Громче, чем крик
Я научилась молчать громче, чем кричать.
В этом мире это единственный способ остаться незамеченной.
Здесь каждое слово — как лезвие, и если оно острое, его либо сломают, либо воткнут тебе в спину.
Правду здесь не любят, потому что она ломает уютные иллюзии.
А иллюзии — это единственное, что удерживает мёртвых от осознания собственной гнили.
Они ходят по улицам, неся свои тела как чугунные гробы.
Руки — для рукопожатий, а не для прикосновений.
Глаза — для проверки, а не для встречи.
Голоса — для согласия, но никогда для правды.
Смех — отрепетирован, слёзы — отложены на потом, которого никогда не будет.
Здесь чувства объявлены болезнью, а любое проявление жизни — повод для изоляции.
Не потому, что это опасно, а потому что это заразно.
Чувства разрушают привычный порядок, они будят тех, кто хотел бы спать вечно.
И если ты вдруг оступишься и позволишь себе почувствовать — ты станешь угрозой.
Не потому, что причинишь вред, а потому что напомнишь им: внутри ещё есть что-то живое.
А живое всегда требует воздуха.
А воздух здесь — не для всех.
Мне говорили: «Привыкай. Здесь так живут».
Но как привыкнуть к тюрьме, если твои лёгкие ещё помнят вкус свободы?
Они называют это «адаптацией». Я называю это — медленным самоубийством.
Тут нет убийц с ножами, только толпы с пустыми глазами, которые вежливо душат тебя ожиданиями.
Они улыбаются, когда хоронят чужие мечты, и говорят: «Это к лучшему».
Я хожу среди них — слишком тихая, слишком наблюдательная, слишком настоящая.
Я вижу их трещины, я слышу их несказанные слова.
Я знаю, кто из них плачет в темноте, а кто даже наедине с собой остаётся камнем.
И понимаю: самые мёртвые всегда будут первыми, кто кинет в тебя камень.
Потому что напоминать о жизни в мире мёртвых — опаснее, чем воровать золото.