Твои глаза - Мой приговор.

Нираги Сугуру

Я все еще стою на коленях перед ее кроватью.

Тишина в комнате давит на плечи, словно тонны бетонных плит. Пальцы судорожно, до белых костяшек впились в простыню, а в голове все еще звенит этот тошнотворный, мелкий стук стального ствола о ее и мой череп.

Я чувствовал себя сожженным. Выпотрошенным. Внутри не осталось даже злости — только отвратительная, липкая гниль и четкое осознание того, что я — падаль. Я сломал ее. Я заставил ее захлебнуться этой болью, давил, пока ее психика просто не выключилась, спасая ее от меня. Рэн лежала прямо передо мной, бледная, маленькая, погруженная в глубокий, тяжелый обморок. Кажется, я все еще шептал какие-то жалкие, уродливые слова прощения, уткнувшись лицом в ее простыню, когда за спиной раздался звук.

Шаги.

Спокойные. Медленные. Вкрадчивые.
Дверь, которую я так и не запер, бесшумно отворилась.

Я не повернул головы. Мне было плевать, кто зашел — хоть Агуни со своей штурмовой винтовкой, хоть сам Дьявол. Но когда в поле зрения появились белые, безупречно чистые кеды и края светлой толстовки, внутри у меня все осело.

Чишия.

Этот бледный, вылизанный ублюдок замер у порога. Его руки, как всегда, покоились в глубоких карманах. Он окинул комнату своим вечным, полупрозрачным, оценивающим взглядом: зафиксировал осколки пластиковой рукояти пистолета, раскатившиеся по паркету, затвор на ковре, меня — сползшего на пол, измазанного в собственных слезах и соплях, — и бессознательное тело Рэн.

В его карих, почти желтых глазах не вспыхнуло абсолютно ничего. Ни удивления, ни страха. Только глухая, ледяная, космическая пустота.

— Встал, — произнес Чишия. Голос прозвучал без нажима, тихо, но в этой тишине было столько вымораживающего холода, что у меня на затылке дыбом встали волосы. — Встал и пошел отсюда. Пошел за мной.

Я поднял на него глаза. Зубы сжались с таким треском, что во рту появился знакомый железистый вкус. Внутри по привычке дернулась сумасшедшая гиена: «Да пошел ты нахуй, бледная мразь, я тебе сейчас череп о стену разобью», — но руки не поднялись. Силы вытекли. Я посмотрел на лицо Рэн и понял: если я останусь здесь еще хоть на одну минуту, если начну устраивать здесь кровавую баню — я окончательно заберу у нее шанс выжить.

Я поднялся. Медленно, тяжело, как глубокий старик, перешагивая через куски разбитого пластика. Не сказав ни слова, я вышел в коридор.

Чишия шел впереди. Не торопясь. Его белая капюшонка мелькала в полутьме, как саван. Мы поднимались все выше и выше, минуя шумные этажи Пляжа, где гремела музыка и кто-то орал у бара, пока железная дверь на самом верхнем пролете не поддалась с глухим, скрежещущим звуком.

Нам в лица со всей дури ударил ледяной, ночной ветер.

Крыша.

Огромное, жуткое, бездонное небо Токио нависало над нами, словно крышка гроба. Ветер рвал одежду, выбивал из легких остатки тепла, швыряя в лицо мелкую, дождевую пыль.

Чишия прошел ближе к краю, наступил на мокрый бетон и остановился. Я замер в нескольких шагах от него, тяжело дыша, опираясь рукой о холодную кирпичную кладку. В голове путались мысли. Кровь стучала в висках: зачем я здесь? Почему я просто не всадил ему? Почему иду за ним, как списанный на убой скот?

— Зачем? — тихо спросил Чишия, не оборачиваясь. Голос едва пробивался сквозь вой ветра. — Зачем ты это делаешь, Сугуру?

Я вытер рот тыльной стороной ладони и хрипло, уродливо усмехнулся:

— А тебе-то что, блядь? Пришел почитать мне нотации, бледная моль? Тебе какое дело до того, что происходит в этой комнате?

Чишия медленно повернулся. Его лицо в свете далеких луны и прожекторов казалось гипсовой маской.

— Ты видишь, что ей больно, — ровно, без единой эмоции сказал он, делая шаг ко мне. — Ты видишь, что она сломана. Каждая ее секунда сейчас — это ад. И сделала это с ней не игра. Не этот долбаный Пляж. Это сделал ты.

Меня передернуло. Каждое его слово попадало точно в открытую, гниющую рану внутри моей груди. Я не мог врать. Я даже не попытался выдать свою привычную дикую херню про то, что мне плевать на нее. Это было бы настолько жалкой, очевидной ложью, что от нее стало бы тошно даже мне самому. Я только что стоял перед ней на коленях и скулил, как избитый пес. Кому я, нахуй, собрался врать?

— Я знаю, — прохрипел я. Голос сорвался, превратившись в сухой, драный сип. — Я знаю, Чишия. Думаешь, я этого не вижу?! Думаешь, я, блядь, слепой?!

— Тогда почему ты не остановишься? — его взгляд сузился, стальные зрачки въедались в меня насквозь. — Если ты понимаешь, что ты для нее — яд, почему продолжаешь приходить в ее жизнь и ломать ее кости? Ради чего? Чтобы сдохнуть вместе с ней?

— Я пытался! — зарычал я, сделав шаг вперед и сжав кулаки. — Я уходил! Я сорок восемь часов не вылазил из своей норы! Я не подходил к ней, я жрал дерьмо, я пытался стереть ее из башки! А она... она все равно там! Под кожей! В мозгах! Я не могу дышать без этой боли, понял ты, ублюдок?! Я схожу с ума!

Чишия смотрел на меня сверху вниз, хотя я был выше его. В его глазах не было жалости. Только холодное, ледяное презрение.

— Ты не сходишь с ума, Нираги. Ты просто эгоистичное, трусливое ничтожество, — спокойно произнес он. — Ты перекладываешь свою гниль на нее. Тебе паршиво — и ты идешь делать паршиво ей, чтобы не страдать в одиночестве. Ты жалок.

— Заткнись... — прошипел я.

— Ты отравил ее, — продолжал Чишия, и его голос резал, как ланцет хирургу. — Ты притащил ствол в ее комнату, заставил ее держать его у твоего лба, потому что у самого не хватило духу нажать на курок. Ты переложил на нее грех своего убийства. Ты хотел, чтобы она жила с этим дальше? С мыслью, что она убила человека? Ты понимаешь, насколько ты далеко ты зашел?

— Я сказал, заткнись! — заорал я, теряя последние остатки контроля.

Я замахнулся здоровенным кулаком, готовясь впечатать его в эту бледную, идеальную морду, но...

Удар прилетел первым.

Намашисто, с короткого замаха, вложив в этот костяной удар всю ту ярость, которую таил под своей белой толстовкой.

Сухой, мерзкий хруст. Голову дернуло в сторону, зубы больно впились в губу, и из носа мгновенно брызнула горячая, густая кровь. Я отшатнулся на шаг, едва удержав равновесие на мокром крышном бетоне. Рука автоматически метнулась к лицу, пальцы ощутили липкую, теплую влагу.

Я мог его убить. Я был сильнее, диче, привычнее к дракам. Я мог сорваться, впиться ему в горло зубами. Но я... замер.

Я стоял, тяжело, удушливо дыша, сжимая окровавленные пальцы, и не сделал ни одного движения в ответ. Внутри не вспыхнула злость. Там была только дикая, больная благодарность за эту физическую боль. За то, что хоть кто-то впечатал меня в реальность.

Чишия слегка встряхнул пораненными костяшками, даже не поморщившись. А потом... заместо того чтобы продолжать драку, он просто развернулся и опустился на холодный выступающий бордюр крыши.

Он сел. Вытянул ноги, свесив их над пропастью темноты Токио, достал руки из карманов и зажег сигарету. Огонек вспыхнул и затеплился на ветру.

— Сел, — бросил он через плечо. Голос снова стал ровным. — Разговаривать будем.

Я стоял пару секунд, вытирая кровь из-под носа рукавом футболки, а потом, шатаясь, подошел и рухнул на бетон рядом с ним. В метре. Мы сидели на краю крыши, свесив ноги в черную бездну. Внизу горели редкие, мертвые огни Пляжа. Ветер свистел в ушах.
Чишия выпустил изо рта струйку серого дыма, которая тут же рассеялась в воздухе.

— Скажи мне, Сугуру, — заговорил он, смотря куда-то вдаль, на мертвый силуэт башни. — Ты правда думаешь, что ты один здесь страдаешь?

— Пошел ты... — выплюнул я вместе с кровью.

— Рэн до встречи с тобой была сломана, но она держалась. У нее была цель. У нее был шанс выкарабкаться из этого дерьма, — Чишия сделал глубокую затяжку. — А потом появился ты. Со своим безумием, со своей винтовкой, со своими больными поцелуями и попытками выжечь в ней все живое. Ты превратил ее жизнь в сплошную гематому.

Я сжал челюсти так, что зубы заскрипели.

— Я не хотел... — вырвалось из меня глухо, почти неощутимо. — Я не хотел сделать из нее... это.

— Но сделал, — резанул Чишия. — По факту, Нираги. Мне плевать на твои намерения. Мне важен результат. А результат таков: она лежит в обмороке, изможденная, с выжженной душой, а ты сидишь рядом с разбитым носом и соплями.

Он повернул ко мне голову. В его глазах отражался красный огонек сигареты.

— У тебя есть три варианта, — спокойно заговорил Чишия, перечисляя пальцами. — Первый: ты берешь себя в руки, закрываешь свой пасти и начинаешь вести себя как взрослый человек, а не как бешеный пес. Ты перестаешь ее мучить. Второй: ты просто исчезаешь из ее жизни. Навсегда. Делаешь вид, что тебя не существует. Перебираешься на другой этаж, перестаешь попадаться на глаза, не дышишь в ее сторону.

— А третий? — заставил себя спросить я, вытирая подбородок.

— Третий — ты идешь и сдыхаешь, — Чишия пожал плечами, как будто говорил о погоде. — На следующей же игре. Всаживаешь себе пулю в висок, прыгаешь с этой крыши — мне глубоко все равно . Главное, чтобы ты больше не прикасался к ней своими грязными клешнями.

Я помолчал, слушая, как гудит ветер. Кровь капала из носа прямо на джинсы, оставляя темные круглые пятна.

— А ты у нас прямо святой, да? — с ядом выдохнул я, повернувшись к нему. — Защитник хренов. А сам-то? Забыл, как целовал ее у бара, а?! Забыл, как зажимал ее, когда я смотрел?! Ты сам играешь с ней в эти блядские игры! Ты ничем не лучше меня, белобрысый!

Чишия тихо, едва слышно усмехнулся. В этой усмешке не было злобы. Только усталая, ледяная ирония.

— Целовал? — он перевел на меня взгляд и выпустил дым прямо мне в лицо. — Ах, это... Нахрен мне это не нужно было, Нираги. Я просто подыграл.

Я замер, нахмурившись:

— Что значит «подыграл»?

— То и значит. Мне нужно было выбить тебя из равновесия. Нужно было дать ей понять, что ты — не единственный в этом мире. Нужно было вытащить ее из твоих сумасшедших клещей хотя бы на минуту. Я просто сыграл роль. Мне до ее губ... ровно так же, как до Пляжа.

— Ты... ты совсем конченный? — я уставился на него, ощущая, как внутри закипает дикая, непонятная тоска. — Ты манипулируешь ей точно так же!

— Я ее спасаю, — отрезал Чишия. Голос мгновенно потерял ироничный тон, став твердым, как сталь. — В отличие от тебя, я пытаюсь сохранить в ней хоть какую-то искру.

— С чего вдруг?! — выкрикнул я, подавшись вперед. — С чего ты за нее так рвешь жопу, а?! Что она тебе сделала?! Ты же ледяная тварь, Чишия! Тебе плевать на всех людей на этом Пляже! Ты их за подопытных крыс держишь! Почему Рэн?!

Чишия медленно щелчком сбросил окурком вниз. Он поворачивался ко мне долго, неторопливо. И на его губах снова возникла эта странная, темная улыбка.

— А рву жопу я за нее по одной простой причине, Сугуру, — тихо, почти шепотом произнес он. — Потому что она — единственное, что связывает меня с нормальным миром.

Я нахмурился еще сильнее, чувствуя, как где-то на задворках мозга начинает шевелиться какая-то страшная, дикая догадка, но мозг отчаянно отказывался ее собирать.

— Че ты несешь?.. — прохрипел я.

— Ты совсем тупой, Нираги? — Чишия наклонился ближе, так, что я мог разглядеть каждую золотистую точку в его карих зрачках. — Посмотри на нее. Посмотри на ее характер. На то, как она смотрит. На то, как она упрямо сжимает губы, когда ей больно. На цвет ее глаз. Ничего не напоминает?

Я смотрел на его бледное, вылизанное лицо. Потом в голове вспыхнул образ Рэн — ее дикие, карие глаза, ее прямые темные волосы, ее ломаные, дерганые движения...

В ушах будто взорвалась светошумовая граната.

Воздух полностью выбило из моих легких. Вся кровь хлынула от лица куда-то вниз, губы мгновенно похолодели и занемели. Я уставился на Чишию, ощущая, как под кожей начинается настоящая, неконтролируемая, безумная паника.

— Нет... — вырвалось из меня. Голос прозвучал глухо, мертво. — Нет, блядь...

— Она моя сестра, Нираги, — произнес Чишия. Сухим, неопровержимым тоном. — Моя родная кровь.

— Ты врать мастер, белобрысый, но это уже перебор! — заорал я, отшатываясь от него по бетону назад, едва не падая с края. — Какая сестра?! Вы вообще не похожи! Она бы сказала! Она бы, блядь, хоть словом обмолвилась!    

— Она сама этого не знает, — отрезал Чишия, смотря на меня как на идиота. — Мы расстались слишком давно. Она была слишком мала, чтобы помнить мое лицо. А я узнал ее в первый же день, как она ступила на этот ебучий Пляж.

Я сидел на холодном бетоне, хватая ртом воздух, как вытащенная на сушу рыба. Мой мозг — и без того сломанный, отравленный алкоголем и безумием — просто отказывался переваривать эту информацию.

Сестра.

Родная. Мать его. Кровь.

Перед глазами с бешеной скоростью пронеслись все те моменты, когда я целовал ее, когда врывался в ее номер, когда орал на нее, когда заставлял захлебываться страхом, когда притащил этот хренов пистолет...

Все это время... все это время за ней наблюдал ее брат. Человек, который нес в себе ту же самую кровь. Человек, который видел каждый синяк, оставленный МНОЙ.

— Ты... ты шутишь... — заикаясь, выдавил я, вытирая окровавленным рукавом лбу пота. — Это... это бред какой-то... Это розыгрыш, да?!

— Я не шучу, Сугуру, — Чишия поднялся на ноги. Он стоял надо мной, высокими, белым силуэтом на фоне мертвого неба. — И теперь слушай меня очень внимательно. Каждое слово.

Он сделал шаг ближе и ткнул в меня своим длинным, бледным пальцем.

— Если ты хоть заикнешься ей об этом... Если ты хоть словом, хоть намеком обмолвишься о том, что я ее брат, до того, как я сам решу ей это рассказать... — Чишия сделал паузу, и его голос опустился до едва слышного, ледяного шепота. — Я не просто тебя убью, Нираги. Я сброшу тебя с этой крыши. Но перед этим я сделаю так, что ты будешь умолять меня о смерти так же, как сегодня умолял ее. Понял меня?

Я смотрел на него снизу вверх. У меня не было сил ответить. Не было сил съязвить. Я чувствовал себя полным, окончательным ничтожеством.

Я был чудовищем, которое влезло в чужую, сломанную семью и растоптало там все, до чего смогло дотянуться.

— А теперь вали отсюда, — тихо сказал Чишия, разворачиваясь к железной двери. — Иди в свою нору. Смочи сопли. И не смей подходить к ее комнате, пока она не придет в себя.

Железная дверь с оглушительным грохотом закрылась за его спиной.

Я остался один.

На ледяном ветру. С разбитым, капающим кровью носом. Со сломанной башкой.

Я медленно откинулся назад, упал спиной на мокрый бетон, задрал голову к абсолютно черному, равнодушному небу Токио и закрыл глаза. Из горла вырвался рваный, полусумасшедший хрип, переходящий в тихий, горчащий смех, от которого все внутри окончательно превратилось в труху.