Глава 46 - Когда всё рушится
На третий день Кира не пришла в зал.
Сначала тренер с разбитым носом позвонил один раз. Потом - второй. Потом просто написал: «Ты увольняешься молча или просто сдохла?» Ответа не было. Потому что Кира, действительно, сдохла - внутренне, незаметно, тихо, как перегоревшая лампочка в ванной: без хлопка, но с запахом горелого воздуха.
Утром она проснулась от собственной жажды. Горло - сухое, язык прилип к небу. Голова - как пустая бутылка, внутри которой кто-то стучал ложкой. Пол - липкий, воняет разлитым пивом. Ковер - весь в окурках. Где-то валяется открытая пачка, из которой высыпались таблетки. Половина - не её.
- Блядь... - прохрипела она и даже не узнала свой голос. Сел. Или это не голос - а просто воздух, от которого отказалась грудная клетка.
Ночью она звонила бывшей подруге. Той, с которой когда-то грабила магазин. С которой нюхала в три утра у кладбища. Той, у кого всегда был ключ от любой дыры. Подруга ответила с хриплым смехом: «О, Медведева ожила. Ну чё, соскучилась по себе прежней?»
Кира приехала через час. На такси. Уже пьяная. Потому что дома сидеть не могла. Потому что тишина рядом с Асей - красивая, тёплая - вызывала в ней отвращение к себе. Как будто ей выдали новое тело, а она всё ещё таскала внутри старые органы.
Они пили. Долго. Громко. Смех в голос, как будто никто не умирал внутри. Как будто прошлое - это просто хэштег в сторис. Таблетки пошли быстро. Потом - незнакомый парень с глазами без зрачков. Потом - поцелуи в шее. Потом - ничего. А потом - проснулась.
Ася сидела у окна, закутавшись в кофту, как в панцирь. Чай - в руках. Телефон - молчит. Киры нет сутки. Ни сообщений. Ни «прости». Ни «я скатилась». Ничего.
Она не звонила.
Не потому что не волновалась. А потому что знала: Киру нельзя вытаскивать. Её можно только ждать. Как шторм. Как весну. Как разрушение.
Телефон всё-таки мигнул ночью. Один раз.
«Ты всё равно уйдёшь» - сообщение без точки, без запятых, как выплюнутая мысль.
Ася не ответила.
Она просто встала, подошла к раковине, открыла воду. И смотрела, как капли стекают в раковину - кап, кап, кап - будто отсчитывают, сколько времени осталось до того, как Кира или умрёт, или вернётся.
А Кира сидела на бетонной лестнице между четвёртым и пятым этажом дома, где жила та самая подруга. Лицо - исцарапано. Волосы в беспорядке. Джинсы - порваны на коленке. Сигарета обгорела наполовину и слиплась к пальцам. Рядом валялся мобильный. Разбитый. Экран - треснут. Отображался кусок фразы: «... уйдёшь».
Она думала, что будет проще. Вернуться к привычному. К пьяным ржачам, к тени бывших себя, к пальцам на бёдрах от незнакомцев. Но сейчас - мерзко. Противно, как пересоленная кровь. Даже не от того, что скатилась. А от того, что уже не может в это вернуться до конца. Это как выйти из клетки - и вдруг понять, что ты больше не умеешь быть зверем.
- Кира, - позвала подруга из-за двери. - Ну чё, осталась на дне?
- Я... у тебя сигарета есть?
- Ты уже четвёртую куришь.
- А у тебя - сердце есть?
- У меня - нет. А у тебя оно просто охуело.
Кира не смеялась. Просто поднялась, пошла прочь. Босиком. Без сумки. Без ключей. Только с телефоном и сигаретой.
Ася сидела у себя на кровати, когда дверь хлопнула. Не громко. Так, будто ветер сам открыл.
Тишина в коридоре.
Тишина, от которой звенит в ушах.
Кира вошла - медленно, как в чужой дом. На ней - пыль. Под глазами - тень. Пальцы дрожат. В глазах - провал. Не страсть. Не злость. Просто... провал.
Они смотрят друг на друга. Долгое, напряжённое молчание. Как будто между ними стекло. И никто не хочет дышать, чтобы не запотело.
Кира не говорит «прости».
Ася не говорит «где ты была».
Просто - пауза. Та самая, которая решает всё.
И в этой паузе Кира впервые за долгое время чувствует: если она сейчас скажет хоть слово, - всё сломается.
Поэтому она молчит.
И в этом молчании - просьба.
А у Аси - в ответ тоже тишина.
Но не осуждающая. Не выжидающая. Просто - принимающая.
Кира садится на пол.
Одна.
И тогда впервые за сутки, за месяцы, за годы - плачет.
Не криком. Не в истерике. А тихо, как будто внутри неё кто-то наконец признал: «Да. Я не справляюсь».
И вот эта плачущая, мокрая, слабая Кира - вдруг становится ближе, чем любая её резкость.