Сломаные куклы
Когда смотришь на них достаточно долго, понимаешь: это уже не люди.
Это механизмы, замаскированные под личности, полые куклы, в которых когда-то билось сердце.
Маски, вырезанные под копирку, так глубоко вросли в кожу, что она сгнила под ними, и теперь там пустота.
Они двигаются по расписанию, как заводные куклы, у которых застряла шестерёнка.
Улыбаются по графику, злятся по команде, подают руки только потому, что так прописано в инструкции.
Их радость включается кнопкой, как свет в заброшенной морге.
Ни одно чувство здесь не рождается само — его имитируют, копируют, вставляют как шаблон.
Ты видишь, как губы растягиваются в улыбке, но глаза остаются мёртвыми, как стекло в пустом окне.
Разговоры здесь — это треск старых динамиков.
Фразы — одинаковые, как штампованные детали.
Реакции — просчитанные алгоритмы, в которых нет места сбою.
Они спрашивают «Как дела?», но это не вопрос — это проверка системы.
Отвечая «Всё нормально», ты вводишь пароль, подтверждающий, что ты свой, что твой механизм исправен и не даёт лишних искр.
Те, кто ещё помнит, что значит чувствовать, прячут это, как контрабанду в тюремной камере.
Здесь любое биение сердца — нарушение протокола.
Живое — это вирус, и системы уничтожают его без колебаний.
Я ловлю себя на мысли, что иногда перестаю видеть в них людей вообще.
Передо мной не лица, а панели управления, облупленные от времени.
Глаза — тусклые сенсоры, фиксирующие угрозу.
Слова — команды, передаваемые в холодной пустоте.
Объятия — механический захват, где тепло только от трения металла.
Единственный раз, когда их движения становятся настоящими, — это в момент злобы.
Злоба здесь настоящая. Она живая. Она требует жертвы.
И тогда маска трескается, и ты видишь, что под ней — не лицо, а мёртвый, жадный голод.
Может, поэтому живых здесь так мало.
Потому что механизму проще разобрать тебя на детали, чем попытаться понять.