Твои глаза - Мой приговор.

Нираги Сугуру

Я сходил с ума. Не так, как сходят в красивых, отлакированных книжках или дешевом кино, где красивый актер драматично прижимает ладони к вискам и страдальчески замирает в эстетичном, сумеречном полумраке.

Я гнил. Прогнивал до самого скелета, до последней сухой жилы. Медленно, вонюче, со скрежетом, под собственный отвратительный внутренний скулеж, который мертво застревал где-то между легкими и кадыком.

Мои мозги окончательно превратились в жидкую, отравленную кашу. Сорок восемь часов. Два грёбаных, бесконечных, выжженных дотла дня я не выходил из своей норы, запершись изнутри на два засова. Меня колотило. Не от сквозняка — на этот хлипкий, ледяной ветер, гуляющий по прокуренному номеру, мне было глубоко и беспросветно поебать. Меня ломало изнутри, скручивало в такой тугой, уродливый узел, что хрящи в грудине трещали от безумной, концентрированной ненависти к самому себе. В моей башке всё смешалось в один визжащий, окровавленный ком. Я валялся на продавленном матрасе, пропитанном моим собственным липким, вонючим потом, впивался глазами в грязные трещины на потолке и физически ощущал, как мой собственный мозг, точно взбесившийся паразит, жрет меня живьем, не оставляя даже костей.

Каждый вдох давался с нечеловеческим боем. Горло драло, словно туда засыпали битого стекла и раскаленного, чужого пороха. Я пытался залить в себя дешевое, сивушное пойло прямо из горла, но желудок со сдорогами выплевывал эту дрянь обратно на паркет. Ничего не держалось. Во мне не осталось вообще ничего живого, ничего человеческого, ничего, за что можно было бы зацепиться.

Только она.

Рэн.

Её имя вбивалось мне прямо в затылок, как тяжелый, ржавый гвоздь под ударами кувалды: Рэн. Рэн. Рэн. Ей-богу, лучше бы мне на первой же игре выпустили кишки на глазах у всей этой пляжной швали, чем оставлять с этой невыносимой, жгучей геенной в черепной коробке. Я думал, что в Пограничье самое страшное — это когда в тебя стреляют из автомата, но оказалось, самое страшное — осознать, что ты сам являешься той самой единственной пулей, которая бьет прямо в сердце человеку, которого ты готов защищать ценой собственной жизни.

Я ведь сбежал от неё, да? Уполз, как последняя конченная, плешивая тварь. Убедил себя своим тупым, искалеченным умом, что так будет лучше. Напялил на рожу маску бессердечного, отмороженного ублюдка, смотрел на неё — такую хрупкую, такую чистую и невинную, несмотря на всю ту кровавую грязь, в которую я её затащил, — и думал: «Сугуру, ты гнида. Ты ломаешь её. Ты высасываешь из неё последние капли жизни, как паскудный клещ. Уйди. Просто испарись, сделай вид, что тебя никогда не существовало. Дай ей хотя бы дышать».

Ха. Ха-ха. Какой же я, блядь, идиот. Какой самонадеянный, слепой, конченный идиот.

Я всерьез возомнил, что спасаю её, а по факту — своими же руками сорвал с неё последнюю кожу и бросил издыхать на голом, лютом морозе. Я сделал только хуже. Казалось бы, хуже уже просто, сука, невозможно было сделать, но я сумел. Я всегда был не превзойденным мастером превращать всё, к чему прикасаюсь, в вонючую гниль и серый, мертвый пепел.

И где-то между третьим и четвёртым часом этого ночного, бредящего ада меня накрыла одна мыслишка. Она пришла не сразу. Она въедалась медленно, как яд, растекаясь по венам невыносимой, концентрированной болью. Мысль настолько наивная, настолько детская и беспомощная, что мне захотелось пальцами содрать собственное мясо с лица от дикого, удушающего стыда.

Я вдруг представил... нас.

Господи, я дерзнул представить нас двоих. Не здесь. Не на этом проклятом, сгнившем Пляже среди гор смердящих трупов, дебильных шлюх и заигравшихся в бога психопатов. А там. В том, настоящем, далёком мире, который мы давно потеряли.

Обычный, серый, тихий, заспанный город. За окном не ревут сирены и не грохочут выстрелы — там просто идет тихий, убаюкивающий осенний дождь, мерно барабанящий по оконному стеклу. Маленькая, скромная, затопленная мягким светом квартира, где пахнет не чужими разорванными кишками, не сгоревшей пороховой гарью и не дешевым пойлом, а ее сладким, лавандовым шампунем и свежей выпечкой. Я представил, как медленно просыпаюсь ранним утром, а мои руки — чистые. Безупречно чистые. На них нет ни капли чужой запёкшейся крови. Пальцы не сведены судоргой, они не сжимают во сне ссаную рукоять винтовки в ожидании предательского удара в спину. Я не жду нападения. Я не боюсь, что через секунду в дверь ворвутся с автоматами. Я просто медленно поворачиваю голову на подушке... и вижу её.

Она спит рядом. Настоящая. Моя.

Она уткнулась носом в край скомканной простыни, её плечи мерно поднимаются и опускаются, она дышит — ровно, глубоко, беззащитно и так спокойно, как никогда не дышала на этом долбаном Пляже. И я могу без страха наклониться ближе, уткнуться лицом в изгиб её горячей шеи, вдохнуть этот умопомрачительный запах её кожи и просто раствориться в ней. Стать невидимым для всего остального мира. Исчезнуть из жестокой реальности, зажмуриться, замереть и часами лежать, слушая, как ровно и ритмично бьётся её живое, неиспорченное сердце.

Я бы готовил ей по утрам этот дурацкий кофе, который сам терпеть не могу, но который так любит она. Я бы ругался на нее за то, что она опять ходит по прохладному паркету босиком, и насильно натягивал бы на ее тонкие ноги теплое одеяло. Мы бы ходили по самым обычным, заурядным магазинам, спорили из-за всякой херни вроде цвета штор в гостиную, смеялись бы над глупыми передачами по телевизору и просто жили. Просто, сука, жили! Без единого выстрела. Без страха перед завтрашним днем. Без этой блядской карточной колоды, решающей, кому сегодня выжгут мозги лазером. Никакого оружия. Никакой застарелой, въевшейся в кости боли. Никакой гнили. Только я и она. По-настоящему счастливые, взрослые, живые люди...

В мире, где абсолютно всё построено на жестокости и крови, мы с тобой могли бы стать единственной невозможной, прекрасной ошибкой, но я хотел подарить тебе рай, совершенно забыв, что сам пришел из глубин ада и принес этот ад на подошвах своих грязных сапог.

Когда эта картина окончательно и во всех мельчайших деталях сформировалась в моем воспаленном черепе, я буквально захлебнулся собственным воплем. Он застрял в распухшем горле сухим, раскаленным комом. Меня скрутило пополам прямо на голом паркете. Я скулил, сжимая челюсти до треска в зубах и наглухо зажав рот окровавленным кулаком, чтобы никто там, в темном коридоре, не услышал, как на мелкие, никчемные куски разрывается хвалёный, беспощадный главный жнец Пляжа.

Этого никогда не будет. Слышишь? Никогда, сука!

Я сам — своими собственными руками, своими грязными пальцами — уничтожил даже намек на это будущее. Я сломал её. Я изощренно превратил её жизнь в точно такой же беспросветный, адский, дымящийся кошмар, в котором от рождения гнию сам. Я искал спасения, я хотел как лучше, а в итоге сделал из нее живого калеку с наглухо выжженной, обугленной душой.

И вот тогда меня окончательно переклинило.

Я больше не мог это искренне выносить. Я физически не мог сделать даже полвдоха. Воздух в моей грудной клетке превратился в раскаленные, жгучие угли. Я резко подскочил на ноги, почти не чувствуя собственного тела, сгреб с деревянного стола тяжёлый, матово-чёрный пистолет и на автопилоте поперся к её номеру.

Я не помню, как шагал по этим бесконечным, петляющим коридорам. Для меня всё было как в густом, плотном, как кисель, тумане, сквозь который пробивалась лишь тихая, вакуумная оглушенность. В голове пульсировало одно-единственное, безумное желание: пусть она это прекратит. Пусть она прямо сейчас нажмёт на спуск. Я хочу, чтобы она сделала мне так же невыносимо, блядь, больно. Я хочу, чтобы она смыла с себя это предательство моей кровью. Я ненавидел себя до диких судорог в фалангах пальцев. Ненавидел каждую клетку своего поганого тела за то, что посмел прикоснуться к ней, за то, что вообще дышал с ней одним воздухом.

Когда обшарпанная дверь её комнаты с тихим скрипом открылась, и я увидел её... Господи милосердный.

Она была такой бледной. Такой невероятно маленькой, почти невесомой. Настоящий, хрупкий ангел, которого по моей вине швырнули в самую вонючую помойную яму. И этот ангел смотрел на меня с такой дикой, панической, животной ненавистью и ужасом, что у меня внутри что-то окончательно и безвозвратно хрустнуло, осыпавшись на дно желудка сухой пылью.

Я в один широкий шаг сократил расстояние между нами. Я больно схватил её за руку — её тонкая кисть была такой невесомой, господи, да я же мог переломить эти косточки двумя пальцами! — и силой втиснул тяжелую рукоять оружия в её ладонь.

Я своими пальцами вжал её дрожащий указательный палец в холодный металл спускового крючка. Сам, с глухим скрежетом, упёр стальное дуло себе прямо в лоб — в кость ровно между бровей. Я ощущал, как её буквально колотит. Её трясло так, словно через её тело пропускали смертельный разряд тока. Тяжелый металл пистолета со стуком бился о мою голову от её непрекращающейся дрожи.

— Нажми, — шипел мой разложившийся мозг. — Давай, Рэн. Убей меня. Сделай это прямо сейчас. Выбей из меня эти сраные мозги, прекрати наш общий ад.

И в этот момент я встретился с ней взглядом.

Ты смотришь на меня так, будто перед тобой самый настоящий монстр, и ты чертовски права, но самый страшный ужас заключается не в том, что я явлюсь монстром для всех остальных, а в том, что ради тебя я готов собственными руками разорвать самого себя на куски.

В ее глазах плескалась такая обнаженная, абсолютно беззащитная и бездонная боль, от которой мне захотелось прямо здесь вырвать себе сердце, лишь бы больше никогда этого не видеть. Она рыдала. Горячие, чистые слезы беспрерывно текли по ее бледным щекам, капая на мои сожженные, грязные пальцы, а она кричала. Задыхаясь, сорванным, тонким, почти детским криком она умоляла меня уйти. Умоляла дать ей просто жить.

Она задыхалась от одного моего присутствия. Я был для неё не просто врагом — я стал её персональным, пожизненным приговором.

Мои ноги мгновенно подкосились. Я с глухим, тяжелым стуком рухнул перед ней на сухие доски пола. Задрал голову снизу вверх, но так и не выпустил её дрожащую руку, продолжая изо всех сил вдавливать дуло пистолета себе в череп.

— Я не могу... — из моего драного горла вырвался сорванный, хриплый клекот конченного смертника. Глотку драло так, словно я глотал битое стекло. — Я не уйду отсюда, Рэн... Не могу, блядь! Я не могу ходить по этому гребаному Пляжу! Я дышать без тебя не могу, у меня в башке круглые сутки только ты! Ты у меня под кожей! Ты меня разрываешь изнутри!

— Замолчи! Уйди! Пошел вон! — закричала она, окончательно сломанная, растоптанная мной до самого основания.

— Нажми... — я заглянул в её затопленные слезами глаза и умолял. Искренне, безоглядно, так, как никогда в своей поганой жизни ни у кого не просил. — Нажми на спуск, Рэн. Убей меня. Выстрели в меня, пока я ещё жив, прекрати это всё...

И на самом пике этого нечеловеческого безумия её затуманенный взгляд внезапно поплыл.

Зрачки резко расширились, закатились. Её хрупкое, измученное тело вмиг потеряло всякую опору и просто обмякло, рухнув вниз, как подрезанная под корень ветка. Она отключилась. Её перегруженная психика просто не выдержала этого давления. Я сломал её окончательно. Перегнул палку. Заставил её захлебнуться этой невыносимой болью.

— Рэн?! — вырвался из меня дикий, нечеловеческий, звериный вопль.

Она падала. Я едва успел подхватить её одной рукой, не дав её голове сходу врезаться в твердый пол. И в эту же секунду меня накрыла такая адовая волна жгучего, безумного гнева на самого себя, что перед глазами встала непроницаемая кровавая пелена. Я посмотрел на пистолет в своей правой руке. На этот кусок грёбаного железа, которым я только что доколачивал единственный чистый исток, возникший в моей никчемной жизни.

— СУКА-А-А-А-А-А! — заорал я в потолок, вкладывая в этот рев всю скопившуюся ненависть к самому себе.

Я развернулся и со всей дури, на которую только был способен, швырнул пистолет в противоположную стену. Тяжёлое оружие с оглушительным треском врезалось в бетон, пластиковый корпус рукояти разлетелся на мелкие, острые осколки, а пружина и затвор со скрежетом отскочили в разные стороны и раскатились по полу.

— Мразь! Какая же ты мразь, Сугуру! — шипел я сам себе, тяжело, удушливо задыхаясь. — Тварь! Поганая уродливая тварь!

Я дрожащими, ходящими ходуном руками аккуратно, словно она была сделана из самого тонкого и хрупкого хрусталя, подхватил Рэн на руки. Господи, какая же она была лёгкая. Бессовестно, страшно лёгкая. В ней почти не осталось веса. Я нес её всего два шага до кровати и проклинал себя за каждый миллиметр её кожи, к которому прикасался.

Я ведь давал себе клятву не прикасаться к чистому своими грязными, пропитанными чужой гибелью руками, и сам же растоптал её, заставив захлебнуться моим собственным безумием. Я не просто отравил её — я заставил её поверить, что другой, нормальной жизни она больше не достойна.

Я осторожно опустил её на прохладные простыни. Трепетно поправил растрепанные, прохладные волосы. Её лицо было смертельно бледным, распухшие губы блестели от слез. Она лежала передо мной — полностью открытая, беззащитная, сломанная. Из-за меня. Из-за моей блядской, эгоистичной любви.

Я стоял над ней, и меня колотило в настоящей, дикой судороге.

Я снова трогал её. Снова прикоснулся к этому хрупкому телу своими грязными ладонями. Я обещал себе не ломать её — и сам же растоптал её своими ногами. Я хотел уйти, чтобы не делать хуже, но сделал так, что она просто отключилась от невыносимой тоски. Я сделал её такой же, как я сам. Сделок с дьяволом не бывает: я отравил её своим присутствием.

Мои ноги снова подкосились. Я упал на колени перед её кроватью. Уткнулся лбом в край матраса, прямо возле её бессильно опущенной, холодеющей ладони.

Нираги никогда не просит прощения. Нираги никогда, ни перед кем, ни при каких обстоятельствах не скулит и не молит о пощаде. Это слово всегда казалось мне признаком мерзкой, сопливой слабости.

Но здесь... на коленях перед ней...

Я осторожно, с сумасшедшей, нездоровой нежностью прижался горячими губами к её холодной, дрожащей подушечке пальца. Горячие, позорные слёзы, которых я не знал с самого раннего детства, жгли мои глаза и капали прямо на простынь.

— Прости меня... — прошептал я в темноту комнаты, задыхаясь от собственной гнили. — Прости меня, слышишь?.. Прости меня, Рэн... Прости меня, малышка... Прости меня, пожалуйста...

Говорят, что истинное прощение освобождает, но если она когда-нибудь простит такого отбитого ублюдка, как я, это станет для меня самым жестоким наказанием, потому что я до своего последнего дня буду знать, какую страшную цену она заплатила за эту нежность.

Я скулил, уткнувшись лицом в ее простыню, сжимая в кулаках ткань и молитвенно шепча одно и то же слово раз за разом, пока она лежала в беспамятстве — сломанная мной, уничтоженная мной, но всё ещё единственная причина, почему моё гнилое сердце вообще продолжало биться в этой груди.

Я сделал для неё самое лучшее и самое страшное, на что был способен — окончательно уничтожил себя в её глаза навечно.

---

Мне кажется или слишком много экшена? На протяжении всего фанфика.
Или вам такое нравится?)