Твои глаза - Мой приговор.

Ночь не принесла спасения. Она лишь сгустила тьму, сделав ее плотной, удушливой, маслянистой.

Рэн проснулась не от звука и не от движения. Она вынырнула из липкого, кошмарного небытия от собственной невозможности сделать вдох. Легкие горели, будто изнутри их выжигали сухой известью.

Утро в Пограничье никогда не бывает теплым. Оно вползает в разбитые окна серым, колючим туманом, пахнущим ржавчиной, гнилой морской водой и чужим страхом. Рэн лежала на кровати, уставившись мертвым, немигающим взглядом в потолок. Серый потолок. Мелкие трещины на штукатурке складывались в уродливые, ломаные узоры — силуэты, лица, оскалы.

Она помнила все. До мельчайших, адских подробностей.

Память не стерла ничего — она, напротив, отполировала каждое мгновение той ночи до зеркального блеска. Рэн закрывала глаза и снова видела Нираги. Его лицо — залитое слезами и соплями, искаженное дикой, нечеловеческой болью, в которой смешались безумие и детская, беспомощная тоска. Помнила его дрожащие, узловатые пальцы, измазанные в пыли. Помнила сухой, металлический стук затвора пистолета о свой собственный лоб: тюк, тюк, тюк. Этот звук теперь жил внутри ее черепа, отбивая ритм сожженного сердца. Помнила запах перегара, его сумасшедшую, разваливающуюся на куски ухмылку и взгляд — мертвый, загнанный, просящий об одном: «Убей меня. Ну же. Закончи это».

А еще она помнила, как он упал перед ней на колени. Как скулил, уткнувшись лбом в пропитанную ее страхом простыню.

— К черту... — шепот вырвался из искусанных, сухих губ. Голос прозвучал чужой, треснувший, как старое стекло.

Рэн заставила себя сесть. Каждое движение отзывалось во всем теле глухой, выламывающей суставы болью. Внутри была выжженная пустыня. Нираги залез глубоко под кожу, разорвал грудную клетку и выпотрошил душу, оставив вместо нее дымящуюся воронку.

Она встала, шатаясь, как после тяжелого отравления. В ванной горела одна-единственная мигающая лампочка, отбрасывая на стены длинные, дерганые тени. Рэн плеснула в лицо ледяной водой. Раз, другой, третий. Вода была жесткой, Пахнущей железом. В зеркале на нее смотрело привидение: запавшие глаза с темными кругами, бледная, почти прозрачная кожа, искусанные до крови губы. На шее синели темные, налитые свинцом отпечатки чужих пальцев.

На тумбочке у кровати лежали два белых кругляшка. Таблетки.

Рэн долго смотрела на эти маленькие белые точки. В голове мелькнула мысль о том, что Чишия всегда появляется вовремя, словно хищник, чующий запах свежей крови. Но задавать вопросы не было сил. Взяв одну таблетку, она проглотила ее, даже не запивая водой. Горечь въелась в язык, но Рэн лишь сильнее сжала челюсти. Впереди было утреннее собрание верхушки Пляжа. И если она покажет хоть капли слабости, ее сожрут. Живьем.

В зале заседаний стоял привычный шум. В воздухе висел сигаретный дым, смешанный с запахом дешевого парфюма и пота. Исполнительный комитет собирался медленно, лениво переговариваясь о пройденных играх, собранных картах и количестве «мяса», сгоревшего за последнюю ночь.

Рэн вошла бесшумно. Ее шаги не издавали звуков, движения были механическими, выверенными.

Первой ее заметила Анн. Врач и исследователь стояла у окна, скрестив руки на груди. На ней был ее неизменный белоснежный пиджак, идеально выглаженный, контрастировавший со всей той гнилью, что ее окружала. Завидя Рэн, Анн подалась вперед. В ее глубоких, темных глазах вспыхнула мгновенная, острая тревога. Анн не знала деталей ночи — она была загружена в лаборатории, разбирая тела погибших игровых, — но одного взгляда на Рэн ей хватило, чтобы понять: произошло нечто ужасное.

Рядом отирался Чишия. Его руки привычно тонули в карманах белой капюшонки. Лицо выражало полную, абсолютную отрешенность, а на губах играла та самая полупрозрачная, ленивая ухмылка.

Рэн подошла ближе, заставив себя выпрямить спину.

— Как ты? — тихо, едва слышно спросил Чишия. Голос его был ровным, но в карих глазах на мгновение скользнул стальной, пронзительный блеск.

Рэн натянула на губы кривую, отравленную ухмылку. Боль жгла внутренности, но отдавать свою слабость этому белобрысому кукловоду она не собиралась.

— Все отлично, — выдохнула она, не моргнув глазом.

Анн сделала шаг к подруге, кладя тонкую, прохладную ладонь ей на предплечье. Пальцы Анн слегка вздрогнули.

— Рэн... ты выглядишь так, будто тебя пропустили через мясорубку, — прошептала Анн, наклоняясь к ее уху. — Что произошло? Почему ты не пришла ко мне вчера?

— Позже, Анн, — отрезала Рэн, не поворачивая головы. — Не здесь.

В этот момент тяжелые дубовые двери распахнулись с грохотом, заглушившим гул голосов.

— Доброе утро, дамы и господа! Мои верные рыцари и прекрасные леди! — на пороге появился Шляпник. Как всегда, громкий, эксцентричный, в распахнутой шелковой рубашке, с зачесанными назад волосами и диким, маниакальным блеском в глазах. Он размахивал руками, словно актер на сцене дешевого театра. — Еще один день на нашем островке рая! Еще один шаг к нашей свободе!

Шляпник промаршировал к центру стола, окинул присутствующих быстрым взглядом и резко нахмурился, наигранно почесав подбородок.

— Так-так-так... А где мой главный пес? Агуни, где твой верный боевик? Как его там... Нираги?

Агуни, стоявший у стены со сложенными на груди мощными руками, даже не шевельнулся, только мрачно буркнул что-то неопределенное.

И в эту секунду дверь снова скрипнула.

В зал вошел Нираги.

Разговоры в комнате мгновенно стихли. Он выглядел паршиво. Футболка мятая, на носу — темный, наливающийся фиолетовым синяк, переходящий в опухоль, а под носом и на подбородке запеклась сухая, корковая кровь. Его взгляд был диким, мутным, воспаленным от бессонницы и похмелья.

Взгляд Рэн автоматически столкнулся с его взглядом.

В ее голове мгновенно вспыхнула вспышка: его руки, его хриплый шепот, его прошение о смерти. Нираги замер на пороге. На какую-то долю секунды в его глазах промелькнул настоящий, животный ужас. Но уже через мгновение он привычно оскалился, пытаясь вернуть себе вид опасного хищника.

Чишия рядом с Рэн даже не изменился в лице. Он лишь мельком глянул на разбитый нос Нираги, лениво переведя взгляд на потолок.
Нираги молча прошел в глубь зала, проигнорировав вопросы Шляпника, и встал у окна рядом с Лией. Лия попыталась коснуться его плеча, но он грубо дернул суставом, отпихивая ее руку.

Шляпник ухмыльнулся, но заострять внимание не стал. Начался унылый, сорокаминутный доклад про собранные числовые карты, новые правила безопасности и расписание вечерних вылазок. Рэн не слышала ни слова. Изнуряющий гул голосов сливался для нее в единый шумящий поток. Она чувствовала плечо Анн, стоящей справа, и холодное, спокойное присутствие Чишии слева. Это создавало иллюзию безопасности. Иллюзию того, что она еще не окончательно разрушена.

— Все свободны! Идите и принесите мне новые карты! — наконец выкрикнул Шляпник, хлопая ладонями по столу.

Толпа двинулась к выходу. Рэн пошла вместе со всеми, надеясь скорее вырваться на свежий воздух. Но у самых дверей ее плечо обжег сильный, намеренный удар.

Нираги прошмыгнул мимо, задев ее со всей дури. Он даже не повернулся, продолжая шагать вперед.

Рэн остановилась как вкопанная. Внутри вспыхнула быстрая, сухая злость — единственное чувство, доказавшее, что она еще жива.

Нираги слегка замедлил шаг, на секунду скривил губы в отвратительной, косой ухмылке, но ничего не ответил, сгинув в полутьме коридора.

— Боже, каков ублюдок... — тихо процедила Анн, подходя к Рэн и подхватывая ее под локоть. — Пошли отсюда. Тебе нужно выпить. И тебе придется мне все рассказать.

***

Они сидели у дальнего края барной стойки внизу, у пустовавшего в этот час бассейна. Солнечные лучи пробивались сквозь стеклянную крышу, пылинки кружились в воздухе.

Рэн медленно, ритмично размешивала ложкой черный, густой кофе в стеклянном стакане. Ложка с тихим звоном ударялась о стенки.

Анн сидела напротив, морщась после каждого глотка из своей чашки.

— Черт, кто вообще пьет этот кофе? — Анн скривилась, отставляя чашку. — Он как будто сварен из обугленных кирпичей и старой дорожной пыли.

— Я пью, — пожала плечами Рэн, уставившись на темную маслянистую пленку на поверхности напитка. — А ты не пей.

— А я и не пью! — искренне возмутилась Анн и тут же, вопреки своим словам, сделала еще один большой глоток, забавно наморщив носик.

Рэн не удержалась. На ее губах впервые за эти сутки появилась настоящая, пусть и слабая, едва уловимая улыбка. Анн умела это делать. Без лишнего давления, без фальшивой жалости — она просто была рядом, создавая островок нормальности среди этого безумного сумасшедшего дома.

— Кстати, — Анн опёрлась подбородком о ладонь, внимательно глядя на подругу, — я тут слышала, что ты вчера вышла из своего номера с таким видом, будто намеревалась сожчь весь этот Пляж к чертовой матери. Вместе со всеми его жителями.

— Оу... — лениво протянула Рэн, крутя стакан в руках. — И кто же распространяет подобные слухи?

— Ну, слухи тут разносятся быстрее, чем чья-то репутация после одной неудачной игры в «Пики», — усмехнулась Анн. — А еще Нираги сегодня явился на собрание с таким лицом, будто его ночью группа бродячих собак прогрызла. И признаться честно... эти собаки сделала отличную работу.

Рэн чуть не подавилась кофе.

— Да... — Рэн ухмыльнулась, глядя в стакан. — Эти «собаки» действительно сильно его оттрепали. Надо бы узнать, кто это сделал, и вручить ему награду.

Анн перестала улыбаться. Ее взгляд стал глубоким, серьезным, наполнился тем самым острым, врачебным вниманием, от которого невозможно было утаить ни одну болячку.

— Ты мне так и не рассказала, что произошло, Рэн. Что он сделал?

— Анн... — Рэн тяжело вздохнула, закрывая глаза. — Не надо. Пожалуйста.

— Нет, ты меня знаешь, — Анн накрыла своей ладонью дрожащие пальцы Рэн. Помешав кофе, она посмотрела прямо в душу подруги. — Или ты рассказываешь мне все прямо сейчас, или я вытащу из тебя это допросом с пристрастием. С использованием лабораторных сывороток.

Рэн фыркнула, чувствуя, как к глазам подступают щиплющие слезы, но это были другие слезы — слезы благодарности.

— Ох, боже... Ладно. Но если я увижу хоть каплю жалости в твоих глазах — я запущу в тебя этим стаканом. Серьезно.

— Ну давай, сделай мой вечер драматичнее, — улыбнулась Анн, скрестив руки на груди и готовая слушать.

И Рэн заговорила.

Сначала слова выходили трудно, со скрежетом, будто она выталкивала из горла куски битого стекла. Она рассказывала тихим, ровным шепотом, глядя на тлеющий за окном день. Рассказала про то, как Нираги ворвался в ее номер. Про алкоголь, про его ядовитые слова, про попытки заставить ее страдать. Рассказала про пистолет. Про тот страшный, парализующий миг, когда металл ствола уперся в его лоб, и он требовал нажатия на курок.

Анн слушала молча. Ни разу не перебила. Лишь ее пальцы, сжимавшие край стойки, побелели от напряжения, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.

Когда Рэн закончила, вокруг них воцарилась долгая, тяжелая тишина. Было слышно только, как где-то капает вода из поврежденной трубы.

Анн глубоко вздохнула, выпрямилась и тихо сказала:

— Ну, во-первых, твоя жизнь — это чертов сериал, который я бы точно смотрела с большим попкорном. Но продюсера я бы застрелила.

Рэн нервно фыркнула, вытирая уголок глаза.

— А во-вторых... — Анн подалась вперед, взяла лицо Рэн в свои теплые, пахнущие антисептиком ладони и заставила посмотреть на себя. — Ты сильнее, чем думаешь, моя девочка. Намного сильнее. Ты выжила там, где любой другой уже сдох бы или сбежал.

— Ты еще скажи, что я со всем справлюсь и прочую дешевую психологическую ерунду, — пробормотала Рэн, пытаясь отшутиться.

— Не-а, — Анн лукаво, невероятно тепло улыбнулась. — Я скажу кое-что получше. Если Нираги еще раз сделает что-то подобное... я лично подсыплю ему в выпивку концентрированный цианид. Или сожгу его живьем в его же комнате. И поверь мне, как судмедэксперту — никто ничего не найдет.

Рэн искренне, громко рассмеялась. Этот смех прогнал липкий страх из ее груди, оставив только светлую, невероятную благодарность.

— Я с большим удовольствием на это посмотрю, — выдохнула Рэн.

Они просидели у бара еще около часа. Поддразнивали друг друга, вспоминали глупые ситуации из прошлой, мирной жизни, о которой почти забыли, и Рэн впервые за долгое время почувствовала: она не одна. У нее есть Анн. У нее есть человек, ради которого стоит бороться и за которого стоит держаться в этом аду.

***

Вечер опустился на Пляж резко, принеся с собой тревожный, холодный ветер.

Рэн вышла из своего номера около девяти вечера. Она хотела зайти к Анн, забрать у нее какие-то травы для сна, но едва ступила на паркет коридора, как ее пронзил дикий, нечеловеческий импульс.

Предчувствие.

Оно накрыло ее волной — ледяной, липкой, удушающей. Сердце в груди совершило кувырок и бешено заколотилось о ребра, выбивая воздух из легких. Ноги стали ватными. В ушах возник тот самый визжащий гул, который обычно предшествует катастрофе.

Анн...

Рэн побежала. Не понимая причин, не слушая собственное тело, протестующее против нагрузки. Ее ботинки громко стучали по ковровым дорожкам. Она задыхалась, сжимая руки в кулаки.

На третьем этаже у лестницы стоял один из боевиков Агуни — высокий парнишка с автоматом через плечо.

— Эй! — Рэн подскочила к нему, хватая за рукав. — Эй, ты не видел Анн?! Где она?!

Боевик равнодушно дернул плечом, даже не повернув головы:

— Анн? Да виделась пару минут назад. Пошла наверх, в кабинет Шляпника. Ее вызвали.

Рэн замерла. Внутри все обрушилось вниз, в тёмную, ледяную пропасть.

Кабинет Шляпника? Зачем? Собрание ведь кончилось утром...

— Черт... — выдохнула она и бросилась вверх по пролетам, перепрыгивая через две ступени.

Она выскочила на последний этаж. Коридор, ведущий к представительским номерам, был абсолютно пуст. Ни охраны, ни слуг. Только звенящая, мертвая тишина.

Рэн подбежала к тяжелой двухстворчатой двери кабинета Шляпника. Схватилась за бронзовую ручку и дернула.

Заперто.

— Анн! — закричала Рэн, лупя ладонью по дубовому дереву. — Анн, ты там?!

Она прижала ухо к холодному дереву. Изнутри доносились глухие, сдавленные голоса. Чужие. Злые. А потом — звук падения чего-то тяжелого и короткий, вскрик.

— АНН!

Рэн отскочила назад и со всей дури ударила плечом в стык дверей. Боль пронзила сустав, огонь брызнул из глаз, но дверь даже не шелохнулась.

— Черт! Откройте! Слышите, откройте дверь! — орала Рэн, сбивая костяшки в кровь об филенку. — ОТКРОЙТЕ, МРАЗИ!

За дверью раздался глухой шум, треск, а затем... резкий, оглушительный щелчок засова.

Дверь резко распахнулась изнутри.

Рэн, не удержав равновесия, полетела вперед. Ее тут же сбили с ног, грубо, жестко заламывая руки за спину. Чьи-то тяжелые, пахнущие порохом и дегтем ладони вцепились в ее плечи, впечатывая коленом в пол.

— Тише ты, сучка, нагадишь тут... — прорычал над ухом чужой, сиплый голос.

Рэн поджала подбородок и подняла глаза.
В комнате стоял резкий запах озона, крови и паленых волос. Это были не обычные боевики Пляжа. Перед ней стояли чужаки — четверо мужиков в штурмовой экипировке, с камуфляжными масками на лицах, с автоматами в руках. На столе Шляпника горела одна лампа.

А сам Шляпник стоял у резного письменного стола.

На нем не было его привычной шелковой рубашки — только черная майка. Его лицо искажала уродливая, маслянистая улыбка. В правой руке он легко, непринужденно крутил тяжелый, вороненный револьвер.

А у противоположной стены...

Рэн чуть не задохнулась. Из горла вырвался рваный, хриплый стон.

У стены, на коленях, стояла Анн.

Ее белоснежный пиджак был разорван на груди, на левой скуле наливалась темная, рассеченная гематома, из рассеченной губы струилась тонкая ниточка крови, капая на воротник. Но когда Анн подняла голову и встретилась взглядом с Рэн...

В ее глазах не было страха.

Не было паники. Там горела страшная, ледяная, концентрированная решимость.

— АНН! — забилась в чужих руках Рэн, пытаясь вырваться. Пальцы боевиков впились в ее мясо до синяков. — АНН!

— Все в порядке... — тихо, дрожащим, но удивительно твердым голосом произнесла Анн. На ее окровавленных губах появилась слабая, невероятно теплая улыбка. — Ты не должна была приходить, Рэн... Зачем ты пришла, глупая?..

— Анн... о боже, Анн, что происходит?! Что они делают?! — Рэн рвалась вперед, не чувствуя, как трещат ее собственные связки.

Шляпник тихо, мерзко рассмеялся. Он сделал шаг вперед, щелкнув барабаном револьвера.

— Ах, Рэн... — протянул он, смотря на нее с наигранным сожалением. — Ну зачем ты приперлась? Ты ведь всегда была умной девочкой. Сидела бы в своем номере, пила бы свой кофе... Теперь тебе будет очень тяжело.

— Отпусти ее, ублюдок! — выкрикнула Рэн, чувствуя, как в горле закипает кровавая пена. — Отпусти ее! Что она вам сделала?!

— Хочешь, чтобы тебя пристрелили вместе с ней? — Шляпник наклонил голову набок, ухмыляясь. — Эта женщина зашла слишком далеко. Она решила, что может копаться в моих делах. Искать то, что ей не принадлежит. Наша маленькая игра с ней закончена.

— Пошел ты в нахрен! — прошипела Рэн.
В этот момент Анн чуть подалась вперед, насколько позволяли удерживавшие ее веревки. Она посмотрела прямо в глаза Рэн.

— Послушай меня, — шепот Анн прорезал тишину комнаты, звучно, как колокол. — Послушай меня очень внимательно, девочка моя.

— Анн, нет... перестань, молчи!

— Ты должна выбраться отсюда, — продолжала Анн. В ее голосе не было ни капли колебания. — Ты слышишь меня? Ты должна выжить. Ты должна уничтожить это место. Уничтожить этот блядский Пляж до последнего кирпича.

— О чем ты говоришь?! Я не уйду без тебя!

— Ты знаешь, о чем я, — Анн улыбнулась. Это была самая красивая и самая страшная улыбка, которую Рэн видела в своей жизни. — Ты всегда знала. Ты сильнее их всех. Ты выберешься.

Шляпник вздохнул, с наигранной грустью покачав головой.

— Как жаль... У нас мог получиться такой хороший разговор, Анн. Но ты слишком упряма.

Он поднял руку. Черное дуло револьвера уперлось прямо в затылок Анн.

Мир вокруг Рэн остановился.

Звуки исчезли. Краски померкли, превратившись в серое, грязно-белое месиво. Время замедлилось до нечеловеческих пределов. Рэн видела каждый миллиметр этого коридора, каждую каплю крови на щеке Анн, каждую пылинку, кружащуюся в свете лампы.

— НЕТ! — вырвался из груди Рэн не человеческий крик — зверский, дикий, разрывающий связки вопль. — НЕ СМЕЙ! ШЛЯПНИК, СУКА, НЕ СМЕЙ!

— Ты сильная, Рэн... — тихо прошептала Анн, не сводя с нее теплых, наполненных любовью глаз. — Помни это.

Грохот разодрал барабанные перепонки.

Вспышка порохового огня осветила комнату.

Рэн видела, как голова Анн дернулась вперед. Видела, как белая ткань ее пиджака на спине мгновенно пропиталась тяжелым, алым, горячим цветом.

Анн рухнула на колени, спиной ударившись о кирпичную стену. Она не закричала. Она лишь судорожно, тяжело втянула воздух сквозь сжатые зубы, словно ей не хватало кислорода.

Боевики разжали пальцы, выталкивая Рэн вперед.

Рэн не побежала — она повалилась на бетон, поползла на коленях, сбивая ногти в мясо, не чувствуя ничего. Она подскочила к Анн, подхватила ее под плечи, прижимая к своей груди, сжимая ее дрожащее, обмякающее тело.

— АНН! АНН, НЕТ! НЕ СМЕЙ! — Рэн захлебывалась собственным ором, судорожно вжимая ладони в окровавленную грудь подруги. — Не смей закрывать глаза! Слышишь меня?! Смотри на меня!

Кровь была повсюду. Она была горячей, липкой, пахла железом и смертью. Она мгновенно промочила джинсы Рэн, испачкала ее руки, лицо.

Шляпник хмыкнул над ухом, пряча револьвер в кобуру:

— Ох, Рэн... Какая драма.

Но Рэн его не слышала. Для нее существовала только Анн.

Анн медленно, с огромным трудом подняла тяжелые веки. Ее глаза — еще недавно такие живые, умные, насмешливые — выцветали на глазах, покрываясь мутной, стеклянной пеленой. Но на ее губах все еще жила эта упрямая, замерзшая улыбка.

— Ты же... сильная... правда?.. — шепот Анн был едва слышен сквозь шум крови в ушах Рэн.

— Анн, пожалуйста! Замолчи! Сохраняй силы! Я вытащу тебя! — Рэн паниковала, ее трясло в настоящей, безумной лихорадке. Она зажимала рану, но алый поток сочился сквозь пальцы, стекая на пол. — Я донесу тебя до медпункта! Чишия врач, он скажет, что делать! Мы выберемся, Анн! Слышишь?! Мы уедем отсюда!

Анн слабо покачала головой. Ее рука — тонкая, слабая, холодная — медленно поднялась и коснулась щеки Рэн, оставляя на ней кровавый след.

— Пообещай мне... — прохрипела Анн, задыхаясь от подступающей к горлу крови. — Пообещай... что не будешь плакать... из-за этого ублюдка Нираги... Он не стоит... ни одной твоей слезинки...

Из глаз Рэн сплошным потоком текли слезы, смывая кровь с щек.

— Какая к черту разница?! При чем тут Нираги?! Анн, живи, прошу тебя! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ!

— Рэн... — голос Анн окончательно упал до шепота, дыхание стало редким, судорожным, рваным. — Уничтожь... этот ад... Живи счастливо... малышка...

— Анн... нет... нет-нет-нет!

— Я буду рядом... — прошептала Анн, и ее рука бессильно соскользнула с щеки Рэн, упав на мокрый бетон. — Всегда...

Второй выстрел — контрольный, в грудь — прозвучал почти милосердно.

Тело Анн в руках Рэн вздрогнуло последний раз и окончательно обмякло. Голова откинулась назад. Наступила абсолютная, звенящая, мертвая тишина.

Рэн замерла.

Она смотрела на открытые, выцветшие глаза Анн, в которых больше не было жизни. Смотрела на ее застывшую, светлую улыбку.
Из груди Рэн вырвался крик.

Это не был человеческий звук. Это был дикий, зверский, нечеловеческий вопль раненого на смерть животного, которому наживую вырвали сердце вместе с легкими. Крик заполнил всю комнату, отражаясь от стен, выбивая стекла в окнах.

— АНН-Н-Н-Н! НЕТ! ОТКРОЙ ГЛАЗА! ПРОШУ ТЕБЯ, ОТКРОЙ!

Рэн трясла ее за плечи, целовала ее холодеющий лоб, пачкала свое лицо ее кровью. Она умоляла, визжала, разбивала лоб об бетон рядом с ее телом, но Анн больше не откликалась.

Все было кончено.

Мир разлетелся на миллионы мелких, острых осколков, каждый из которых вонзился Рэн прямо в душу.

Шляпник громко, отвратительно рассмеялся:

— Как трогательно. Прямо шекспировская трагедия. Уберите эту дрянь отсюда.

Тяжелые руки снова впились в плечи Рэн. На этот раз она не сопротивлялась. Ее тело стало чужим, ватным, неживым. Ее волокли по полу, оставляя за собой широкий, кровавый след.

— Ты... — прохрипела Рэн, поднимая мертвый взгляд на Шляпника. — Я... убью... тебя...

Шляпник лишь усмехнулся:

— Выбросьте ее в коридор.

Двери кабинета с оглушительным треском закрылись.

Рэн бросили на холодный паркет коридора. Она упала ничком, уткнувшись лицом в собственную кровь и кровь Анн.

Ее трясло. Каждая клетка тела билась в жутком, непрекращающемся судорожном припадке. Воздух не проходил в грудь. Внутри образовалась огромная, черная, ледяная дыра, из которой вытекло абсолютно все: страх, боль, прошлые обиды, воспоминания о Кио, сплошной ад с Нираги. Все это стало мелочью. Мусором.

Анн была мертва.

Единственный чистый, светлый человек в этом проклятом месте был убит у нее на глазах.

Рэн с трудом подняла ладони перед лицом. Они были полностью, по локти измазаны в густой, подсыхающей алой краске. Кровь Анн.

Она согнулась вдвое, уткнувшись лбом в пол, и зарыдала. Беззвучно, сухими, выжигающими горло спазмами. Не было больше слез — они кончились. Осталась только пустая, оглушительная тишина.

«Уничтожь это место...» — шелестел в голове последний шепот Анн.

«Живи счастливо, малышка...»

Шляпник сделал одну большую, фатальную ошибку.

Он думал, что сломал ее. Он думал, что убив Анн, он растоптал еще одну девчонку. Он не понял, что этим выстрелом он уничтожил последнюю причину Рэн оставаться человеком.

Медленно, пошатываясь, как восставший из гроба мертвец, Рэн поднялась на ноги.

Ее ноги подкашивались, но она шла вперед. Сквозь пустые, темные коридоры Пляжа. Мимо проходящих людей, которые в ужасе отпрянули от нее, видя залитое кровью существо с мертвыми, стеклянными глазами.

Она зашла в свою ванную комнату. Включила ледяную воду на полную мощность.

Рэн сунула руки под струю. Вода окрасилась в розовый цвет, стекая в слив. Она терла кожу мочалкой, терла до костей, до ссадин, но кровь не смывалась. Она пропитала не кожу — она въелась глубоко под ногти, в поры, в саму ее суть.

Рэн подняла глаза и посмотрела в зеркало.
На нее смотрела не Рэн.

Не та сломанная девчонка, которая плакала на кровати от жестокости Нираги. Не та, что исала спасения.

Из зеркала на нее смотрело чудовище. С пустыми, выжженными карими глазами. С застывшей на губах мертвой, страшной улыбкой.

Она больше не чувствовала боли. Внутри остался только пепел. И ледяная, абсолютная, всепоглощающая жажда.

Рэн вытерла мокрые, измазанные руки о полотенце, повернулась и вышла из ванной.
Пляж должен сгореть. И она лично зажжет первую спичку.