о кроликах и людаедов
Антон никак не может привыкнуть к такому явлению, как ветер, а любое шевеление в волосах или колыхание одежды засчитывается перенапряженной нервной системой за касания к телу, что давно превратилось в сплошной израненный оголенный нерв. Шум вокруг тоже раздражает, скапливаясь тяжестью в черепной коробке. Но Шастун все же рад быть на улице, несмотря на быструю утомляемость. Чувствовать что-то кроме пустоты и съедающего отчаяния. Хотя ощущение, что все это — просто большой обман, колет где-то под ребрами, и отделаться от него не так легко. С другой стороны, Арсений ведь сказал, что можно, — значит можно. А Арсению Антон верил. Тот никогда не лгал настолько примитивно в лоб. Нет, каждая его хитрость представляла собой ловушку, куда он хладнокровно загонял свою жертву, дергая за нужные ниточки, упиваясь охотничьим азартом. По итогам она же всегда и была виновата в неправильных выборах. И получается, сейчас все зависит от Шаста, а он будет принимать верные решения. Главное — вести себя хорошо.
— БУ! — хлестнув парня по спине пучком травы, подкрадывается Морена. Шастун вздрагивает, вмиг нескладно поворачивается, едва не завалившись куда-то вбок. Зеленые глазенки широко распахнуты, словно еще чуть-чуть, и выпрыгнут наружу, как у дурацкой куклы. А абсолютное недоумение и полная потерянность в материи и пространстве вызывают искренний хохоток. Антон и правда смешно пугается. Тут Морен была солидарна с Арсом, если то послужило одной из причин, почему мальчишка до сих пор жив. Что-то было в той выразительности, как подсказывала деформированная с годами «работы» часть личности, хотя Попов и секретничал по своему обыкновению. Да и Морену учили не задавать лишних вопросов.
— Траву видишь? — она указывает на дощатый покосившийся стол без ножки. На нем по клеенке пластами разложена подвяленная крапива, полынь, одуванчик и другой сор. Шаст кивает.
— Вот пучок еще, — Мориша протягивает парню охапку зелени.
— Хочешь, можешь покормить кроликов. А то че без дела мнешься? «Ладно...» — Шастун моргает, будто проснувшись от транса, куда он периодически выпадает.
— Только корми тех, чьи клетки я уже помыла.
Сориентировавшись, Антон направляется к дальним клетям со зверьем, непременно просыпая по пути половину стеблей из-за тремора в кистях. Да и в целом передвигаться с чем-либо в руках, опираясь на оба костыля, требует определенной сноровки. А теперь, когда на левой ладони красовался свежий ожог, и костыль держался в ней совсем не так уверенно, как прежде, задача и вовсе переходит в категорию «со звездочкой». Морена наблюдает за этими жалкими попытками жизнедеятельности, но не ругается и не трогает, что в какой-то степени утешает. Ровно до первого комментария.
— Мда-а... Дед как-то лучше справлялся. А ему лет-то... — Мориша присвистывает.
— Ого-го! «Спасибо! Подбодрила», — фыркает про себя Шастун. Но к поставленной цели таки добирается. Здесь же и располагается стол с травами. Антон начинает с верхней клетки. Со второго раза дотягивается до щеколды на деревянной раме дверцы, обитой металлической сеткой. Изнутри показывается пушистая белоснежная мордочка. Настороженно и все же с долей любопытства кролик обнюхивает незнакомые доселе руки. Наглея, пробует урвать парочку торчащих из общей массы листочков, пока те утрамбовываются в кормушку. Но своенравные растения цепляются друг за друга и решетки подвесной сенницы, предпочитая прыжок веры наземь перевариванию в чьем-то желудке.
— Ну на, на! — шепотом, но все-таки вслух произносит Шастун, помогая обуянному жадностью зверьку выгрести стебли посочнее. Отчего, занырнувшая с головой в клетку, Морена стукается затылком о крышу ящика в изумлении, тут же разразившись шипением и проклятиями. Узник подавал голос крайне редко и только по особым случаям.
— А, так значит, с ним ты темы для разговоров находишь?
Пленник моментом смолкает и тупит взор. Подпихивает жменю зелени более скромному и осмотрительному соседу грызуна, закрывает клеть, переключается на следующую.
«Нам не о чем говорить». Хотя Антон и сам прекрасно осознает, что это ложь и бессмысленное упрямство — тот его клочок, который парень способен продемонстрировать, — смешанные с навязчивой тревогой сморозить что-то не то. И кроме того, что у Морен в наличии нехилый рычаг давления и ей ничего не стоит напеть Арсу о каком бы то ни было Шастовом проступке, она бы могла сболтнуть что-нибудь полезное. Как минимум, поле для расспросов простиралось необъятное. Нельзя вот так глупо игнорировать сей факт. Но Антону удается. По меньшей мере, пока.
«А потом с Поповым разглагольствовать будем? — издевательски интересуется действующий отдел разума. — Хотя бы заикнешься о чем-то, что Арсений сочтет подозрительным, — подвал, веревки, стул, щелчки в пазах кейса — и беседа потечет в совсем другое русло».
«Нет-нет-нет...» — мысленно отвечает Шастун, а грудь словно сковывает железным обручем.
«А Арсений точно все узнает! Если уже не прочухал... Может быть, он уже предупредил Морен? Оттого она так болтлива. И они всего-навсего ждут роковой ошибки!» — наперебой кричит третий голос.
«С чего бы? У него не было поводов усомниться. Не было же?»
«И преподнести их на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы уж наверняка?»
«Иных шансов может не быть».
«Их и нет».
«Все только усугубится...»
Шастун, признаться, понятия не имеет, что делать с предполагаемо ценной информацией, даже если успешно ее добудет. Он разбит на осколки. Вплоть до рассудка, расслаивающегося на куски. Арс не зря утверждал, что Шаст плохо соображает. В темнице думать было не обязательно. А нынче... Антон захлебывается в паранойе, прожигающих и без того подплавленный мозг доводах, внезапных свободах. Едва-едва оклемавшиеся из комы ошметки прошлого «Я» советуют действовать радикально и как можно скорее. Сшитые из чего-то богомерзкого, схожего с протухшим мясом неизвестных тварей, остальные девяносто процентов сущности убеждают, что утратить расположение Попова дорого обойдется. Куда дороже приобретений. Да и вообще, все в порядке вещей. Это раньше Арсений карал за грехи. Сейчас Шастун прощен, и маньяк добр к нему в своей манере. Соответственно, нужно сидеть на попе ровно и не рыпаться лишний раз; довольствоваться теми крохами, что перепадают.
Еще нечто шевелилось при виде острых и теоретически опасных предметов слабым отзвуком желания прекратить совершенно все. А где-то глубоко, притаившись караулила часа расплаты месть. Однако путаницы и так хватает. Шаст, кажется, и не знает, чего конкретно хочет. «Я не могу хотеть», — поправляет себя. «Так оно и останется, если палец о палец не ударить». «Любой побег будет наказываться одинаково, по всей строгости...» «А без него? Арс сорвется в конце концов». «Пока терпимо». «Пока есть шансы». И снова замкнутый круг. Единственное, что ясно как день, — без официального разрешения хозяина Антон и за калитку не посмеет сунуться. И о чем тогда речь?
— Эй! — Морена, привлекая внимание, топает по табуретке, на которой стоит, чтобы протиснуться ко всем труднодоступным уголкам на последнем, третьем ярусе взгроможденных столбиками клеток.
— Опять завис! Доброе утро!
— Извини, — на автомате лепечет парень. Шаста клинит часто. Чего только стоит его порой немигающий рыбий взгляд, направленный сквозь человека или объекты. Как будто кто-то балуется с лампочкой, вместе со светом выключая все признаки интеллекта. И в такие мгновения казалось, что если не «разбудить» калеку, отчалит он в далекие измерения. Что Морише отнюдь ни к чему.
— Съездить бы тебе чем по неварящему котелку, — цокает Морен, крутанув пластиковый совок в руке. «Себе съезди», — огрызается узник.
Заключенный возобновляет деятельность. Добирает крапивы со стола, медленно, но относительно твердо бредет обратно. Одна клеть, вторая. Процесс повторяется. Морена также возвращается к прерванному занятию: сметает в совок небольшой щеткой испорченную подстилку, отправляет ту в ведро, намыливает тряпку в соседнем тазу с разведенным в нем средством, отдающим запашком хлорки. Скачком взмывает на досадно скрипнувший табурет, тщательно проходится ветошью по жилищу очередной крольчихи. Как бы невзначай осведомляется:
— Как там Арсений Сергеевич, кстати?
Девушка вольготно облокачивается на раскрытую настежь дверцу, пристально следя за совершившим кульбит кадыком.
— Вчера он выглядел, мягко сказать, расстроенным...
— Нормально, — осторожно отзывается Шаст после некоторой паузы. «Почему она спрашивает?»
— Хотя после вердикта касательно тебя было отчего...
Морена позволяет себе легкую усмешку. Антон и сам похож на тех же кроликов. То, как забавно зрачки перекрывают тускло-болотную радужку при каждом всплывании имени Попова, отсылая к глазам-пуговицам. То, как раздуваются его ноздри, напоминая беспокойно подергивающийся розоватый носик, когда Шасту от волнения не достает кислорода. Крупные, топорщащиеся едва ли не торчком уши с паутинкой красных капилляров под тонкой кожей... Хотя кролики поэнергичнее в отличие от пожизненно уставшего Антоши. Это навевает те дни в памяти, когда Вениамин объяснял, как убивать этих чудесных животных. И не только их, разумеется. Не то чтобы это было чем-то приятным, но деваться было некуда. Да и на кону стояли убийства посерьезнее. Трусости мальчишке тоже не занимать. Складывалось впечатление, что Шастун без преувеличения боится всего. Открытости просторов улицы и закрытости камерных помещений. Каждого шороха громче мышиной возни в стенах особняка и замогильного безмолвия. Боится оставаться один и быть в чьем-то присутствии. Боится белого света и непроглядной черноты. Шарахается даже от случайных прикосновений. Никогда не смотрит в глаза. Чурается зеркал. Как прокаженного шугается Тучи, да и вообще собак, наверное. Все новое и нетипичное воспринимается инвалидом в штыки. Напрашивался вывод, что тот в общем чувствовал умиротворение только в своем каменном мешке, на лежанке, в те часы, когда потрепанную игрушку предавала забвению сама Вселенная.
— О чем ты? Улыбочка становится шире.
— Ну как? Сеня не посвятил тебя?
Шастун мотает головой. На его лице так и читается, как он сосредоточен на том, что Морен собирается сейчас поведать. «Вот и наладили контакт!»
— Возможно, мне не стоит это с тобой обсуждать, — она заговорщически понижает тон, положив подбородок у сгиба локтя, покоящегося на двери ящика.
— Но иначе то будет... Как это... Несправедливо! Вот. Тем более, раз уж выбор пал на тебя, — Мориша выдает маску прискорбия, что совсем не нравится Антону.
— Есть у нас тут локальная традиция по осени... Ко дню Урожая выбирают человечка, скажем, кого в расход можно пустить. Отводят в лес, подвешивают вверх ногами на раскидистой сосне у холма — там невысоко на самом деле — и пилят.
— То есть? — очень-очень тихо уточняет Шастун.
— Берут двуручную пилу и пилят. От промежности прямо к глотке, — девушка чертит на себе линию.
— Церемония длинная, нудная. А с тобой будет еще длиннее! Человек орет, дрыгается... Кровь-то к башке приливает — и отключка наступает не сразу. Такое развлечение. На любителя. Хотя я в детстве в песочнице порядком дождевых червей лопаткой «помножила» — не могу порицать. Лично я бы предложила оживить мероприятие: бензопилу добавить, конфет, как в пиньяте. Но вероятно Иваныч скупится на бензин...
— З-зачем?
— Что-то вроде древнего обряда, чтобы поток залетных туристов не иссякал, дай Бог им здоровья! — Мориша складывает ладони в пародии на молитву и закатывает к потолку очи. Физиономия Антона кривится, будто он только что съел нечто гадкое и зловонное. А на уголках облысевших век росой блестят слезы. Теперь вся его реакция адресована Морен, что заставляет бесенят в душе ликовать. Ох, если пленник продолжит так же реагировать на любую ересь, что она несет, их «дружба» будет весьма увлекательной.
— Ты че, повелся? Залегшие глубже положенного морщины разглаживаются, а губы узника разъезжаются в немом возмущении, хлопают туда-сюда, как у жующего грызуна. «Наивнее крольчонка, Боже мой!»
— Ну мы ж не варвары какие! Что ты?! — не способная больше сдерживаться, прыскает Морена.
— Я видел, кто вы, — цедит Шастун, а ненависть искрится в шелесте шаровой молнией, от которой парень, кажется, готов вспыхнуть изнутри. Она застарелая, тупая, такая же вымученная, как и ее источник, но все еще тлеющая угольком где-то там — только плесни керосина.
— И кто же? — Морен вдруг действительно становится занимательно выяснить подробности. «Вы те, кто выпотрошили живого человека и пустили его на корм. Те, кто измывались над беззащитной женщиной и убили ее ни за что. Те, кто пытали и насиловали без малейших угрызений совести. Те, для кого мораль — пустой звук. Те, рядом с кем какая угодно дикость кажется реальной и вполне воплощаемой». «Нельзя так думать и более того говорить!»
— Так, кто же, Антош? — Мориша резковато затворяет дверцу — единственное препятствие между девушкой и заключенным, — спрыгивает со стула, что узником трактуется по-другому. Он пятится, упирается в стол.
— Ну? «Больные выблядки — вот кто!».
— Вы те, кому я должен быть благодарен, — стыдливо прибегает к заученной схеме Шастун. Как и всегда.
— Ты не то имел в виду, — усмехается Морен. Тянет за податливую левую руку.
— Вот и весь запал.
— Так что?
— Вы похитители, — выуживает что-то околонейтральное из вертящейся на языке нелестной лексики Антон.
— А ты, выходит, наш заложник. Может, пора начинать сотрудничать, м? А не играть обиженную принцессу? Это тебе нужно, не мне. Морена отнимает проворные пальчики, разворачивается на месте и прежде, чем уборка вновь возглавила список первостепенных задач, бросает:
— У меня мазь есть от ожогов — скажешь потом, если забуду. Ну, если захочешь...
— Чего ты добиваешься? — изнуренно приткнувшись у стола (вскипевшие эмоции выжали все соки), сдается Шастун. Морен, воззрившись на него, как обычно таращатся на пускающих слюну умалишенных, растолковывает почти по слогам:
— Чистоты-ы? Животные болеют, если обитают в грязи. «И как с ней коммуницировать?» — не скрывает разочарованного вздоха Шаст.
— Или-и... например, неимовернейшую историю, где ты брови пропил?
— С тобой ровесники не общались? — вырывается до того, как узник поспевает проанализировать все риски.
— Да нет, общались. До определенного инцидента... «Какого? Ты привела их на съедение к уголовникам?»
— Ты очень категоричен, — подмечает скепсис Мориша.
Тряпка с чавкающим звуком шлепается о дерево, шуршит по поверхности, булькает в тазу. Кролики возятся с завтраком в своей обители и тюрьме одновременно. Гудят крылышками мухи. Тошно принимать и впрямь обоснованную правоту Морен. Пресмыкаться перед еще одной психопаткой, развеивать ее скуку и признавать, что это в твоих же интересах. А не то злость, не то не до конца убиенная гордость (хотя нет, Шастун знает, что она надломилась и умерла в числе первых в темноте подвала), не то все и вместе угрожают установившемуся затишью.
— Тебе их не жалко? — через усилие над собой отходит от роли молчаливого свидетеля Шаст, когда девушка расправляется с уборкой.
— Жалко. Но знаешь, как бывает? Домашние животные украшают нашу жизнь, а в трудную минуту — стол, — пожимает плечами Мориша, поглаживая балдеющего в ее руках, словно плюшевого, любимца.
— Вениамин так отвечал когда-то.
Однажды, когда Антон все же подавится членом и прекратит свое бестолковое существование, он тоже окажется в составе какого-нибудь блюда на трапезе Арсения. Тот отужинает при свечах, запьет вином и не вспомнит о сей оказии. Впрочем, Шасту уже плевать с высокой колокольни, как маньяку заблагорассудится распорядиться его бездыханным телом, особенно после того, как с ним обращались еще при здравии, каком-никаком... А труп из морга все равно некому забрать.
— Так-с. Вскорости Марфа придет. Надо бы здесь закругляться. Траву дораскинуть. Водичку в поилках обновим. У нас в планах обширная программа на сегодня. Нечто в образе пленника коробится, когда беседа заходит об увеселительной части, но Морен и дальше перечисляет разрозненные пункты из их расписания, покуда сама не запамятовала.
— Вишни обобрать. Я Марфе должна вишневый пирог уже Бог знает сколько... Тебе культяпку обработать. Это до. Груши бы опавшие со двора убрать не помешало. Осы уже вот здесь, — девушка яростно взмахивает кистью у виска.
— Маня еще... Но с ней я сама. А! Я картоху отдать хотела! Тут будь! — приказывает Морен, щелкнув пальцами.
— Ладно...
Без чужого надзора не очень уютно, хотя и с ним тоже сложно говорить о комфорте, потому Антон решает скоротать время за свалившейся на него обязанностью. И спустя четверть часа Мориша застает узника цацкающимся с полюбившимся тому питомцем. «Надо же, ведет себя как человек! А не безмозглый манекен...»
— Попробуй вот это, — Морена подает миску с нарезанным вареным картофелем и морковью, — и дружба будет обеспечена. Заключенный тушуется, но поступает как велели.
— Не знал, что они едят... такое.
— Такое? А что ты представлял?
— Морковку. Как в мультиках. Капусту...
— О, это они тоже лупят за милую душу. Я бы даже сказала, сточат вообще все, что ни дашь. И яблоки, и тыкву, и свеклу. Рябина, желуди, картофельные очистки, ветки — все, что криво лежит.
— Удобно.
— Почти. В основе как ни крути должны быть трава или сено. Не то обожрутся, зажиреют и помрут. «Как будто им уготован другой исход», — думает Шаст. Однако что-либо более дельное в ответ от него и не требуют: дремавший в тени склонившихся, словно в изящном реверансе под тяжестью переспелых плодов, слив пес, забив хвостом, заливается приветливым лаем и стремглав летит за пределы участка.
— Как в воду глядела, — хмыкает Морен и так же спешит встретить Марфу.
В точку назначения малышка непременно приезжает верхом на шее подруги в компании задорно кружащего рядом Тучи, которого, кажется, разрывает от нахлынувшего счастья. Да и все трое, они предстают такими беззаботно счастливыми. Приторная картина. Что порождает чересчур смутные ощущения. Будто что-то отталкивающее. Неизведанное. Некогда чрезвычайно давно и Антон испытывал любовь и заботу, как нашептывало подсознание. Но все то осталось наглухо запертым за толстенным железным занавесом. Потому что, пожалуй, так проще. С Шастом слишком долго изъяснялись исключительно на языке насилия. И отныне это родной диалект.
— А что.? — Марфа растерянно оборачивается к Морене, как только девочку опускают на землю. Ручонки непроизвольно тянутся к кукольному личику. Мориша выгибает бровь, намекая, что объяснения пришлись бы кстати.
— Их опалило.
— Как? — взволнованно округляет глаза Марфа.
— Огнем. Я наклонился близко... и это было зря.
— Больно было?
— Нет.
— Ты теперь смешной.
— Наверное.
Однако ребенок, удовлетворенный тем, что все хорошо, уже проверяет друзей меньших.
— А где Черныш?
— Эм, в лес убежал сегодня ночью, прикинь? И фиг найдешь... — девушка подмаргивает Антону.
— Думаю, нам пора.
***
Марфа, прикусив нижнюю губу, беглым взором окидывает кухоньку и несильно стукает под столешницей о колено Шаста, втайне подсовывает парню имбирный пряник. Узник, дрогнув, отрывается от изучения войлочных тапочек, что ему одолжил Арсений, покамест не улучит свободный денек для поездки по магазинам, чтобы одеть свою куклу. И вопреки не совсем тому размеру, это все-таки лучше, чем ничего. Ступни больше не морозились на бетоне. Актуально, надо полагать, расщедриться на настоящее, честное «спасибо» для хозяина.
Девочка нетерпеливо ведет головой: мол, угощайся. Но Шастун тратит еще пару секунд на оценку обстановки. Морена, ловко избавляющаяся от косточек в ягодах, делает вид, что не замечает конспирацию. Тучи сидит подле, зыркает своими медными глазищами, ждет, пока Мориша закончит. «Хотя... какой прок ему с пирога? Этому чудовищу подавай человечину, не иначе!» И как-либо копошиться под боком клыкастой махины не возникает желания вовсе. Но вот новая звериная черта, взращенная в подземельях, настаивает: «Бери, бери! Пока не бьют». А последние четыре дня, что стали дозволены прогулки, аппетит был бешеный, и желудок трансформировался в бездонную яму. Какая бы по величине порция не предлагалась, заключенный уминал все, и ел бы до дурноты и рвотных позывов, благо меню контролировалось Мореной и Арсом. Даже комично, с каким треском провалилась затеянная ранее голодовка. «Можно или нельзя?» «А заслужил ли?»
Окаянный пряник так и манит — Антон все же поддается этим чарам, соображая, как бы втихомолку его уничтожить. Марфе невдомек, что за дилеммы терзают чудаковатого приятеля: «Ешь!» — жестом указывает она. Морен предусмотрительно подкладывает еще несколько пряников в хрустальную вазочку. И Марфа уже в открытую потчует парня.
— Можешь предложить шоколадку, — встревает Мориша.
— А я? — жалобно вопрошает ребенок. Девушка недовольно прищуривается:
— Матери ни писка, что лопаешь у меня сладости до обеда.
— Уговор! — младшая обнажает все тридцать два зуба, просияв победным огоньком.
— В холодильнике?
— Ага.
— Развела на пару пряников, называется... Ты маленький жулик, в курсе? — ворчит себе под нос Мориша.
— А тебе что? Чай?
Шоколад на языке воспринимается необычайным взрывом вкусовых рецепторов. Шаст забыл, что это такое: есть сугубо ради удовольствия и не получать счет за него втридорога. Подобная опция была доступна, разве что когда парень мог вершить свою судьбу самостоятельно. Или то был кто-то абсолютно иной? Излишне доверчивый и несмышленый, погибший по собственной глупости?
***
Антону нравится созерцать. Если в голове осталось правильное значение слова. Потому что совсем недавно Шасту и проводить досуг в подвале, в тотальном одиночестве вроде бы нравилось. Всяко приятнее, чем разделять его с мучителем. К тому же всего тройкой метров выше проживал сосед Паук. Безопасно, статично. Но все то было не то. И пускай мир снаружи враждебен и не предсказуем, солнце наполняет бренную оболочку теплом и жизнью — и уже это пробуждает жажду выйти из затхлой ракушки рака-отшельника на свет еще раз. Это не то застывшее загробное царство, из потемок которого Шастун вылез. Уделял ли он в прошлом среди рутины и суеты хоть миг, чтобы отметить, какими яркими и насыщенными могут быть краски природы? В какие мудреные фигуры складываются облака, словно намереваясь разыграть спектакль? Как мистическим ореолом их пронизывают солнечные лучи? Какой россыпью звезд на предрассветном небосводе мерцают пылинки в атмосфере? Как туман разлитым молоком из крынки растекается по низине у леса? Как сверкают кружева паутины в колосьях травяного моря? И оттенков гораздо больше, чем у рыжего кирпича бункера. Антон часами готов сидеть у окна или на уличной лавке. А у Морен отличная застекленная веранда; и если б не сама суть девушки... Хотя Шастун и засыпает неведомое количество ночей подряд с мыслью о том, что придет Морена, и его вновь выведут на воздух. Узник знает, как звучат ее шаги и сколько ступенек психопатке нужно преодолеть. Но увы и ах, это не она.
— Нежного пробуждения!
Арсений в хорошем расположении духа, как показывает мимолетное исследование. И Антон с готовностью высовывается из-под одеяла. Попов толкает парню металлический таз, грохочет ведром, зачерпывает ковшом принесенную воду. Шаст подставляет руки под летние струи, умывается; ему вручают щетку, пленник споласкивает и ее. Дожидается, пока Арс поможет выдавить пасту из тюбика; чистит зубы. Попов берет на себя бритье, ибо к бритве узнику прикасаться запрещено. Но у Шаста бы и не вышло. Расчесывает его, промакивает полотенцем. А в довершение ритуала маньяк, стиснув подбородок жертвы, вертит ее голову, как у безвольной марионетки, осматривая результаты своих трудов. И ублаготворившись, дает добро на то, чтобы приступить к завтраку.
— Почему ты не сказал мне про рис? — заводит диалог мужчина, между тем как Шастун увлеченно поглощает содержимое тарелки.
— Ты не спрашивал, — двинув плечом, уличает психа в оплошности заключенный. Холодные синие глаза суживаются.
— Есть еще подноготная, которую мне необходимо учесть? «Да, например, если ты решишь опять скорректировать мне прикус или переломать пальцы, питаться я буду через трубочку».
— Нет. Ничего такого, — заверяет Антон, отставляет опустевшую тарелку.
— Спасибо. С сожалением глядит на опостылевшую воду в бутылке. «Ну, зато завтрак был горячий и свежий».
— Могу кофе проставить, — не упускает отразившееся на лице огорчение похититель.
— Морен все равно не знакома с понятием «вовремя». «Как тогда она затесалась в вашу шарашкину контору? Разве точность — это не про киллеров?»
— Я тоже считаю, что то в высшей степени не профессионально, — смекнув о ходе размышлений, соглашается Арсений.
— Но мириться доводится с тем, что имеем. Он расстегивает оковы, подсобляет встать. «Со многим тебе приходится мириться...»
— У вас нет... правил?
— Есть. Однако Петр слишком прикипел к Морене, что однажды ей самой выйдет боком. А покуда праздник жизни продолжается, она нагло этим пользуется. Вот чем грозят привязанности.
Они поднимаются наверх, отправляются на кухню. И пока мимо проплывают старые, по сотне раз обшаренные интерьеры, на которые тем не менее накладывается впечатление новизны, Антон, наконец, сопоставляет, что изменилось. Тяжелые плотные занавеси были расшторены, впуская блеклые проблески только-только зарождающегося дня. Ныне поместье не выглядит таким мрачным, каким рисовалось всегда. А возможно, за долгие месяцы Шастун просто слился с царящей здесь тьмой, став полноценным ее обитателем.
Заключенный без каких-либо подозрений следует за хозяином, пересекает проем столовой. Арс, пробарабанив створками навесных шкафчиков, достает чашки, турку, сверяется с часами, мановением руки приглашает ближе; разворачивается сам, уперевшись спиной в кухонную тумбу:
— Но сперва...
Он устраивает ладони на плечах парня, надавливает почти аккуратно, заставляя опуститься на колени. Костыли ухают в тишине. Цепкие пальцы очерчивают заострившиеся скулы жертвы, обводят силуэт дразнящих губ. Они послушно приоткрываются. И большой палец без особых усилий проваливается в горячую полость рта. Мокрый извивающийся язык гостеприимно скользит по солоноватой коже, отчего внизу живота сладостно тянет. И Попов торопится избавиться от лишних предметов гардероба. Происходящее не в новинку вовсе. Антон оказывается на коленях перед тираном чаще, чем где-либо. После работы, перед, днем, ночью, в ванной, на диване у камина, в подвале — в любой момент, когда Арсений обязывает. Шаст и не уверен, насколько он против и против ли вообще, если бы ему можно было занимать позицию. Попов, очевидно, получит разрядку тем или иным способом, а пленника и так регулярно настигают те «иные» методы во снах. И не так мерзко, что он «продался» за кофе. И что уж точно, его горечь гарантированно смоет привкус спермы с языка.
***
Антону нравится банальное топтать под ногами землю. Скорее он, пожалуй, в восторге от моционов и возможности перемещения, щедро упавших с барского плеча. Шастун ради такой акции дополнительно тренируется, шаркая по ограниченной цепью территории, когда есть силы, и с костылями получается управляться все лучше. Пусть наградой и служат мозоли на боках и пальцах. Бедро тоже порой беспокоит, но это все — мелочи. Хотя до мобильности отбитой на голову людоедки пока очень и очень далеко — глаза приковываются к едва ли не вприпрыжку шествующей по колдобинам сада Морен. «И откуда столько активности спозаранку?» В девушке будто неустанно тарахтел моторчик, под влиянием которого она, как заведенная, хваталась за десяток дел одновременно, жонглируя ими, через раз или два добиваясь их логического завершения. Словно она умрет, если задержится хоть на секунду недвижимо. Вкупе с характером девчонки становилось кристально ясно, почему Попов избегал ненужных пересечений с ней. Вероятно, сам не шибко верил, что не выколотит из той все дерьмо за какую выходку. Ибо подобное Арс не любил. И то ли Морена — дура с напрочь отсутствующим инстинктом самосохранения, то ли вовсе не такой безобидный котенок, обличье которого обожает принимать ее змеиная натура. Или действительно крыша старого авторитета настолько мощный оберег, чтобы ни капли не переживать о ножах в спину, легкой развязной поступью переходя дорогу кому-то вроде Арсения. Какая нелепица! Насолить самому Дьяволу, плюнуть в его рогатую морду шутки ради и в ус не дуть.
— Почему Арс приставил ко мне тебя? Вы ж грызетесь постоянно. Мориша, крутанувшись к пленнику, семенит спиной вперед:
— А думаешь там, за забором кандидатуры пруд пруди? Как бы не так! И видимо, для Сени то — залог уверенности, что я тебя не съем. Все-таки о тебе он хлопочет, уж не знаю отчего. «О да. Я заметил. Забота блещет».
— Зря ерепенишься. Он о тебе справляется эпизодами. А это уже успех, между прочим.
— О чем?
Повисшее напряжение, кажется, можно ощутить физически. Морен ухмыляется, подается к парню:
— Поверь, если я доложу о каких непотребствах, ты просечешь быстро. А пока у нас уют и гармония... будешь крыжовник?
Морена странная. Антон ее не понимает. Она задает сомнительные вопросы, будто ей небезразлично мнение калеки, поит чаем на травах, не взирает с пугающим вожделением, не приказывает делать ужасные вещи, не наказывает ни за что. С ней нет правил и четких запретов. И нет последовательности. Морен протянет руку помощи, чтобы тут же подставить подножку. Будет лупить током с садистким удовольствием, чтобы потом, мило улыбаясь, подарить костыли. Будет угрожать и спустит собаку для забавы, а спустя пять минут обработает рану. Прикроет перед Поповым, когда Шаст поистине виноват, сгладит углы и позже подставит на ровном месте. Она не руководствуется злобой и пристрастием к насилию и контролю. И руководствуется ли чем-либо в принципе? Арс и тот вел себя закономернее. Может, оттого с ним и закрадывалась иллюзия шаткой, но надежности.
— А тебе зачем со мной нянчиться? Ты так и не ответила тогда...
— Кроме денег, — припомнив, как в этом месте все устроено, добавляет парень, пригинаясь под растопырившейся веткой яблони у тропинки. Мориша одобрительно кивает.
— Скука, наверное? И Марфе ты нравишься — этого достаточно. К тому же, мне по-настоящему любопытно, чем все закончится. Таких как ты, залетных долгожителей, у нас не бывает, считай. Гнить бы тебе в земле, а ты тут, живой.
— И никто ни разу не смог уйти? — с трепетом выдыхает Шастун прежде, чем соображает, что именно ляпнул.
— При мне нет. Ты-то звезда, дважды бегал, — девушка морщится. — До участкового добрался...
— Я больше не буду... — как в бреду, бубнит Антон, когда тело на долю мгновения пронзает дежавю из фантомной боли, которой и стоило доверие первому встречному. А ведь все повторится, если Шаст предпримет хоть что-то.
— Естественно, не будешь. Ты и до границы не доползешь, не то что дальше.
— Границы?
— Угум, условно наших территорий.
— Типа она есть на картах?
— Нет, но типа там есть охрана. И что-то вроде постов КПП.
— Господи...
— Антон произносит тихо, ошарашенно, только сейчас столкнувшись с доподлинными масштабами ситуации, куда он влип.
— Что-то ты совсем ни сном, ни духом... Но и из Арса хрен что выбьешь. А ты сам пораскинь мозгами: когда занимаешься чем-то не очень законным, чужаков лучше гнать в шею, да подальше. К чему ненужные глаза и уши? Иначе можно сразу пригласительные брошюрки выслать вместо явки с повинной.
— И никак.? — однако Шастун не знает, что прояснять. Призрак надежды у ее давно остывшего трупа неумолимо тает. А так хочется прикоснуться хоть разок к рассеивающемуся мареву и не поплатиться ожогом до кости. Да в груди что-то изломанное хрустит легонько, как если бы Антон по молотому стеклу ходил. А оно и не ранит уже или онемевшим конечностям привычнее ковровой дорожки стало.
— Ты не сможешь ее перемахнуть, Антош. Тебя поймают патрульные и вернут владельцу. И себя-то в зеркало видел? На какую магию расчет? «Нет шансов. Да и не было их никогда...»
***
Антону, если основательно разобраться и честно признаться самому себе, иногда даже нравится треп Морены, ее звонкий щебет с Марфой, когда старшая сочиняет на ходу очередную сказку. В ее речи нет агрессии и жутких смыслов. Внимать наполнению фраз и незачем: достаточно этого говорливого радио на фоне, как пилюля, снимающего чувства изоляции и покинутости. Так или иначе парня тянет к нормальному человеческому общению. И неважно, что таковым оно является лишь наполовину. Паук был и остается великолепным слушателем, но из него не выудишь ни слова. Сам Шаст тоже разучился вести дискуссии. А вот заделаться сторонним наблюдателем — вариант оптимальный. Почти как телевизор смотреть. И Морен кардинально менялась в присутствии Марфы, будто и чужда ей была любая жестокость. Девочку она буквально носила на руках, и что такое отказ, младшей не было известно. В такие промежутки времени можно было не ждать подвоха от убийцы. А если повезет, словить частицу ласки и людского отношения, что как брызги на ветру скопом летели от любви, в которой купали ребенка.
Вот и теперь, Морена перескакивает порог деревянного домишко, такого же, как и все в округе, придерживает Антону тюль, призванную защищать дом от вторжения насекомых, чтобы инвалид не навернулся, мурлычет:
— Марфа.
— Я почти! Чуть-чуть еще, — пыхтит от усердия младшая, царапая грифелем по бумаге с характерным шорохом, закрашивая фон рисунка. Шустро, не отвлекаясь, приобнимает подошедшую Морен, что заинтересованно разглядывает творчество вооруженной карандашами до зубов девочки.
— Т-с-с! Рано! — она закрывает лист локтем, а после, спохватившись, роется в стопке рядом, выискивает готовую красочную картинку.
— Антон! Это тебе.
Бумага потряхивается в руках, мнется.
— У тебя же нет окон там, внизу.
На рисунке и правда угадываются крестообразные очертания рамы и подоконника с вазой; а за ними лес, желтеющее поле и ясное небо.
— Нравится?
— Очень красиво. Девочка вся расцветает, а ее щечки покрываются румянцем в легком смущении.
— Хоть в галерею отправляй, — поддерживает Мориша.
— А это ты, — показывает следующее художество Марфа.
— И Тучи тоже.
— Оу, с ружьем?
— Все как положено. — И сколько ж миллионов стоит эта картина?
— Хм. Не знаю. Может, десять?
— Достойная цена, — изрекает Морена, поощрительно качнув головой.
— Или килограмм конфет, не меньше, — важно продолжает девочка и, повелев старшей нагнуться, словно собиралась открыть великий секрет, шепчет:
— Но если купишь еще две картины, эта будет в подарок.
— Куплю.
— Тогда плата вперед.
— А ты в долг запиши, — бойко отвечала Морен. Морена абсолютно спокойна, будто у себя дома, в противовес ерзающему как на иголках Антону. Потому что пропускать действия через призму приемлемости Арсением въелось под кожу. Хоть пленник и бывал на участке Марфы не раз — никогда столь длительно. Имеет ли Шаст право здесь находиться? Вдруг Попов его «потеряет»? Или резко решит навестить? «Нет, он же на работе. И Морен тут. Вряд ли она обмолвится...»
— Мориш? Ты во сколько ее завести планируешь? — Ольга в бодром ритме врывается в хату с развивающимся черным вихрем волос позади; осекается. Брови сходятся на переносице. Очи впериваются в заключенного. А в них плещутся лишь брезгливость, опасливость и некая пресная не то жалость, не то огорчение. Так глядят на больное заразное животное, которому помочь уже не в силах. А оно все сипит, гоняя кислород впавшей грудной клеткой с торчащими под грязной облезлой шерстью ребрами, лежа в пекле на раскаленном асфальте. Одни мухи роятся у распахнутой пасти. И Антону внезапно хочется извиниться за каждый свой вдох. Он прячет шею в плечи, скрючивается, пригвождает глаза к полу. Женщина увлекает Морену в сторону.
— Ты привела его в мой дом?!
Она говорит негромко, но Шастун превосходно слышит, какая неприязнь сквозит в голосе. Ощущает взоры, напитанные отвращением.
— Так он не буйный.
— И Марфа с ним ходит?
— Со мной.
— Ты же должна была за ним просто присматривать, нет?
На что Морен, распустиив пятерню веером, вскидывает ее:
— В целом во-от...
— И почему он не в цепях, без наручников, без ничего?!
— Оль, у него ноги едва двигаются. Все под контролем, — кисть девушки потирает рукоятку ствола за поясом, который Морена после признания Марфы блюла при себе.
— В чем-то сверх нет нужды.
— Я дорисовала! — объявляет Марфа.
— Мам, смотри!
— Хорошо. Только будьте, пожалуйста, осторожнее.
— Конечно.
— Мам!
Ольга проходит к плите, зажигает конфорку, ставит на огонь кастрюлю с водой для супа, предварительно залив ту практически до краев. Устало смахивает надоедливую прядь с лица.
— Мама!
— Да-да, здорово, Марфа... Арсений просит выручить с документами в ближайшие два дня. Нужно привести все в порядок...
— Но ты не посмотрела, — грустно вздыхает ребенок.
— Давай я взгляну, — Морен мягко забирает листок.
— Я поняла. Зайду за малой завтра пораньше.
— Ну это явно еще одно кило конфет, — лукаво адресует она Марфе, подбрасывая дровишки в чуть не потухший костерок озорства.
— Если тебе не сложно. Или я могу отправить Марфу в Заводь.
— Уверена, мы справимся, — отмахивается Мориша.
— Не впервой. К тому же я в отпуске. И Марфе веселее.
— В таком случае я все приготовлю — еда будет в холодильнике. Женщина задумчиво цокает мелким каблуком.
— Могу я предложить что-то?
— Если в художественной мастерской перерыв, то нам, пожалуй, лучше ловить момент.
***
От самого крыльца дома Ольги Шаст плетется в угрюмом молчании и стопорится, только когда различия в маршруте становятся выше допустимых:
— Куда мы?
— Не боись, тут недалеко.
Прихваченное ведро с водой лязгает на весу, елозит по ушам своей заунывной песней. По водной глади танцует рябь, отзываясь на каждое колебание Морен.
— Ольга работает вместе с Арсом? — раздается все еще нервно.
— Она во многом ему помогает по старой дружбе. Не за «спасибо», разумеется, но сам факт.
— Они в город ездят?
Морена вдруг и сама замирает, расплывается в ядовитой улыбке:
— Что, решил-таки почву прощупать? Может, мне еще направление указать?
— Не-е-ет, — блеет Антон.
— Тогда откуда столько вопросов? Это уже ментальный побег. Позже что, до пистолета доберешься? Заложник заметно бледнеет.
— Ха! Расслабь ты булки! Если б я и хотела наябедничать, выдумала бы что-то пофееричнее. А город там, — девушка тыкает пальцем в рандомную точку за лесом.
— Гадай теперь, правда или нет. И ехать до него прилично. А вот Граф наш не в городе, а на своей этой фабрике трикотажной. Он бы, верно, жил там, если б не хозяйство. Поэтому не мозоль мне зенки своей слезливой рожей
— Попов не скоро будет.
Шастун оборачивается на оставленные за спиной огороды, хоздвор и темнеющую крышу поместья. А перед ним стелется луг, а после лес; совершенно не радушный и не приветливый. Где-то подле, если память в штопаном сознании не изменяла, ручей, также желавший погубить парня напускным гостеприимством сжиженной хлюпающей грязи берегов. Все здесь настроено враждебно. Хотя к чему этот анализ? И Антон вновь хромает по зарослям мятлика и пырея.
— А в городе знают про ваши границы?
— Нужные люди знают. У нас договор — местных не трогать, — и прежде, чем парень опять откроет рот, Морен нахально перебивает.
— Тс-с! Вон она, моя красавица!
Проследив за ее взглядом, Шаст разбирает белое пятно в траве. Существо, безмятежно отдыхающее на цветочном покрывале, лениво поворачивает свою рогатую голову.
— Манька! Только не пугай ее.
— Так Маня это коза? — бормочет Антон.
— Прошу любить и жаловать, — гордо кивает Морена. Плюхает ведром о землю, разминает кисть. Животное, измотанное палящим солнцем за полдня, воодушевленно подрывается, утоляет жажду, в два счета опустошая емкость. А Морен меж тем делит капустные листья с половинки кочана между Марфой, собой и Шастом. И приметив лакомство, белесая, чуть бородатая морда тычется в руки, радостно им похрустывая. Желтые с хитрецой и жутковатыми горизонтальными зрачками глаза впяливаются во что-то новенькое, высокое, неуклюжее. Изучают придирчиво. Но предубеждение сменяется снисходительностью, и губы жвачного настойчиво изымают яство. Шастун, охрабрев, даже успевает чесануть козу по загривку. Она протестует сугубо для вида, дергает ухом, но не отстраняется. Короткая лоснящаяся шерстка струится сквозь пальцы, а кровоточащее в шрамах сердце обволакивает чем-то мягким, греющим, как тот же мех. И вместо бинтов тот, на считанные секунды, но все же залатывает все те уродливые свербящие швы на мясе.
***
— Сколько вас?
Морен отталкивается ногами, подтянувшись за перекладину турника, вспархивает вверх, тазом упираясь о жердь. Так запросто, играючи небрежно, что от крика зависти лопаются барабанные перепонки: «Мое тело так никогда не сможет».
— Три деревни с лишним.
— А нормальные люди имеются?
— «Нормальные»? Это кто в твоем понимании? — Мориша изворачивается, уцепившись согнутыми коленями, падает назад, повисает вниз головой.
— Те, кто людей не жрут.
— Хм-м-м, — она медлит мгновение. — Я считаюсь?
Шаст смиряет психопатку суровым взором.
— Определенно точно нет.
— Ну тогда таких не имеем. Пока Антон переваривает сказанное, серые очи стреляют к умостившейся на лужайке Марфе, рвущей клевер и самовольно насеевшиеся маргаритки, параллельно что-то лопочущей Тучи. А тот и не прочь. Лишь бы периодически по тушке трепали.
— Погоди... — Шастун хмурится.
— Марфа и Ольга... Они тоже? Морена мрачнеет.
— Да. А ребенок все вплетает лилейные и розовые цветки в графитовую шерсть пса, не зная ни забот, ни горя.