Твои глаза - Мой приговор.

Два дня.

Почти сорок восемь часов удушливой, неестественной тишины, от которой в ушах начинало звенеть так тонко и остро, будто кто-то медленно вонзал под барабанные перепонки длинные стальные иглы.

Нираги не было. Его не было нигде. Он словно испарился из этого проклятого Пляжа, растворённый в липком, пахнущем мазутом и дешевым алкоголем воздухе. Ни на ночных пьяных разборках у бассейна, где вечно гремела тупая, бессмысленная музыка, ни на верхних балконах, где он любил сидеть, свесив ноги и пересчитывая прохожих сквозь прицел, ни в ночных пьяных драках у бара, где его смех всегда звучал слишком громко, слишком развязно. Он исчез.

И Рэн за эти сорок восемь часов... впервые за долгое, бесконечно долгое время смогла сделать глубокий, полноценный вдох.

Она встречалась с Анн. Они часами сидели в самом дальнем, полутёмном углу холла. Молчали. Пили теплое кофе из пластиковых стаканчиков. Анн ничего не спрашивала. В ней не было той давящей, унизительной жалости, от которой хотелось вырвать собственные внутренности; Анн просто присутствовала рядом. Она работала как бесшумный, тяжелый щит, закрывая Рэн от внешнего мира своей ледяной, размеренной статикой.

А потом появился Чишия. С этой его вечной, едва заметной, раздражающей ухмылкой на бледных губах, со скрещенными на груди руками и привычкой смотреть на людей как на лабораторных крыс. Он утянул её в какой-то абсурдный, бессмысленный спор о картах, о вероятностях, о логике Высших сил. Чишия намеренно ломал её зацикленные мысли, выдергивал её из липкого омута, в который она медленно погружалась день за днём.

Они пытались её спасти. И Рэн... Рэн поддалась. Впервые за всё время пребывания в этом аду она позволила себе опереться на чьи-то чужие плечи. Ей правда стало легче. По-настоящему, почти до слёз облегчения.

Внутри наконец-то затих тот страшный, скулящий зверь. Рэн приняла решение — твёрдое, как застывший бетон. Нираги больше нет. Лии больше нет. Вся эта мешанина из крови, чужих поцелуев, синяков на запястьях, криков и натянутых до предела нервов была просто болезнью. Выжженным, гнилым этапом, который нужно перечеркнуть. Стереть. Забыть, как вырезают опухоль — без наркоза, с мясом, но чтобы выжить. Она понимала с абсолютной чёткостью: стоит сделать хоть один короткий шаг назад, хотя бы на секунду позволить себе вспомнить его голос — и она снова утонет. Пойдёт ко дну без права на спасение.

В этот вечер она вернулась после очередной игры. Выжатая досуха. Кожа горела от грязи, липкого пота и чужой крови, которая сохла на пальцах мерзкой, стягивающей коркой.

В номере Рэн, не зажигая света, прошла прямо в ванную. Горячая вода кипятком стекала по плечам, смывая страх, смывая чужие предсмертные хрипы. Она стояла под струями долго, пока кожа не пошла пунцовыми пятнами, выбивая из себя остатки игрового кошмара.

Переодевшись в сухую, чистую майку, она без сил рухнула на кровать. Вытянулась на прохладной простыне, уткнулась лицом в подушку и сделала первый за долгое время глубокий, ровный выдох. В груди больше не выламывало рёбра. Всё ведь правда наладилось. Ей лучше. Она справилась. Она сможет выжить в этом месте без него. Без его яда.

Рэн медленно погружалась в сон. Мысли становились вязкими, такими мягкими, утягивающими в долгожданный, темный покой...

Короткий, сдавленный стук в дверь.

Рэн слегка пошевелилась, не открывая глаз. «Показалось», — пронеслось на самой грани угасающего сознания. Голова была тяжёлой, тело не слушалось, отяжелевшее от усталости.

Но сухое, четкое щелк дверного замка прозвучало слишком близко. Дверь тихо, с едва слышным, вымораживающим душу скрипом распахнулась.

Рэн резко села на кровати. Сердце в груди не просто забилось — оно споткнулось, сделав судорожный, рваный толчок где-то у самого горла. Она зажмурилась, выныривая из липкой дрёмы, и уставилась в темноту коридора.

Из дверного проема на полураскроенную светом комнату падала длинная, ломаная тень.

Перед ней стоял тот, кого она не хотела видеть всем своим существованием. Тот, кого она ненавидела больше всех на этом долбаном Пляже. Человек, чьё имя ей хотелось выжечь из памяти, перечеркнуть крест-накрест, забыть, что он вообще дышит на этой земле.

Перед ней стоял Сугуру Нираги.

Свет падал ему на плечи, и в первую секунду мозг просто отказался обрабатывать картинку. Этого не могло быть. Это был кошмар. Галлюцинация. Мозг снова играл с ней в свои больные игры.

Вся та ненависть, всё то чёрное, отравленное отчаяние, которое она так судорожно пыталась похоронить в себе последние сорок восемь часов, хлынули наружу одним диким, удушливым, сшибающим с ног потоком. Рэн замерла. Она не могла вытолкнуть из легких ни кубического сантиметра воздуха.
Она просто смотрела на него, ощущая, как внутри рушатся все её попытки стать "здоровой".

Но он был... другой.

Это был не тот Нираги, с которым она привыкла бороться. Не тот ублюдок с оскаленными зубами, который орал на балконах и сжимал винтовку так, будто она была единственным продолжением его сломанного позвоночника. Не сумасшедший психопат с крыши.

Он выглядел жутко, неправильно, подменённо. Его лицо казалось высеченным из серого камня. Его глаза... господи, его глаза были абсолютно стеклянными, мёртвыми, пугающе неподвижными, не отражающими вообще ничего. А на губах застыла какая-то искаженная, больно натянутая, мертвая улыбка. От этой улыбки по спине Рэн пробежала ледяная, физически ощутимая волна тошнотворного ужаса.

— Пожалуйста... — прошептали её губы без звука. — Уходи. Пожалуйста, исчезни. Забудь меня, как я забуду тебя. Дай мне пожить.

Он шагнул внутрь. Дверь за его спиной захлопнулась с глухим, окончательным щелчком.

И в его правой руке что-то тяжело и хищно блеснуло. Тяжёлый, тускло-чёрный воронёный пистолет.

В голове Рэн мгновенно, вспышкой промелькнула холодная, абсолютно сухая мысль: Он пришёл меня убить. Наконец-то.

И в эту самую секунду где-то в глубине её разорванной в клочья души поднялась страшная, гибельная смиренность. Ну и пусть. Раз так... значит, все. Значит, всё закончится. Перестанет болеть под рёбрами. Перестанет крутиться этот адский калейдоскоп. Короткая, никчёмная жизнь. Так и должно было быть.

Это казалось логичным выходом.

Она закрыла глаза, ожидая выстрела. Ожидая холода металлической пули.

Но выстрела не последовало.

Нираги подошёл вплотную. В два шага пересёк разделявшее их пространство. От него не несло выпивкой и табаком — от него веяло чистым, запредельным, могильным холодом. Рэн не успела даже отшатнуться к стене, когда его рука резко, судорожно вцепилась в её запястье.

Его пальцы были ледяными, как у мертвеца, и они сжались на её кости с такой силой, что хрустнули суставы. Он силой вдавил холодную, рифлёную рукоять пистолета в её ладонь, обогнул её пальцы своими, заставляя сжать оружие. Рэн попыталась разжать пальцы, но он своей мокрой от липкого пота кистью накрыл её руку, силой согнул её пальцы вокруг спускового крючка и с тошнотворным, сломанным хрустом в суставах направил дуло... себе прямо в лоб.

Прямо между карих, остекленевших глаз.

Реальность вокруг не просто поплыла — она разлетелась в пыль. Пол под ногами окончательно исчез. Она перестала ощущать прохладу простыни, не ощущала своего тела, рукава своей футболки, гравитации. Всё превратилось в раскаленный, густой кисель, который было невозможно втянуть в лёгкие. В ушах поднялся такой оглушительный, ультразвуковой звон, от которого мозг буквально плавился внутри черепа. Зрение сузилось до одной-единственной, безумной точки.

Всё вокруг потемнело, превратившись в грязную, размытую массу. Она перестала видеть стены комнаты, перестала видеть его сутулые плечи, его растрепанные волосы.

Перед её глазами остались только его глаза.
Эти сожжённые дотла, безумные, искалеченные карие глаза, смотрящие на неё в упор.

— А-а... — вырвалось из её горла. Это был даже не звук, а сухой горловой хрип.

Всё её тело забила дикая, непрекращающаяся мелкая дрожь. Рука, зажатая в его мёртвой хватке, ходила ходуном. Тяжёлое дуло пистолета с глухим, выбивающим дробь стуком билось о его лобную кость. Рэн казалось, что её мозг сейчас просто лопнет от давления, что она прямо сейчас рухнет без чувств, провалится в глубокую кому, лишь бы не видеть этого.

И именно в эту секунду, удерживая оружие у его головы, ее пробило ментальным жутким осознанием.

Она физически ощутила, как в её собственный затылок — прямо в ямку под черепом — тоже целится тяжелое, ледяное дуло. Не физическое оружие. Это ощущалось так, словно над ней стоит невиданный силуэт, и каждая миллисекунда, пока она держала оружие у его лба, убивала не его. Нажатие на этот курок должно было снести голову ей. Она целилась в себя.

— Нет... — забилась она, пытаясь вырвать руку, но его пальцы были подобны стальным тискам. — Нет! Зачем?! Зачем ты пришёл, Сугуру?! Зачем?!

Нираги только сильнее накрыл её трясущуюся кисть своей ледяной ладонью, с такой силой вжимая ствол себе в кость, что на его лбу образовалась белая, бескровная вмятина.

— Пожалуйста... уходи... — Рэн начала судорожно, в дикой, истерической панике махать головой из стороны в сторону, а из глаз, застилая этот страшный, стеклянный взгляд Нираги, брызнули первые слёзы. Горячие, режущие щеки, разрывающие лицо. — Уходи! Я не хочу тебя видеть! Я ненавидеть тебя хочу! Убирайся!

Она попыталась дёрнуть руку назад, попыталась разжать сведённые судорогой пальцы, но его хватка была тисками. Он впился ногтями в её кожу едва ли не до крови.

— Рэн... — его голос прозвучал как хруст сухих костей.

— Забудь меня! — закричала она прямо ему в лицо, и её голос сорвался, превратившись в задыхающийся, истеричный, нечеловеческий вопль. — Забудь меня, как я забуду тебя! Не делай мне снова больно! Пожалуйста, Сугуру, не надо! Не причиняй мне эту боль, я больше не выдержу! Я же сдохну здесь прямо сейчас! Умоляю тебя, исчезни! Пропади! Дай мне жить! Дай мне просто... дышать!

Слёзы застилали всё. Они текли по её подбородку, капали на их сцепленные, дрожащие руки, на холодный металл оружия. Рэн билась в его хватке, как пойманная в капкан птица, выкручивала кисть, пыталась разжать пальцы, но он не давал ей выпустить рукоять.

Но Нираги будто не слышал ее. Он не реагировал на ее крик. В его стеклянном взгляде на мгновение проскочила такая дикая, нечеловеческая, исступленная, сокрушающая мука, от которой у Рэн физически остановилось сердце.

Нираги медленно, тяжело, со скрежетом рухнул перед ней на колени.

Но её руку не выпустил ни на миллиметр. Он стоял перед ней на коленях, задрав голову снизу вверх, продолжая своей смертельной хваткой давить её пальцами на спуск и упирать ствол себе в лоб.

— Я не могу... — прохрипел он. Из его груди вырвался звук, похожий на вопль раненого гиены. Это была не насмешка. Не издевательство. Это была голая, окровавленная мольба. — Я не могу, Рэн... Я не уйду отсюда. Слышишь?! Я не уйду, пока ты не нажмёшь на этот хренов спуск!

— Замолчи! Замолчи, сука, замолчи! — забилась она в настоящей истерике, захлёбываясь собственными слезами, ощущая, как внутренности скручивает в один жуткий, кровавый узел. — Уйди! Оставь меня в покое!

— Я не могу больше делать вид, что всё нормально! — его голос сорвался на исступлённый, полусумасшедший, давящий шёпот, и он впился в её глаза своим сожжённым, разрывающим взглядом. — Я не могу ходить по этому гребаному Пляжу! Я не могу дышать! Я не могу закрыть глаза, потому что у меня в башке только ты! Только ты, слышишь?! Каждую секунду! Везде! Ты у меня под кожей, ты у меня в мозгах, ты меня разрываешь изнутри! Я схожу с ума, Рэн! Я уже сдох!

Рэн непрерывно качала головой, из её груди вырывались только рваные, захлёбывающиеся, удушливые всхлипы. Слёзы текла по щекам, капали ему на лицо, капали на их сцепленные, трясущиеся руки, на холодный, равнодушный металл пистолета.

— Нажми... — тихо, почти ласково, с какой-то жуткой, смертельной нежностью прошептал Нираги, смотря на неё снизу вверх с колен.

В его голосе стояла такая разрывающая, нечеловеческая тоска, перед которой рушились все стены мира.

— Нажми... Нажми на спуск, Рэн. Просто надави пальцем. Один раз. И всё закончится. Для нас обоих. Ты больше никогда меня не увидишь. Я больше никогда не буду мучиться. Всё будет хорошо, Рэн... Просто нажми. Выстрели в меня. Убей меня, пока я жив.

Рэн стояла над ним — абсолютно сломанная, уничтоженная, не чувствуя под собой ни ног, ни пола, ни собственного тела. В затылке всё так же жгло фантомным, ледяным стволом.

Ей казалось, что если её палец сделает это едва заметное движение в один миллиметр — мир не просто погаснет. Он разорвётся на миллионы острых, окровавленных осколков, и она навсегда останется в этой липкой, давящей темноте, на коленях, перед человеком, который стал её самым страшным ядом и её единственной, неизлечимой гибелью.