-то на пару часов, и по идее должен бы быть уставшим и снисходительным. 

 Но Арсений мрачен. В глазах его пляшут холодные синие огоньки. Он чует перемены, жестом подзывает куклу к себе, и Шастун, внутренне сжавшись, подбирается к дивану в гостиной, поскрипывая костылями. Маньяк встает навстречу, в его пятерне блестит стакан с виски на дне. Узник чуть пятится, невольно пригинается к земле, отчего мучитель будто бы возвышается над ним. 

— Нам придется расстаться на время, мышонок. 

 Попов окунает пару пальцев в алкоголь, подносит к устам Антона, и тот, не колебаясь, слизывает янтарные капли. Понимая, к чему все идет, собирается рухнуть на колени, но Арс останавливает, резко разворачивает к себе спиной, притискивает к подлокотнику, отбирает костыль один за другим. Ватные тощие руки в них путаются, отчего на пол летит, разбиваясь, задетый стакан. Но никого в комнате он не волнует. Развеивается запах спирта. Психопат дышит в шею, щекоча волоски на затылке. Тремор, вечно терроризирующий ладони, перебрасывается на предплечья и плечи, а позже и на весь организм. Вопреки тому, что тело цепенеет. И ни один сигнал мозга не доходит до мускулатуры. 

— А стоило сказать, что станешь скучать. 

И гордость давно ни при чем, и ложь не такая сложная, однако онемевший язык присыхает к небу. И верный вариант ответа застревает в глотке.

 Арсений обжимает хрупкие кости с тряпьем и кожей, целует основание шеи, обшаривает бока и грудь под толстовкой. Его прикосновения липкие, горячие. Они словно оставляют пузырящиеся ожоги. И для Антона равносильны каленому железу. И ткани вопят, молят, чтоб их не трогали. Но дернуться никак: каждый мускул сковал паралич. Шастун глядит перед собой, но зрачки не фокусируются. В очах темно. Шаст чувствует, как сквозняк студит медленно-медленно прокатывающиеся по щекам слезы. Чувствует тепло, исходящее от насильника. Осознавал ли пленник, что то, чего он столь боится до припадков, то, что мучает ночами, рано или поздно случится вновь? В закромах души — да. Но сейчас он искренне не понимает, где провинился. Чем накликал на себя гнев?  

Антон на удивление тихий. Затаившийся мелкий зверек, забывающий делать вдох через раз. Завораживает своей белой кожей, пшеничными кудряшками, острыми очертаниями позвонков. Расправивший свои строгие, в траурных цветах и все же броские крылья мотылек. Чарует плавным их сведением, разведением. Пока по аспидному бархату, меж прожилок растекается причудливый узор, который теперь бессрочно вытатуирован у Попова под веками. И это колдовство сводит психа с ума. Он приникает носом к хребту питомца, жадно вбирает аромат принадлежащего ему тела, надеясь сохранить смесь страха, пота и чего-то оккультного в легких. Тот самый яд, который он в себя литрами заливает. Кусает с силой до багрового ободка. Смещается к показывающейся за воротом ключице, прихватывает клыками уже нежнее, тут же зализывает. 

 Проведав инициалы преступника и другие его росчерки на животе и ребрах, руки ложатся на дрожащую от глухих рыданий грудь, щипают, болезненно скручивают соски. Отчего среди загнанного сопения пробиваются жалобные всхлипы. Одна из рук вздымается выше, давит на ложбинку у горла, высовывается из одеяний, заставляет откинуть макушку на плечо маньяку, предоставляя лучший доступ; вторая — продолжает терзать затвердевшую чувствительную бусину. В коленях разливается слабость, и от падения Шаста уберегает лишь мучитель. Антон ощущает себя таким открытым, и никакая одежда его не защитит. Ничего не защитит. На шее жарко и мерзко. А в бедро упирается чужой стояк. Секундное облегчение и свобода прежде, чем парня грубо толкают на диван. Но совсем свалиться трупом на матрас не дают. Таз до синяков фиксируют не то клещи, не то жестокие пальцы.

«От них точно останутся лиловые полосы...»

Кофта задирается. Жертва сопротивления не оказывает. Только на мебельной обивке намечаются контуры соленых лужиц. Да какая-то часть парня, пожалуй, и вовсе надеется никогда больше не подняться с этого дивана... А противные руки все лапают, гладят. Стягивают белье и спортивные штаны. 

 Арсений глазеет на тело в своем распоряжении, как на гобелен с картой их прошлых свиданий. Вот отпечаток звеньев цепи, съерзнувшей вбок при замахе, хотя Попов целился ею так, чтобы рассечь края пореза рядом. Кажется, тогда он и сломал Антоше пару ребер. Тут, под лопаткой, красивый след в форме носика утюга. А здесь, у поясницы, припухшие крестики-нолики, нарисованные любимым ножом со скуки. Хотя спине игрушки, вероятно, доставалось меньше всего. И ныне, когда гематомы сошли, та была до неприличия чистой. И Арс касается каждого «подарка» языком, прикладывается лбом, как к святыни. Ниже — больше. Аккуратные ягодицы с косой дугой от осколка фарфора, точками от затушенных сигарет и шокера, клеймами, ювелирно выведенными паяльником. Сеть бугристых борозд на ляжке, где у куклы не хватало энных кусочков. Арсений нанес их в ярости, и Диме знатно довелось помаяться со швами. Преисполненный благоговения и откровенной одержимости палач притрагивается к отголоскам собственного исступления. Как можно нравиться до такого испепеляющего желания и лилейной ненависти? На памяти Попова лишь одна особа удостоилась подобных сентиментов. Но разве они с Тошей ровня? С брехливой тварью? Нет, конечно.  

Нет, но Арс определенно хочет его почувствовать. И на сей раз уж точно имеет на это право. Почти лихорадочно избавляется от мешающихся предметов личного гардероба. В паху уже давно ведет до боли — и вот, наконец, бриз сдувает пыл с обнаженной плоти. Бинты, скрадывающие отсутствие кожи, отправляются прямиком за стаканом: сейчас они ни к чему. А что весьма кстати, так это заживляющая мазь в зоне досягаемости, предназначенная для хромой каракатицы. Арсений дотягивается до тюбика на журнальном столике, параллельно пятерня мужчины ласкает промежность жертвы. Правда, от ласки мало, что есть, в щупающих яйца, шерудящих у ануса пальцах. Но и мнением Антона никто не интересовался. 

 Тело инстинктивно старается отстраниться, за что Шаста быстро огревают по почкам. Ставят в исходное положение. Жирная вязкая субстанция небрежно размазывается по бедрам узника. Сгустки мази плавятся на горящей пожаром поверхности. Стекают водянистыми белесыми разводами. Отвратно, влажно и грязно. Повисает специфическое амбре от лекарств. Попов бьет ногой по лодыжке, приказывая свести колени вместе. Боль гвоздем пронзает костяшку на щиколотке. Шастун охает. А к просвету меж худых ляжек придвигается член. Скользит сперва вниз, после вверх. Скромно, будто примеряется. Легко устремляется на всю длину. Как по маслу. Крепкий тумак в бок — требование сжать бедра плотнее. Шастун подчиняется, несмотря на разъезжающиеся от мандража конечности, расплывающиеся мозг и тело. Его дергают, лепят необходимую позу. Подлокотник неудобно упирается в мочевой пузырь. Шаст не совсем понимает, что происходит. А обернуться назад не достает смелости. Все мысли как отрезало, оставив только ужасающую пустоту. И разум существует будто отдельно от странного сочленения костей, мышц и сосудов. Последняя здравая идея была о том, что нужно быть покорным, как учили. К тому же есть ведь вероятность, что Арсению опять всего-навсего нужно убедиться: все ли Антон усвоил? И ничего такого не предстоит? Есть же? Какая глупость! Но а наказывать за что?

 Тряска трусливой сучки отзывается приятной вибрацией на члене. Ее сдавленные попискивания в подушку на все увесистые шлепки. Ее ямки и впадинки, вздутые узелки на сморщенных переплетениях регенерирующих отрезков шкуры. Арс чувствует все изъяны жертвы. Хотя их и «изъянами» назвать язык не повернется. Тоша прекрасен. Особенно так, стоя раком. Маньяк счастливо скалится на прерывистом выдохе, вгоняя пенис до упора. Арсений улучшил Антона. Отсекая гнильцу, сваял из трудноодолимого мрамора что-то не идеальное, но восхитительное, всколыхнувшее ураган страстей. И разложенный на диване Шастун ощущается актом слияния скульптора со своим творением. Попов бы сожрал его без остатка, выварил бы кости, чтоб стать еще ближе, обглодал бы хрящи. И псих не знает, как по-иному донести кукле обуявшие его переживания. Он обхватывает с нажимом ляжки, сминая до сливово-бордовых пятен, вонзается ногтями в зарубцевавшиеся раны до тонких полумесяцев. Насаживает на себя рывками. Управляет безынициативной, словно тряпичной тушкой. Натыкается порой головкой на и не планирующий возбуждаться половой орган питомца, нелепым маятником покачивающийся за хозяином.

 «Но хозяин здесь Я, — думает Попов. — Только Я».

 И это пьянит, хотя Арсений едва ли пил, распаляет. Абсолютная власть и превосходство одуряют и возносят до небес. И вся сущность психа наполняется блаженством. Как если бы он обрушил к своим стопам весь мир и поднебесье, а не одну крылатую тварь. И просто спустить Антону на бедра теперь кажется непорядком. Да и их сегодняшнее свидание того не предполагало.

 «Нет, не отделаешься ты малой кровью!..»

 Арс потирается о участок без кожи еще пару раз, млея. Жир вперемешку со смазкой игриво лоснятся на взбухших венках каменного члена. Даже эстетично. Арсений наваливается на питомца и нагло раздвигает ягодицы. 

 Шастун, наверное, мог бы в какой-то степени смириться и унять пульс, потому что так безопаснее самому: принять неизбежное, сцепить зубы и позволить тому произойти. Но ноги сучат по полу, а руки царапают бархатную обивку, и из грудной клетки вырывается вопль. И Антон знает, что так быть не должно, (не впервой ведь уже). Когда пропихиваются без подготовки. Не должно, потому что у них с Арсом давно не было подобной близости. Не должно, потому что Шаст не совершил ничего плохого. Не должно, потому что он физически не готов. Не должно, потому что это не справедливо. 

 И на фоне вспыхивающих призывов о спасении то ли к себе, то ли к кому свыше рождается опасное слово «НЕТ!».

 — Пожалуйста! — Антон зажимается, вынуждая мучителя зашипеть. С преступно малым количеством смазки хер проникает туго, себе же причиняя дискомфорт, смежный с натуральной болью. Но Арсений от затеи не отказывается. 

 Подавляющий все живое вакуум, оттоком схлынув от кончиков пальцев, переливается в область солнечного сплетения, формируется в клубок там. И Шастун вновь ощущает, что тело ему поддается. Оно желейное, неродное. Сложно разобрать, где оканчиваются его границы. Однако по крайней мере Шаст способен его сдвинуть, хоть на миллиметр. Он елозит, пытается «сползти» с детородного органа маньяка и отпрянуть. И как только находит опору в лице досок под ногами, делает скачок вперед, выворачиваясь ужом из беспощадных лап. Будто ради этого организм и копил энергию. В то время как функционирующие еще фрагменты рассудка орут о том, какое это роковое действие и какие чудовищные грядут последствия. Но и Антон, и тело слишком напуганы, чтобы воспринимать сигналы тревоги. Перемахнув подлокотник, пленник пулей, словно неуклюжая ящерица, шмыгает на противоположную сторону дивана. Путается в задранном худи и спущенных штанах, как в боласе. Грохается, сиганув аккурат носом в ковер, стесав тот о жесткий ворс до крови. Высвобождает ноги поочередно, оставаясь наполовину голышом, пятится. Покуда Попов, опешив от такой внезапной дерзости, изумленно моргает, нарочито показательно хмурит брови, а во всей его фигуре сквозит что-то очень и очень недоброе.

 — То-оша-а! Совсем страх и совесть потерял? — тянется контрастно весело. Шастун мотает головой, бормоча нечто невнятное. Озирается в поисках укрытия, не переставая откатываться куда подальше на ничем не прикрытой заднице. 

— Куда же ты собрался? Кс-кс-кс-кс! — как котенка, подзывает подопечного к себе садист, поманив ладонью. Однако Шаст лишь таращится на насильника с обнаженной елдой, скулит совсем по-собачьи, слезливо. А в значительно пострадавшем логическом мышлении не возникает решения лучше, кроме как нырнуть за штору. И Антон прячется от маньяка за занавесями. Сворачивается в комок, зажмуривается, закрывает руками уши. 

— Давай, иди сюда, и, возможно, я не буду чересчур строг. Ноль реакции. 

— Бесполезная шваль! 

Шаста хватают за щиколотку, неумолимо выволакивают, пока он в панике цепляется за тюль и портьеру. Ткань натягивается, трещит, идет стрелками. А под потолком раздается сердитый рокот дерева. Хруст. И резная гардина падает по косой, едва не задев палача и его жертву, повисает на другом своем конце. 

— Теперь ты у меня точно опиздюлишься, — цедит убийца.

 Пленника распинают прямо на полу, взгромоздившись сверху. Сдирают только вчера радушно врученную толстовку, невзирая на барахтающегося питомца и его потуги лягаться. Прикладывают несколько раз затылком о землю, душат. Переворачивают на живот, до судороги выкручивают запястья. Разводят колени. Вторгаются без прелюдий, размашисто. 

— Больно! — просится Шастун, не смея произнести: «Нет, отпусти!» О, Шаст бы даже в бреду не посмел бы сказать Попову «нет». — Больно, пожалуйста, больно! 

Но все, что восторженно шепчут в ответ: 

— Господи, какой ты узкий!.. Арсению как обычно плевать, и Антон борется снова. Отчаянно и безрезультатно.

 Шасту везет потерять сознание два или три раза за ночь. Неимоверно долгую ночь. В памяти осели лишь урывки под соусом кошмара.

 Кровь, скопившаяся в ноздрях вместе с соплями. Витиеватые цветочные узоры ковра в неровном свете, к слову, по скромному вкусу парня, весьма аляпистому. «Ни за что б себе такой не постелил...» Тело мерзнет. На уме вертится сплошная ерунда. Откуда-то подле доносятся шаги. Значит, опять... 

 В камине брезжит трепетное пламя. Видимо, Арсу тоже прохладно. 

 — Хватит... прошу, прекрати... — вылетает вкупе с бессвязными извинениями. Наряду с тем, как внутри все режется и рвется с каждой фрикцией. 

— Пожалуйста... 

— Ты волшебный, ты в курсе?.. 

Но неуместный комплимент утешения не оказывает. Антон качает головой, заливаясь слезами.

 Нервные окончания все еще ярко улавливают удары. И вот он, долгожданный перерыв. А потом все по новой... 

 Арсений выплескивает в лицо заключенного остатки алкоголя, чтобы тот не отключался. Ссадины щиплет. 

 Шастун чувствует, как по ляжкам струится нечто. А в районе таза и ниже, особенно ниже, все превратилось в одну болевую точку. Однако Попов все равно сует в нее рукоятку длинного кухонного ножа, хаотично и резко дергая им во все стороны, угрожая сменить острием, если Антон не перестанет рыдать. 

 Под утро Арс выливает на страдальца кипяток из бурлящего еще чайника, когда отлучается заварить себе кофе, объясняя это необходимостью взбодриться. 

 А вскоре узник догадывается притвориться канувшим в глубокое беспамятство. Да и мучителю надоедает тормошить жертву.

***

Антон приходит в себя там же. На полу, у ковра, совершенно нагишом, где его и кинули, наигравшись вдоволь. Арсений храпит на диване, сладко устроившись под пледом. Около кресла валяется опустевшая бутылка от крепкого спиртного. Шаст незамедлительно подскакивает. И боль простреливает все тело. Минувшие события обрушиваются водопадом на плечи. Они вздрагивают от всхлипа. Но пленник вовремя затыкает себе рот, дабы ненароком не издать ни звука. Парня колотит. Сердце стучит в горле. А в серых извилинах среди сумбура превалирует единственное: «БЕЖАТЬ!»

 Шастун чудом обнаруживает одежду и соображает напялить ту на себя. Ноги не держат, и Антон ползет. Карабкается, чтобы спастись, по грубоватым доскам, не обращая внимания на вымотанность и травмы, стараясь не скрипеть старыми половицами и не реветь в голос от обиды и наижесточайшим образом растерзанного вчера доверия. Все тем же чудом узник преодолевает расстояние до кухни, добирается в коридор, огибая мебель. И перед глазами отныне маячит только входная дверь в полумраке прихожей. И Шаст молится всем богам, которых знает, чтобы та не была заперта. За ним впервые нет слежки, нет вечно контролирующей перемещение по подвалу цепи, его давящих стен. Персональный надзиратель спит, а Антон почти у выхода. Что это, если не шанс? Когда еще так звезды сойдутся? 

 Шастун силится подняться. Подтягивается с глухим стоном по дверному проему. Надежно засевшая задвижка на створке поддается не сразу. Заключенный наваливается всем туловищем. И засов лязгает в тишине, а Антон, утратив равновесие, замахав конечностями, как птица, умудряется уронить бог весть откуда взявшуюся ложку для обуви. Та тоненько брякает. Но Шасту удается устоять на своих двоих. В край изнуренный он прислоняется лбом к двери, замирает. 

«Спи, пожалуйста, просто спи!»

 Шорох из недр дома, пощелкивание пружинок в обивке дивана. Мерное сопение. Наверное, Арс перевернулся на другой бок.

 Антон вздыхает, успокаиваясь. Выжидает несколько минут. Со всей аккуратностью, имеющейся в запасе, отворяет ворчливую дверь. И перекатывается наконец за порог. Вот она, свобода. 

 Сгорбившись под грузом собственного тела, у Антона даже получается проклыпать почти без опоры по широкой террасе. Дезориентированно он вглядывается вдаль. Топчется на месте. Озирается снова и снова. За постройками тянется поле, чуть различимое в светающей тусклой пелене, а темное пятно за ним — лес. Лес, лес, куда не плюнь, лес.  

«Куда идти?»

 Как далеко Шастун сможет забраться? Избитый, хромой и замученный. Босиком, без ничего, не заикаясь о провизии. Без денег и документов. И костыли лежат где-то в гостиной... 

 «К кому идти?»

 Шаст видел, как Ольга смотрит на него. Кому нужен бесполезный инвалид? Еще и обезображенный до рвотных позывов. На него же глянуть страшно. Морена не поможет. Антону в поселении вообще никто помогать не станет, как и по соседству. Может, еще и на границе поймают, если она есть. 

 А дома? Кто бы принял такую обузу, кроме родной матери? И то Шастун знает, как бы она плакала потом по ночам и причитала б. Ира вовремя от него перекочевала. Друзья б его вежливо сторонились, да и сдались им чужие проблемы; с родственниками давно разлад. Нормальная работа б Шасту уже точно не светила. Да и сумел бы он из квартиры выйти?

Антон хватается за перила веранды, тяжело опускается на крыльцо. В глазах собирается влага.

 «Мне некуда бежать».