цена 24
Антон старается быть тихим по привычке, выработанной здесь, чтобы не получать за слезы сверху. Чтобы не быть более отвратительным и досаждающим существом, чем он есть. Но сердце рвется на части. И из его глубин исходит дикий, отчаянный рев, словно попавшего в капкан животного. Преобразуется в протяжный писк у несчастного парня на судорожных беспорядочных выдохах между всхлипами, просачивается, невзирая на тщательно зажимающие рот и нос ладони, невзирая на то, что дыхалки не хватает. Но внутри так больно, что Шастун начинает подвывать. Как будто от и так истерзанного сердца отрезали кусок и кинули собакам. Как будто вместе с ним погибла какая-то часть узника. Наверное, легче бы было убить в себе эту глупую надежду, ее остатки. Похоронить их насовсем. Сдаться. И не рассыпаться каждый раз на фрагменты, не терять себя по осколку. Но иначе Антон бы скорее всего не выжил. Не протянул бы столько месяцев. Лишился бы рассудка напрочь. Если бы не видел даже подобия света в конце тоннеля. Хотя Шаст его и не видел, просто верил на клеточном уровне, что когда-нибудь может быть удостоится шанса на то, что что-то изменится.
Наверное, легче было б, если бы Арс озвучивал причины наказаний. Если бы ими было не патологическое удовольствие. Если бы Антон огребал «за дело». Если бы и вовсе Шастун знал, за что судьба ему уготовила все это. Определенно в прошлой своей жизни Шаст совершил нечто настолько аморально чудовищное, что его отправили не в пекло на вилы к чертям, а сюда. Иного объяснения сему повороту в биографии у пленника не было.
Антон покачивается на месте в попытках унять ломающие его снова и снова чувства. Почему они до сих пор не отмерли? Назад-вперед. Не торопясь, в своем темпе. Лишь бы стало спокойнее. Лишь бы вернуть почву под ногами, которую выбили. Опять. Тело неприятно отзывается, однако Шастун едва замечает. Дрожь уходить отказывается. А пальцы запускаются в шевелюру, царапают кожу головы до мелких ранок, накручивают, выдирают волосы. Сперва поштучно, а после целыми колтунами. Они легонько паря ложатся на ступени и плечи, липнут к взмокшим от пота рукам. А Антон дергает их из луковиц и дальше. Новая волна рыданий прокатывается по организму. Колени подтягиваются вплотную к груди. Парень ощущает себя невероятно крохотным, слабым и жалким. А еще одиноким. До безумия одиноким. Так что под кожей становится стыло и зубы сводит от этого лютого холода. Шаст месяцами один на один с горем и бессилием. И абсолютно все равнодушны к его бедам. Если однажды Арсений решит публично забить надокучившую шавку по кличке «Тоша» камнями, люди лишь брезгливо пройдут мимо. А в худшем случае еще и добавят по паре булыжников со всем радушием. И Антон привык, что не имеет права на помощь, привык ожидать по отношению к себе жестокость без повода. Но это тотальное безразличие режет острее ножа. Лес вокруг сомкнут в кольцо, отсекая лазейки к спасению и пути к цивилизации. Однако, если в этих краях он чужак, недочеловек второго сорта, уже и в пищу не пригодный, то там, за зеленой стеной, до Шаста так же никому нет заботы. Попов никогда не понесет ответственности за бесчисленные гнусные преступления.
Искать утешения негде, как и сострадания. Неужели все так и закончится? Шастун глотнет кислорода последний раз под тяжелой тушей где-нибудь на пыльном полу, а насильник продолжит сношать теплое пока тело. «Зачем я только выжил?»
Кажется, будто Антон безостановочно мечется по маленькой тесной клетке, оставляя на колючей проволоке, которой обернуты прутья, ошметки мяса. А выхода нет. Как и теперь. Вернуться в дом на цепь, чтобы неоднократно подвергнуться надругательствам и откровенным пыткам? Или уползти в густую траву под раскидистый куст и затаиться там от некуда деваться... чтобы хлебнуть очередную порцию инквизиционных методов воспитания в подвале? И вот так сидеть на крыльце нельзя. Но встать, перешагнуть порог и навсегда для себя запереть эту дверь — выше сил узника.
«Сколько все так будет длиться? Год? Два? Пять?! Пока психу не надоест. Да и даст ли тот прожить столько? И нужно ли оно? Сколько люди способны существовать в неволе?» Пленник испытывает лишь кромешный ужас до аритмии и удушья от одной только мысли о том, что это навсегда. Что единственное, что будет маячить перед кончиной, — это глумливая усмешка и застывший блеклый лед.
— Нет... Я не вытерплю. Я так не могу. Нет. Так нельзя... Легче наложить на себя руки... — Шаст трясет головой в некоем помутнении, не то уговаривая себя же, не то споря, цепляется за балясину, не имея никакой поддержки. — Утопиться в колодце и не мучаться больше...
«Найдет. Узнает. Накажет. Не по правилам...»
— Нет! — практически выкрикивается. — Не-ет. Нельзя. Не вспоминать прошлого, не знать будущего. Нельзя о нем думать. Только о настоящем, — словно формулу, выводит в воспаленном мозгу Шастун. — Жить одним днем, если не меньше. Как бабочки-однодневки.
Иначе смерть. Жить страшно, а умирать еще страшнее...
Унылая изоляция и покинутость наваливаются пуще, чем прежде. И поскольку никто не подставит плечо, Антон крепче обнимает невосприимчивую к проблемам рабов и господ деревяшку, жмется к перилам.
Калека понятия не имеет, сколько времени отмерила стрелка на часах. И сколько он ютится под крышей веранды. Но тело околевает. А полоска неба на востоке, подпираемая мохнатыми хвойными и лиственными верхушками, красится в розовый, и где-то за ними плывет ввысь золотой блин солнца, подсвечивая дыры в вате облаков. Поют петухи. Вдали раскатисто проносится лай собаки. Постепенно пробуждаются насекомые, встряхиваются ото сна первые птицы. Все идет своим чередом, будто не наблюдая трагедию крошечного пред жерновами напастей человека, мир которого рухнул. Без всяких пауз и поблажек. Но Антон уже и не спрашивает себя: почему и за что? Не думает. И не плачет больше. Соленая вода капает из глаз, однако узник скорее безучастен. Впрочем, он же может скорбеть по свободе, которую утратил? Он ведь ее любил, хоть и не размышлял о том. Хотя наверняка Шастун сумел бы принять и ее отсутствие, примириться с условиями, что диктовал Попов. Не без боли, но... Постоянная агония только от факта заключения тоже не сглаживала горькой реальности и лишь изматывала. И вот качество быта в застенках подземелья не кажется таким уж плохим. А память предусмотрительно подстерла, как было до. Возможно, Шаст смог бы даже обслужить психопата ночью, действуй тот хоть чуть-чуть гуманнее. Но Арсению нравится оставаться отпетым садистом, и по-иному он не хочет. Антон все еще не понимает, откуда столько ненависти, точно вчера незаслуженной. От несправедливости вновь хлюпает в грудной клетке.
— Тебя кто-то обидел?
Пленник вздрагивает, невзирая на то, что голос знаком. Поспешно вытирает испачканными ладонями щеки, затягивает рукава кофты по самые подушечки пальцев, пряча любые отметины от любопытной курносой мордашки. Отрицательно качает головой. Оборачивается, благо лицу почти не перепало тем проклятым вечером, и все обошлось разбитой губой.
— Арсений Сергеевич? Он обидел?
— Нет-нет... Он очень добр ко мне...
Марфа понимающе кивает:
— Мама говорит: он хороший, просто строгий и замкнутый.
Девочка совершает шаг из укрытия: длиннющих желтых цветов и склонившейся к ним кроной яблони, усеянной рдеющими плодами. Понижает тон:
— А Мориша говорит, что он индюк.
Малышка семенит к террасе, взбирается на ступени. Внимательно вглядывается в поникшую фигуру собеседника.
— Так почему ты тогда плачешь?
— Совсем нет, тебе показалось. Я не плачу...
— Но ты расстроен.
Чувствуя, как предательски скапливается влага в уголках век, а в носу начинает характерно пощипывать под этим недоверчивым и взволнованным взором, Шаст все же выдавливает:
— Я просто... скучаю по дому... Сильно...
Слова даются с трепетом, грозя сорваться в сиплый шепот. Лазурные очи машинально дергаются в сторону особняка.
— Ты не можешь туда отправиться? Антон едва укрощает истеричный смешок:
— Даже если бы мог, от него мало что осталось. Я не ценил раньше, а теперь поздно...
— Поэтому ты грустишь, — памятуя о том, как Антон чурается всех физических контактов, девочка невесомо притрагивается к мизинцу покоящейся на коленях кисти друга. Аккуратно проводит туда-обратно в попытке приободрить. — А где был твой дом?
— В городе. Далеко-далеко отсюда. Там было действительно... как же оно?.. Хорошо? Утверждение оседает неопознанным привкусом на языке, и Шастун повторяет заевшей пластинкой, будто стремясь распробовать странное взаимосочетание слогов и букв:
— Хо-ро-шо...
Их значение размывается, утекает прочь, как только узник норовит его нагнать.
«А было ли?»
Было. Антон не помнит достоверно, но знает:
— Очень давно было. Как будто сотню лет назад... Пока я все не испортил.
Марфа хмурится, сознавая критичность ситуации, а в детской черепушке уже разрабатывается план подспорья:
— Подожди, я сейчас!
Девочка вскакивает и со всей доступной ей скоростью направляется через сад к своей калитке.
Возвращается младшая спустя десяток минут с загадочной полуулыбкой, хитро завернув что-то в подоле розовой юбки. Поравнявшись с Антоном, отпускает рюшки ткани — и парню в руки сыпятся конфеты:
— Лучшее лекарство от грусти.
Возможно, лечебный эффект те и правда оказывают. Либо хотя бы отвлекают безнадежной бережностью. Та мягкость без цены и подвоха, о которой Шастун не смел и мечтать. Шаст прикрывает кулаком беззубый рот, надкусывая шоколадный батончик, чтобы не пугать девочку своим дырявым решетом.
— Морена тоже в городе жила. А расскажи мне еще про свой дом.
И заключенный рассказывает. Забывается на краткие мгновения. Марфа звенит заливистым колокольчиком, когда Антон выкапывает из песков сознания забавные истории юности и детства. И это больше всего похоже на обычный человеческий диалог после всего. Однако идиллия раскалывается с хлопком двери.
— Кто тебе позволил выйти за порог?!
Шаст предполагал, слышал возмущение половиц, чуял, подобно домашней скотине, когда поднимется хозяин, и все равно оказался застигнут врасплох. Палач уже за спиной. Антон успевает приметить лишь упавшую тень силуэта, как жертву сцапывают, вздымают рывком. Да пред зрением навечно отпечатывается пораженное, почти кукольное личико. Из-за которого парню еще тревожнее. Арсений естественно напяливает маску бесстрастия в присутствии юного зрителя, однако по железной хватке, от которой немеет предплечье, весьма очевидно, насколько он зол. Другого исхода и быть не могло.
— Доброе утро, дите. Мать тебя еще не обыскалась? — и не дожидаясь ответа, продолжает: — Нам с Антоном пора, верно?
Однако в ушах до сих пор стоит грохот створки да свист крови. Шастун осязает, как скребется воздух в носоглотке. Губы трусятся, и коротенькое «да» им не дается. А разумение того, что тем самым Шаст дополнительно роет себе могилу, только подталкивает того с незримого утеса в море паники. Марфа тоже молчит, превосходно уловив царящее в атмосфере напряжение.
Попову спектакль надокучивает быстро:
— Иди домой, Марфа.
Но когда обомлевшего друга девочки пробуют увлечь хоть на полметра к зияющей в дверном проеме полутьме поместья, в край толстовки впиваются две настырных ручонки.
— Нет.
Выходит весьма решительно. И кажется, даже не секрет: чьи повадки девчушке удалось перенять. Маньяк удивленно вскидывает брови, будто собирался прогнать путающуюся подле мошку, а та и вовсе села ему на лоб; будто происходящее — полнейший абсурд.
Попов вряд ли ударит при Марфе, но вмешивать ее во все это как-то подло. Антону искренне не хочется, чтобы младшую опять ругали из-за него. А вот Шаст заслужил наказание. Знал ведь, что подписал себе приговор, и теперь справедливо поплатится за дурость. Болтаться тряпичной торбой между убийцей и ребенком — так себе стратегия. И Шастун сердится на собственную бесхребетность. Но тело не слушается. Благо Арсений его держит, иначе б ноги подкосились совсем.
«Ну же, Шаст, нельзя настолько бояться этого урода!»
Заложник словно бы сторонний наблюдатель за толстенной прозрачной стеной. У него нет голоса. Нет возможности ни дотянуться, ни достучаться до тех, кто за стеклом. А все моральные ресурсы ушли на то, чтобы лицо не исказило гримасой страха.
«Если ничего не предпринять, будет хуже».
«Хотя бы ради Марфы».
«Она точно не виновата, что взялась защищать кого-то вроде меня. И так достаточно людей пострадало из-за моих ошибок!»
— ...Белая пепельница. Клетчатый плед. Деревянное кресло-качалка. Глиняный горшок. Серые доски, — бубнит Антон, перечисляя все, что видит, сперва про себя, а после мало разборчивым гулом под нос. Стена та медленно покрывается трещинами, а через миг внезапно обрушивается, как если б и не было ее никогда.
— М-марфа... Все в порядке, честное слово, — Шастун деликатно отнимает детские запястья, прилагая все капли храбрости, имеющиеся в запасе, чтобы речь выглядела непринужденной. — Нам просто... просто нужно кое-что обсудить. Мне нужно идти... Главное — не пересечься с двумя небесно-синими светилами, прожигающими дотла. Не то пашущие на издыхании извилины поплавятся — и снова придется цедить из себя по звуку.
— Мы потом еще встретимся.
«Я надеюсь...»
***
Шаста грубо вписывают в запахнутую секунду назад дверь.
— Вот теперь мы все точно обсудим! Не так ли, котенок?
— А-арс... Я... Я могу все объяснить!
— Уж потрудись! Будет невероятно интересно послушать. Только начни сразу с версии о побеге — сократи нам время.
— Э-э-т-то н-не т-то...
— Что я подумал, да? А что же тогда?
Попов слишком близко, чем заставляет нервничать еще больше. Его дыхание щекочет шею. Антон фокусируется чуть выше бровей тирана, создавая иллюзию визуального контакта, выпаливает:
— Это... Я-я... В-в общ-щем... Воздух. Мне нужно было подышать воздухом.
— И ты, сученыш, не замыслил улизнуть не попрощавшись?
«Мы всю ночь настолько ахуенно прощались, что я ни ходить, ни сидеть нормально не могу! Мало тебе, сволочь?!»
«Нельзя так говорить!»
«А что ему сказать?! Он один фиг не поверит!»
— Нет, конечно! Я бы... Я помню про правила!
— В таком случае это вдвойне хуже: помнил и нарушил. Так?
— Нет!
— Нагло проигнорировал. Или все-таки забыл все, что мы месяца три столь упорно учили? «Боги, только не эти игры без шанса на победу...»
— Или я не доходчиво растолковал, что к чему?
— Доходчиво. Прошу... Арс, я бы не ушел. Клянусь! Арсений самодовольно хмыкает.
— Ну значит у меня нет оснований на тебя злиться! — весело заявляет он.
— Так ли, Антош?
— Так...
— В глаза мне смотри, а не куда ты там вылупился! — резко рявкает психопат, отчего питомец моментально съеживается. А плотину соплей и слез прорывает. И узник тонет, захлебываясь, во льдах.
— О, господи!.. Прости! ПРОСТИ МЕНЯ! Я пытался уйти! Хотел очень!!! У меня не получилось!.. Я не знаю, чем думал... Я виноват... Арсений, пожалуйста, прости меня! Я не должен был... Я испугался!.. Мне было больно, и я не знал...
— Захлопни свой поганый рот! — буквально рычит мучитель. — Марфа навряд ли вняла просьбе и удалилась к себе на участок. А звукоизоляция в старом поместье, сам понимаешь, оставляет желать лучшего... Мы ведь не хотим стращать девочку?
В почти безгласом скулеже мелькает нечто похожее на отрицание.
— Вот-вот. Издашь хоть писк — хапнешь в трехкратном размере.
Антон целует лбом угол в прихожей, прежде чем упасть ничком. В очах после такого двоится, а в помещении тускнеет. Попов же со всей надменностью переступает жертву, отпуская некую издевательскую шуточку, анализировать которую Шасту абсолютно некогда. Его уже хватают за волосы и волокут по коридору. Как скальп только не остается в руках садиста — загадка. И Шастун без особых успехов пытается подгребать конечностями, пока его наконец не швыряют на пол в гостиной. Удирать нет смысла. Пленник группируется, ожидая побоев, прячет голову, ловя дежавю.
«Ну, в этот раз хотя бы есть за что...»
— Снимай тряпье! Живее! — мощный пинок приходится прямо по позвоночнику.
Антон ойкает, подскакивает, торопится, избавляясь от вещей, на грани истерики обещает себе не сопротивляться и не кричать. Черные гематомы, подаренные ночью, теперь предстают во всей красе. Засохшие на бедрах бурые пятна, а рядом и пятипалые следы приковывают внимание, и вариант с утоплением представляется не таким уж бесперспективным. Они загоняют разум в ловушку, и эпизоды прошлых утех маньяка вспыхивают в том так живо, что воспринимаются телом физически; погружают в себя, вновь и вновь проигрываются по кругу. А знать, что день повторит ночь...
За тем узник и проворонивает замах крепкой руки. Бровь рассекается блеснувшей металлической пряжкой. Шастун рефлекторно сгибается пополам, невнятно мыча.
— Я тебе поотворачиваюсь!
И до того, как Антон протараторит мало востребованные сейчас извинения, его жалят уже за ухом.
Арсений складывает ремень вдвое, наклоняется, им же оглаживает скулу жертвы, разворачивая к себе, вынуждает поднять подбородок. Питомец вперивается в ковер под ногами, куда и положено существу его статуса, покуда конкретно ему не зададут вопрос. Промедление — и алая полоса расцветает на щеке. Шаст тут же зажимает ладонью словно воспламенившуюся часть лица.
— Руки!
Отдергивается. И в следующий миг ремень опускается по предыдущей траектории. Тонкая кожа лопается. Шастун прикусывает губу, тихонько пикнув. Но руками закрыться не смеет, фактически подставив убийце щеку; переплетает пальцы в своеобразном молитвенном жесте.
Палач лупит преимущественно по одному и тому же месту, превращая лицо в кровавую кашу. И когда узника ненадолго оставляют в покое, Шаст недоумевает, как мясо все еще удерживается на костях. Все пульсирует и пылает. Пожалуй, Арсу ничего не стоит однажды связать личную куклу, облить бензином и поджечь. Эффект будет примерно одинаковый. По верхнему веку сочится нечто горячее, струится ниже. Кровь застилает обзор. Второй глаз почти заплыл. Мучитель неподалеку: лязгает посудой, шуршит чем-то, гладит джинсы, шипя утюгом.
— Встань! — гремит команда.
Антон старается соскрести себя с пола и параллельно не замарать мебель и ковер — результат откровенно так себе. Сила тяжести давит вниз. И голова чугунная. Шастун, как неправильная неваляшка, хотя он и человек неправильный... или собака, или что он там?.. Лучшее, чего удается добиться, — это сесть на колени. Арсений цыкает:
— Сюда иди.
И Шаст ковыляет на четвереньках практически вслепую на голос хозяина. Попов всучивает страдальцу глыбу чего-то замороженного в пакете.
— Приложи лед.
Промакивает чистым платочком ссадины и слезинки. И даже приносит некоторое облегчение. Однако парень давно уже не верит в сказки и в то, что фантазии садиста удовлетворятся лишь поркой.
— Никто, кроме меня, о тебе не позаботится, Тошенька, а ты ведешь себя как последняя паскуда, — мурлычет маньяк.
— Прости. Мне очень жаль...
— За «прости» ущерба не возместишь. И я банально не могу оставлять твои выходки безнаказанными. Как помнишь, у нас есть список отлично знакомых тебе людей и договоренность вычеркивать их оттуда специально для таких вопиющих поступков, как этот. Я с радостью привезу кого-нибудь на ужин, если ты соскучился.
На подпорченной физиономии жертвы отражаются приятный шок и неподдельное раскаяние. И предвещая бесполезные мольбы, убийца предлагает:
— Хочешь заслужить прощение? Приемлемый ответ всего один:
— Да, конечно! Пожалуйста!!!
«Пусть на мне срывается. Пусть я, а не кто-то еще!»
— Полезай на стол.
Раньше, чем Антон поспевает сориентироваться в пространстве, его протаскивают за шкирку тройку метров, как неугодную тварь, и опрокидывают брюхом на большой обеденный стол в столовой. Не позволяя скатиться со столешницы, переворачивают так, что ее ребро теперь упирается в поясницу, велят забраться.
Накаленный утюг извлекается из розетки, плюхается рядом с пленником, грея воздух. Что уюта скукоженному тощему телу не добавляет вовсе. Скрещенные руки и ноги тщетно загораживают причинные места, и Шастун подобен иссохшей горгулье на пьедестале, что вот-вот взмоет ввысь, а никак не главному блюду. Хотя, может быть, на серебрянном подносе он смотрелся бы предпочтительнее. Увы, потерял форму за ночь. Арсений раскидывает длинные бедра, заставляя жертву принять открытую позу. Его ладони плавно ползут к ягодицам, чуть сжимая. Одним резким движением притягивают к себе. Отчего Антон проезжается голой задницей по столу с режущим ухо звуком; морщится от запротестовавших в той ранок, но ничем не препятствует. В уме разве что проскакивает тоскливая мысль:
«Будет хуже, чем в прошлый раз».
— Сегодня тебя даже ебать отвратно, — сухо подмечает Попов.
Такое, оброненное насильником в гневе, не должно задевать, но нутро екает от странной обиды. Это очередная заноза, впившаяся в душу.
«Я даже Арсению противен!»
Тем не менее пара нехитрых манипуляций — и у Попова встает. А голени узника забрасываются маньяку на плечи. Арс смачно плюет в руку, размазывает слюну по члену. Антон издает гортанный клекот при проникновении, весь напрягается, упирается пятками мучителю в спину. Кишки будто вынули, намотали на кулак и хорошенечко потерли на терке, а после нашпиговали обратно. И процесс неотвратимо повторится.
Зрачки заложника разбухают, заволакивая радужку, напоминая два провала. Бегают по комнате, потолку, торсу и лицу насильника, не способные ни за что уцепиться. Здоровым глазом Шаст улавливает перемещение со стороны утюга. Замирает на долю секунды. Кожа покрывается липким ужасом и потом. И парня настигает острая боль. До слышимости, кажется, с запозданием долетает, как шкварчит плоть, взбиваясь в мелкие пузырьки, прежде, чем то заглушается собственным воплем. Благо Шастун быстро себя затыкает, за те полмгновения ментальной подготовки, сообразив закусить запястье. Темно-багровые, а кое-где и угольные кусочки отрываются вместе со сталью. Антон не в первый раз ощущает вонь своего же жженого мяса и, к сожалению, не в последний. Стол ходит ходуном, пока Арсений остервенело вколачивается в игрушку для измывательств. В такт тому прыгает грудная клетка от нескончаемых хныканий и хрипов.
— Я бы не ушел!.. Я же не ушел... — у Шаста уже и нет цели переубедить хозяина, и карательных мер то ничуть не смягчит, но он все равно просится. — Мне некуда...
— Выходит здорово... Расставили. Все точки. Над i, — с остановками заключает Попов.
Очи жертвы вовсе не сексуально закатываются, как при издыхании. Из раскроившейся участками кожи вытекает прозрачная жидкость. А под ними вздувается пунцовый фингал.
«Мерзость».
— Ну же! Сделай личико посладострастнее, — приказывает садист на очевидное неудовольствие.
— Как? Чего ты от меня хочешь?!
Нервы сдают. Эти сутки — череда допросов с особой жестокостью, и Антон согласен на все что угодно, чтобы прекратить это.
— Просто скажи что...
Утюг зловеще фыркает, пуская облачко пара. Шастун стремился не мешать, быть податливым, сносить все молчком. Что еще нужно? Хоть сколько-то вообразить свою привлекательность невозможно. Арсений забрал ее безвозвратно. Антон и до роковых событий таковым назвал бы себя с огромной натяжкой, а ныне... Он скорее дешевая прокаженная проститутка с расквашенным желе вместо моськи, манящая клиентов разве что ценой; давно уставшая от всего, сугубо механически подставляющая дырку. Попов не зря обращается с ним как с грязью.
Уже намеренно Шастун жмется к разгоряченному насильнику теснее, прочно окольцовывая ногами, подается тазом навстречу, имитируя желание. Пробует перехватить руки палача, отвлечь от ебучего утюга; спутывает свои пальцы с чужими. Там, где их тела соприкасаются, становится мокро; температура промеж возрастает в сотни крат — еще чуть-чуть, и пот закипит. Пленник заводит кисти наверх, и Попову приходится нависнуть ниже, ближе. Но Арсений не целует жертву, как день назад, и вообще не нежничает даже по ублюдским садистским меркам. Его ухмылка ядовитая, полная презрительной желчи. И Шаст теряется. Наверное, его внешний вид все портит. Потому что Арс отталкивает костлявую ладонь питомца:
— Ты плохо стараешься.
И агония десятков тысяч умирающих от жара клеток захлестывает сознание.
— Кончай визжать, иначе я сделаю это снова.
Антон вгрызается резцами в костяшки, всеми усилиями подавляет белужий вой, на который право тоже отняли — право выразить страдания. Хотя для определенной части узника кристально ясно, что это ложь, и пугающий агрегат здесь не просто так. Но все же больше всего на данный момент хочется верить Арсению.
— Блять. Есть хоть одна задача, с которой ты справишься?
— Прости!.. Прости... Я-я... Я могу лучше...
— Тогда давай, постони для меня, — жутко смеется мучитель. — Ну?
Шаст не покидает тающей надежды заполучить расположение хозяина, выполняет все, о чем просят. Однако очередной, сладкий для Попова стон перебивается нечеловеческим криком. А на боку заложника расцветает малиновый букет из волдырей, покуда остальную тушку продолжают втрахивать в стол. Антон ломается, слабо заизвивавшись, голосит, не сдерживаясь, до звона в перепонках.
— Хватит нюни распускать! — раздраженно шикает психопат. Нащупывает под спиной наказуемого тканевую салфетку, на которой тот и лежит, сминает ее. Пара хлестких пощечин, грозный тон — и жертва послушно открывает рот, куда пропихиваются ажурные кружева, покалывая небо. Шастун, пожалуй, кляпу не противится, если вообще еще отмечает манипуляции над телом. Минуты изнасилования растягиваются на часы. И время идет неправильно. Восприятие затуманивается. Организм сосредотачивается на пункте «выжить». И Антон почти съезжает в привычный ему обморок. Но от плоти вновь соскабливают отслоившийся лоскут кожи раскаленным металлом, добросовестно приутюжив до этого. Шаст не сразу осознает, что произошло, почему вдруг стало влажно и скользко.
— Твою мать!
Пленнику внезапно даруют свободу. А едкая смрадная лужа растекается по столешнице. Теплая моча капает на пол, впитывается в ковер. Забытый утюг дымится, пока Арсений рьяно отряхивается. Картина пахнет сюрреализмом. К собственному изумлению, Антон все еще способен испытывать стыд. Он булькает соплями, складывается в дрожащий комок. И последнее, что фиксирует угасающий рассудок — разъяренное: «Тебе безумно повезло, что у меня нет времени с тобой возиться».
***
Морен, насвистывая озорную песенку, перепрыгивает через ступеньку, а то и две за раз, стараясь не слишком расплескать похлебку на подносе. Добирается до тяжелой двери. Нашаривает в кармане ключ. Отворяет камеру. Однако девушку никто не встречает. На первый взгляд и вовсе может показаться, что подвал пустует.
— Ау?!
Ворох из подушек, пледа и одеяла на матрасе колышется.
— Марфа здесь?
— Нет, у себя.
Из импровизированного мягкого гнезда высовывается ободранный нос, а затем и его обладатель. Опухшее лицо, синий, как слива, глаз...
— Воу! Че это тебя так?
— У своего дружка спроси.
— У Арса? Мы с ним не друзья.
Немой вопрос повисает в пространстве, но Морена все же приступает к утренней рутине, действуя по инструкции. Тазик, ковш с водой, завтрак...
— Я был сам виноват. Как всегда впопад и как всегда информативно.
— Ага. Вставать и умываться планируешь? У нас так-то программа дня.
Антон и ухом не ведет в своем помешательстве.
— Ладно. Ты не в настроении, я поняла. Кстати, если тебя это смотивирует, то Сеня свалил еще вчера утром. Мы одни — наслаждайся!
— Она страдала? — вместо отклика Шастун сверлит единственным оком список имен и фамилий на кирпичной стене. — Пожалуйста, скажи, что это было быстро. Что она не успела понять. Прошу...
Эта тема табуировалась с этапа зарождения их нелегких отношений сиделки и заключенного. Им обоим полезнее забыть былое как неприятное недоразумение.
— Нам не стоит это ворошить.
— Арс обещал убить еще, — беспомощно признается Антон.
— Да твоему хозяину нынче не до того. Вообще, стопудово.
Но парень, как затюканный ребенок, избегает взора Морены, сам же прячется в одеялах и очевидно не доверяет. И Мориша решает зайти с другой стороны:
— А нам ведь вряд ли нужно давать Попову причину, чтобы мне не пришлось потом отчитываться, почему и как его ненаглядный «подпольный» товарищ оголодал и эволюционировал в скелет на ножках? Да? Поэтому надо питаться и жизнедеятельствовать. Шаст супит брови, долго и скрупулезно обрабатывая информацию в шестеренках тормозящего мозга. Бормочет:
— Ты емудоложила.
— Что?
— Это тебе виднее «что», — обычно мирный калека вмиг ощеривается, словно дикий зверь, — злобная ублюдина. О чем ты ему рассказала? О неудобных расспросах? О том, что я, вообрази себе, хочу знать где я и что я, потому что не совсем еще превратился в боксерскую грушу без зачатков самосознания? О пистолете? О том, что я вздохнул не так? Или не согласился с твоим мнением? Арс не стал бы трогать меня ни за что! Ты подсуетилась, подлая, жадная на бабло шмара! Лишь бы было под кого стелиться.
— Выговорился?
— Ты даже казалась мне человечнее остальных в вашем цирке моральных уродов. Как будто что-то еще стоит за тем, почему ты прибилась к этому сборищу. А на самом деле, ты просто слабая и бьешь всегда исподтишка. Поганая крыса и шестерка выточила себе местечко под солнцем. А клеймила крысенышем меня...
— Я не заставляла обманываться в своих ожиданиях, — Морена щелкает челюстью. Уголок ее рта изгибается в мимолетной судороге, а лицо делается некрасивым. Черты обретают ожесточение и угрозу. Морен опускается на корточки, расплываясь в улыбке.
— Знаешь, она кричала. Я думала, глухой останусь. Пальцы все не желали отходить... Хотя я резала по суставу. Шастун дергается к Морише в безрассудной ярости, готовый загрызть врага, как бешеный пес. Но прыти не достает, и Морен без труда отскакивает.
— Так слишком ли я отличаюсь?
— Ненавижу тебя. НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ!
— Да-да...
Это вызывает только смех. Носком ботинка девчонка ловко поддевает миску, выворачивая содержимое.
— Хочешь вести себя как чмо и животное — ешь с пола.
***
Крыши с косыми ржавыми трубами неприветливой крепостью торчат средь верхушек деревьев. Обшарпанное здание заброшенного завода химикатов всей своей серостью намекает на то, что посетителям тут не рады. Попов подносит к глазам бинокль. Обманчиво чисто. Разве что вороны периодически каркают. Хоть местность и просматривается неважно. Но ближе не подъехать — засекут. Арс сверяется с расстеленной на руле и панели схемой строения, наносит пометки ручкой.
«Младший Калачевский точно здесь. Завод их семейка отжала себе давно. Еще до консервации. А за минувшие несколько лет он использовался лишь под аренду складских помещений. Скрытно и удаленно — самое оно, чтобы зашиться и не отсвечивать. И судя по расположению охраны, с особым комфортом это можно сделать в административном корпусе». Пора приступать к радикальному шагу. Однако заместо рабочего боевого настроя, на душе скребут кошки. Тоша был совсем в невменозе в дату отъезда. Снова. И теперь переживай, справится ли его хлипкая психика. «Чертов мальчишка!.. Да, может быть, я переборщил, но а как с ним иначе? Сам же нарывается — сам же расплачивается по заслугам, мелкий паразит. Опять же умудрился все обгадить».
Хотя как раз-таки чужое шило в жопе и привело сюда Попова: тягаться по помойке на отшибе, шантрапу гонять, да под пули лезть. Как же по-идиотски будет тут и слечь. Что ж, если это был хитровыебанный сценарий отмщения от Антона, то вышло в какой-то степени гениально.
Вот был же голос разума. Были же звоночки. Попользоваться и разобрать на запчасти — что не сложилось в такой простой схеме?
«А была возможность отпилить этой драной скотине ноги. Но пожалел ведь».
Арсений стискивает зубы, беспокойно постукивает по рулю.
«Отойдет — куда денется. Всего-то морду разукрасил. Зато на порченое мясо никто не покусится. Пока...»
Бинокль отправляется на заднее сиденье авто, карта — в спортивную сумку, а Граф, преисполненный досады, — на последнее дело.
«Как в старые добрые. Была ни была».
На ходу прикручивая глушитель на глок, Арсений, похрустывая сучьями в лиственном лесочке, бредет к забору. Высокая бетонная плита, увенчанная рыжей от коррозии колючей проволокой, кажется непреодолимой, но растущая вплотную ольха спасает ситуацию. Попов взбирается, удерживаясь за раздвоенный ствол, стелет куртку на проволоку, дабы не насадиться на колючку (столбняк — бонус явно сомнительный) и перемахивает через ограду. Добегает до первого на пути корпуса с цехом. Осторожно осматривается на углу. Территория внушительная, однако, за исключением приземистых кустов, растительностью не пышет. И Арсу известно о часовом на крыше. Там же, рядом, двое на входах в административное здание. Энное число человек внутри. Все вооружены и готовы к худшему.
***
— ...Потому что, если бы ты вместо того, чтобы трахаться с мошенницей легкого поведения, стерег деньги, за которые отвечал, не оказался бы в полной заднице!.. — долетает из распахнувшейся двери в спальню маленькой замызганной квартирки, снятой по фальшивым документам для конспирации.
— Да у нее же профессиональная деятельность — наебывать людей! Лора выразительно выгибает брови.
— Извини, — проговаривает Арс.
— Мы изначально друг друга невзлюбили. Чья ж тут вина? — пожимает плечом девушка. Она молчит с полминуты.
— Возненавидишь меня за вопрос, но мы точно можем доверять Позову? Он считает, я тебя подставила — и это одно. Однако я хочу быть уверена, что он не подведет тебя в критический момент. Если он сочтет, что мы оба замешаны...
— Он не предатель.
— Хорошо, — Лора кивает, но выходит нервозно.
— Чш-ш, — Арсений бережно притягивает к себе тонкую талию, так, словно та из хрусталя и может разломиться в его медвежьих лапах, с нежностью гладит по спине, покуда девушка утыкается лбом в его грудь, зарывшись в волосах.
***
— Не помешала?
— Нет, — спустя весьма саркастичную паузу отзывается Дима, и девушка присоединяется к нему на балконе кухни.
— Я не причастна к тому, за что ты меня поносишь.
— М-м, самый честный вор, я уже в курсе.
— Искала бы я осуждения — обратилась бы в церковь, а не к убийце. Мы тут все нечисты на руку. Не надо вот этого. Замерзнешь на вершинах моральных устоев. Лучше предложи сигарету.
— А я уж понадеялся, что хотя бы мне ты мозги пудрить не будешь. Но как же, Л-о-р-а! — имя выплевывается, и все же пачкой сигарет Позов делится.
— Не называй меня так. Я не знаю, как еще доказать, что мы в одной лодке. Всегда были, в самом деле. Нам обоим дорог Арсений.
— Так может стоило оставить его семье? И не привносить хаос в его жизнь? У него могла быть жена, он тебе говорил?
— Говорил... Я пыталась.
— Это в тот раз, когда кинула его, как преданного щенка, потому что для дальнейших корыстных целей он был бесполезен? Убрала с его помощью всех, кто путался под ногами и исчезла без объяснений? О да-а, спасибо, что на нем следов не зачищала. Арс едва не свихнулся. И вот, снова здравствуйте, я Ваша тетя, нарисовалась!
— Не горжусь. И ушла, потому что есть совесть, похоже. Дима хмыкает.
— У меня были виды на Арсения, я не отрицаю. Были выгоды. Но никогда — никогда! — не возникало и умысла причинить ему вред. А со мной... Что б ему светило? Раскаяние выдыхается вместе с никотином, сизыми струйками расползаясь по застекленному балкону, навевая смятение Позу по поводу этой женщины. Она патологическая лгунья. Таким верить строго нельзя. Но вдруг Дима ошибается? Да и Попов не маленький мальчик, выбрал же возюкаться с ней.
— Сладко поешь. А какие намерения в обозримом будущем?
— Будущем? Я люблю Арсения и мечтаю лишь вытащить его и себя из всего этого дерьма до того, как захлебнемся. Мы ведь еще можем жить честно.
— Вы двое, черт бы вас побрал, как из диснеевского мультика вывалились. Никто Арса на добром слове не отпустит. Особенно сейчас, когда на нем висит долг за свиснутое бабло. Вплоть до старости скрываться не выйдет.
— А если бы, скажем, была бы часть денег... большая часть, и Арсений бы их вернул. Его пощадят?
— Без понятия. Его отец — уважаемый человек с огромным влиянием. Но даже он разочарован в сыне до глубины души и не факт, что вступится. А может, они попросят тебя выдать, на что уже Арс не согласится. Но деньги хоть какого-то весу придают.
— Нам бы время выиграть, — тяжело вздыхает девушка.
Арсений стоит в темном закутке у кухни, слушая тихие урывки разговора тех, о ком пекся больше, чем за себя, тех, кого собственноручно и подверг опасности.
***
Под сдвинутым бетонным блоком зияет черная дыра со сваленными в нее прелыми листьями, травой, пустыми бутылками и прочим мусором. В прорехе гуляет сквозняк, едва слышно гудит ветер. Согласно карте, именно здесь и пролегают подземные коммуникации, как и под всем заводом. Всем существом уповая на отсутствие коварной арматуры в этой свалке под ногами, Попов, мысленно прощаясь с обувью, спрыгивает в царство сырости и гнили.
«Будет весьма прискорбно попасть под завал».
Под подошвами хлюпает грязь, эхом разносится падение капель. Воняет плесенью, ее споры забиваются в легкие. Нет-нет да отколется вдобавок с потолка какой камешек, заставляя навострить уши. Мгла окружает, давит своими объятиями. Тоннель сужается. Зеленоватой стоячей воды набирается в ботинок за щиколотку. Под ней склизкое мягкое дно. Рыхлое, оно проседает с каждым движением, липнет, не желая отпускать. В воде странными конвульсивными выкрутасами снуют тонкие червячки — знать, что в ней умерло и мутировало не хочется категорически. А над головой, в луче фонаря, мечом разрубающем непроглядную тьму, копошатся потревоженные незваным гостем полчища пауков.
«Только для тебя, Антон», — повторяет своеобразную мантру в уме Попов, шлепая с плеском все дальше и дальше, пробираясь глубже.
Коридоры вьются, путают, расходятся на тупики и комнатки, кое-где и вовсе заманивают в неясно куда ведущие провалы в стенах. Вероятно, здесь можно найти бомбоубежище и лаз в ливневой коллектор, если постараться. Одна беда: часть катакомб подтоплена либо завалена. Однако, если верить чертежам, здания со столовой достичь получается. Отсюда же и до корпуса администрации по общим переходам рукой подать. Арсений припрятывает запасной пистолет на случай отхода и поднимается на поверхность.
Вновь коридоры. Привыкшие к полумраку глаза в неосвещенном здании видят прекрасно — и в фонаре более нет нужды. На полу также достаточно сора и предметов, о которые можно споткнуться; стекол, которыми можно треснуть и выдать себя. И Арс бесшумно крадется, лавируя. Впереди отчетливо звучат голоса, раскатисто взрывается гогот, прокручивается мелодия. Попов изучает бесконечные дорожки лабиринта кругом. Шайка засела на предпоследнем этаже — третьем. Несколько лестниц, в том числе и аварийная, с торцов и у главного входа в корпус. Мрачные шахты лифта по соседству. Четвертый этаж. Арсений как мышь, зажатая промеж стен, между хозяевами и кошкой. Налево, прямо, два витка по лестнице, прямо. Железная дверь на крышу прикрыта не до конца, и сквозь образовавшуюся щель отлично заметен силуэт человека с автоматом наперевес, что вразвалочку умостился на раскладном кресле. Аккуратно, плавно разгибая руку и наклоняясь, Попов ставит сумку так, чтобы ни одна песчинка не скрипнула. Тонкая проволочка присоединяется к чеке гранаты, с противоположного конца — к ручке двери и крепится к проему. Всеми способами избегая единственный «жилой» этаж, Арс доставляет такой же подарочек вниз, на главную лестницу. Пыль оседает на одежде. Шаги поглощаются негромкой музыкой из радиоприемника, отражающейся по углам каменных джунглей. Арсений устанавливает очередную растяжку, хладнокровно обрывая ниточки к спасению пока не подозревающих о визитере будущих трупов. Свидетелей оставлять ни к чему. Ладони потеют от приливающего адреналина, на висках выступает испарина. Сердце учащает ритм.
— Не то же, что женщину задушить, да?
— Цыц! Ты не вовремя!
Но Лора только проводит двумя пальцами по губам, призывая замолкнуть, указательным тыча куда-то через плечо.
— Ссаная связь, нихрена не ловит! — бормочет мужчина, усиленно жмякая кнопки на маленьком примитивном мобильничке. Его чуть длинноватые рыжие волосы ниспадают на лицо, мешая обзору. А за поясом, под ремнем джинсов четко проглядывается пушка.
Арс скашивает глаза, примкнув к стенке спиной. Их с парнем разделяют всего-то пара метров и желание того обернуться. Рыжеволосый наконец отрывается от экрана и вперивается очами в спортивную сумку, одиноко лежащую посреди коридора. Золотистые брови хмурятся, мужчина подходит ближе.
«Кто-то забыл? Она всегда здесь валялась?»
Однако ответам на эти мысли родиться в поцелованной солнцем голове не суждено. Пуля проносится точно через затылок и вылетает с кусочками мозга на пару сантиметров выше переносицы.
«Что ж, пора открывать счет», — Арсений оттаскивает обмякшее тело и забирает сумку, возвращаясь к растяжке. Но выдохнуть не случается. Наверху, сотрясая все строение, громыхает взрыв. С потолка сыпятся побелка и мелкая крошка.
«РАНО!»
Доли секунд замедляются, будто угодив в вязкую клейкую субстанцию. Кажется, даже стрелка на наручных часах замирает. Запаздывает на драгоценные миллиметры делений. Где-то на заднем фоне еще играет музыка, недоуменно охают голоса. Но для Попова существуют лишь ступени и повороты, да навязчиво тикающий внутренний таймер. Прыжок через перила. Нечто колотится о ребра в груди с бешенной скоростью, просится наружу. Благо бежать недолго, и эффект неожиданности сработал на славу, давая возможность зайти с фланга.
Мощным землетрясением здание содрогает второй взрыв, но уже на нижних этажах. По полу ползет вибрация, а повидавшие многое стены вот-вот разойдутся. Кто-то кричит. Вроде как лестничный пролет обвалился.
Но в разгар вечеринки Граф успевает. Появляется из-за угла ровненько, чтобы всадить пулю в око зеленоглазому парнишке, покуда тот беспомощно таращил зенки, и ранить лысого качка. Жмур, сделав неловкий шаг, распластывается аккурат на зеленой софе, явно притарабаненной из какого-то кабинета здесь же; ляпает кровью прохудившуюся обивку.
«А глазки-то совсем как у Антоши...»
Ныряет в укрытие прежде, чем дезориентированные в суматохе бандиты соображают, куда именно палить. Пальцы выверенным движением находят последнюю припасенную гранату и выдергивают кольцо. Письменный стол, на котором собственно и стояло радио, горой лежала одноразовая посуда, разносится в щепки. Два трупа, новый раненный — прошлого удалось добить. А у Арса джекпот на несколько выстрелов и мгновение на перебраться и занять более удобную позицию. И пространство разрывают автоматные очереди.
Лора склоняется над столом в тесной кухне, упираясь лбом в сцепленные в замок кисти:
— Мы их всех еще поимеем. И я знаю, как...
Сталь штурмует не слишком толстую перегородку, за которой прячется наемник. Занавесой летает труха. Арсений отстреливается, но вхолостую. Шайка рассредотачивается по этажу. Двое мужчин покрепче, загораживая собой, уводят юношу лет двадцати с хвостом прямиком в направлении Графского сюрприза.
— Это все мой братец-ушлепок! Мочите его, блять! Всех их! — визгливо орет младший, без охоты ретируясь с линии огня.
— Всех, кого этот гандон подослал!
«Вот и цель».
Лора мажет губами немного выше локтя Попова, покуда тот зарывается пятерней в разметавшиеся по ее оголенной спине локоны.
— Знаешь, как говорят? — она приподнимается на торсе мужчины, и беспорядок на ее макушке забавно топорщится. — Нам всем уже вынесен приговор: могила возьмет свое так или иначе. Он обжалованию не подлежит. И у нас есть лишь ожидание его исполнения, которое мы вольны провести как угодно. Пусть завтра мы будем убиты первые. А сегодня — мы поживем, — по мере скользящего с уст шепота, личико девушки приближается, и она утягивает Арса в долгий, кружащий голову поцелуй.
Запах пороха пропитывает центральный просторный зал, где и развернулась бойня. Дзынькают гильзы. Едва ли не у самого носа через вырезанное в стене окошко под витраж то и дело летают пули. Испещряют рытвинами кирпич, осколки которого дождем выпадают за шиворот. И выбить автоматчика из-за облезлой колонны никак, пока его прикрывает дружок с пистолетом.
«Какая же Шастун заноза в жопе!»
Арсений скатывается на пол, готовясь к рывку в проходную комнату, намеренный подобраться к этим мразям до того, как его прижмут с тыла. Относительно рядом детонирует оставшаяся растяжка, даря конечное преимущество и шанс. Бросок. Палец не устает давить на спусковой крючок. Кувырок — и коридор достигнут. Впереди запущенный архив со стеллажами, забитыми пузатыми папками с документацией, затем кабинет с обветшалой мебелью и снова коридор. В нем темно, но Попов замечает шевеление периферическим зрением. Вспышка за вспышкой. И фигура падает навзничь с тремя попаданиями в грудь. Граф практически разворачивается, собираясь продолжить маршрут, как плечо словно бы протыкает насквозь раскаленный кол. Тело пошатывается. С языка срывается безмолвный вопль. А рука обвисает безвольной плетью, едва не выронив ствол. Миг — и металл обжигает левое ухо. Арс чувствует, как располовиненное, оно болтается на хряще, покачиваясь вслед за головой. Адски печется, пульсируя болью. Горячая кровь струится по шее. Арсений уходит вбок раньше, чем грохочет следующий выстрел. Скользкой подрагивающей ладонью меняет магазин. Пытается отдышаться.
— Блядство.
Корчась и прерывисто глотая воздух, та неопознанная фигура встает, бранясь, отряхивается, поправляя бронежилет под рубахой, куда и пришлось три патрона. В сумраке мелькает зловещий оскал.
— Так сколько мой любимый братик тебе отбашлял? Он ведь тебя нанял?
— Нисколько. Я самозанятый, — возражает Арс в пустоту, призадумавшись, добавляет: — Соответственно, самонанятый.
В коридоре усмехаются шутке. Попов пробует высунуться, но и крючок спустить не успевает, напоровшись на шквальный огонь.
— И чем же я тебе не угодил тогда, раз ты сам по себе, а?
— Лично к твоей персоне ноль претензий. Все из-за одного человека.
— Видать, не очень хороший человек был.
— Нет, он с большего и ни при чем, кроме того, что туп как пробка, — Арсений слышит шорохи с разных углов, хотя в голове и так теперь дребезжит все. Особенно слева. — Просто нужно кого-то из вас двоих к праотцам отправить. Выпад — и двое противников с другого конца коридора падают замертво. За что Арс мгновенно платится: агония, дробящая кости, скручивает правую руку выше локтя. И функционировать та отказывается окончательно. Попов шипит. Глаза слезятся.
— И че, стоило оно того? Тут скопытиться?
— Ты мне скажи.
Рукав куртки пропитывается алым. Багр живительными реками, щекоча кожу, покидает организм. Капли сбегают по пальцам на мозаичную бетонную плитку все чаще и чаще. А с ними утекают и силы. Арсений кряхтя, по стеночке трогается обратно, в глубь помещения, задев недовольно звякнувшую колбу. «Мне определенно нужен отпуск». Забытая пробирка лопается под подошвой. Шкафы выстроены немой шеренгой. Под потолком чуть колыхаются продолговатые лампы, держащиеся на остатках проводов и честном слове. Застекленное наглухо мутными от грязи стеклоблоками окно, впускающее тусклый свет. Испариться из этой комнаты некуда. Это тупик. Младший Калачевский это знает. Плавно пробирается мимо ящиков для всяческой документации, а может и реактивов, и оборудования. На ковре отсыревших бумаг и мотивационных плакатов маячками ведут красные кляксы и мелкие брызги.
— В прятки играть будем? Ну, чур я вожу! — бандит вертит стволом в руках с каждым пройденным рядом, внимательно осматриваясь. — Зря ты так. Вроде профи: положил моих людей. Я бы сам тебе заказал пару родственничков за солидную сумму.
Он посвистывает, уверенный, что обнаружит наемника за предпоследним шкафом. Там же, где торчит едва заметный контур вражеского ботинка. Подле и смазанный отпечаток пятерни свежей кровью. Калач ускоряется. Стеллаж, другой. Дуло резко дергается вправо, готовое извергнуть огонь в любой миг. Пусто. Уголовник оторопело застывает. Просто пара измаранных до жути кожаных ботинок.
— Боюсь, стол заказов у меня уже закрыт, — доносится откуда-то позади сверху. Калачевский шмыгает вниз, не глядя отвечая на пальбу. Отчего пуля с визгом и искрами рикошетит от скопища громадных труб у потолка. Ровно на счастье схоронившегося там Арсения. Он свешивается, притискивая наспех намотанные к ранению бинты. Неуклюжим слизняком падает в сторону, приземляясь на шкаф. Стройный ряд идет ходуном, складываясь, как домино, погребая под собой юного мафиози, ломая ребра.
Попов добивает цель контрольным выстрелом, срывает с шеи того призывно блестящую серебряную цепочку с крупными звеньями в качестве трофея и, матеря на чем свет стоит битые стекла, ищет обувь. Про себя решив, что если сумеет спасти их с Антоном, то точно убьет его к херам.
К уху не прикоснуться. Там будто сверло ввинчивают — хоть по полу катайся. Да только что толку? Где-то на окраине сознания опасно долго бродит глупая мыслишка оторвать его с концом. Чтобы поврежденный ошметок не напоминал о себе с каждым шагом. «Еще немного, и можно ехать домой. Всего ничего осталось. Рассчитаться с Петром Иванычем и не волноваться, что Антона отнимут более».
Но прежде, чем вяло текущая строка думы близится к завершению и образ полуголого мальчишки на матрасе ярко предстает в фантазиях, Арсений напарывается на ствол автомата. Двое. Попов реагирует моментально. Перехватывает ствол, не заботясь о травмах, прижимает человека вплотную, заодно используя как живой щит. Некстати ослабевшей правой руке требуется несколько раз спустить курок, чтобы изрешетить мужчину в майке-алкашке. И хладный труп валится с ног. Жертва недообъятий брыкается. В стену бьет короткая очередь. Но в коридоре не развернуться. Сцепившиеся в смертельном танце противники спотыкаются о минуту назад живого товарища. Потасовка переходит на нижний ярус под симфонию периодических одиночных выстрелов. Арсу удается вырвать магазин и выкинуть куда подальше. Собственная пушка тоже черт знает где. Так неприятели и валяют друг друга в песке и побелке.
Приклад, не жалея, заезжает по графскому лицу, разбивая нос. Налегает на горло, стопоря воздух. Еще усилие, и шейные позвонки хрустнут. И мозг навсегда утратит контроль над телом. Арсений хрипит. Белый термоядерный свет слепит глаза. Проем в центральное просторное помещение размывается. Как они здесь оказались? Левая кисть блуждает по шероховатой плите и крупицам щебня, нащупывает нечто увесистое. Попов концентрируется на исчерпанных резервах энергии и бьет кирпичом наотмашь развалившуюся поверх тушу, надеясь проломить череп. Со стоном выползает из-под массивного туловища, свойственного скорее для хряка на ферме, чем человека. Его короткостриженная голова залита темным рубином, а в прыгающих от исступления зрачках плещется лютая ярость. Арсений пятится, бесполезно озираясь: оружия рядом нет. Бандит трясущимися пальцами шарит по пробитой башке, ворочает ею, словно пытаясь взбодриться. И издав свирепый рык, кидается на наемника.
— Арс!
Попов и сам не понимает: как так ловко земля заканчивается? И гравитация жадно тянет вниз. Он перекуливается через голову, замечает быстро-быстро мелькающие стены шахты лифта, сливающиеся в сплошное полотно. Весь сжимается, неосознанно хватаясь за одежду летящего груза рядом. Зажмуривается. А чувство свободного падения скребет в желудке.
Полсекунды.
Антон чуть устало улыбается, протягивая руку при их первой встрече в лесу, пока Морена как обычно что-то тараторит.
«Переломать этого юнца будет как два пальца об асфальт», — подводит итог Попов.
— Выйди вон, — презрительным шепотом произносит Сергей, всем видом выказывая крайнее огорчение, в то время как мать, взявшись за его плечо, пробует сгладить ситуацию.
— Сереж...
— Не лезь.
— Пап...
— А я еще подумаю, называть ли тебя сыном. Вон!
— Обещай, мы растворимся в вечности бок о бок.
— Ты был с ней?!
— Алена, пожалуйста, не сейчас. Ты разбудишь ребенка.
— Я спрашиваю, где ты был! Я имею право знать! Я твоя жена, черт возьми, скажи мне правду!
— Мы суждены друг другу, — хихикает Лора, откладывая книгу. И Арс поправляет лезущий в ее кофе непослушный локон.
Потускневшие зеленые глазенки Тоши намокают.
— Пожалуйста... — мямлит он колотящимися, будто на морозе, припухшими губами.
— Я никогда никого не любила, — вразрез словам Лора смотрит предельно доверительно, и в ее глазах отражаются звезды, фонари города, месяц — весь мир. И Арсу хочется глядеть на нее вечно. Зачем ему другая Вселенная?
— Я тебя ненавижу, — безэмоционально твердит Антон.
Секунда.
Звонок телефона режет тишину, как нож для масла, заставив всех встрепенуться. Лора, что была на нервах до тошноты и мигреней всю минувшую неделю, подрывается первая, едва не сшибая Попова с ног.
— Какой придурок не избавился от мобильника? — ворчит Дима, следуя за любовниками.
Лора в их временной спальне. Перепуганная; бледнее самой смерти. Сосредоточенно поглощает информацию в трубке. Арс никогда ее такой не видел. И клянется сделать все, чтоб не увидеть впредь. С густых ресниц по щекам сбегают слезы. В телефоне слышатся гудки, и мобильник летит на пол. Граф подхватывает девушку до того, как она рухнет на колени.
— Мои родители погибли, — одними губами сообщает она. — Их дача сгорела, А-арс!..
И от каждого судорожного рыдания сердце Попова сжимается и кровоточит.
«Неужели это начало конца?»
Ох, если бы он только мог лицезреть в зеркале позади, как пересыхают влажные дорожки на лице, брови из горького залома возвращаются в привычное положение, а Лора расплывается в своеобразном блаженстве, адресуя легкую, почти неосязаемую усмешку замершему в проеме Дмитрию.
Удар.