Твои глаза - Мой приговор.

Нираги Сугуру
30 минут до

Темнота. Родная, глухая, душная темнота чужого гостиничного номера, ставшим моей личной клеткой.

Я сидел прямо на полу, прислонившись спиной к прохладной стенке около открытой дверцы мини-бара. Единственным источником света был этот тусклый, желтоватый огонек из холодильника, слабо подсвечивающий батарею пустых стеклянных бутылок вокруг моих ног. В руке зажато горлышко очередной порции дешевого, обжигающего виски. На полу рядом лежал автомат — мой неизменный спутник, мой единственный гарант того, что я еще дышу на этом гребаном острове.

Я пил прямо из горла, крупными глотками, не чувствуя вкуса. Алкоголь обжигал гортань, но внутри, там, где у нормальных людей находится душа, все равно оставался ледяной, мертвый холод.

Я не хотел никого видеть. Наглухо запер дверь, наплевав на приказы Агуни, наплевав на Пляж, на Шляпника, на весь этот фальшивый мир. Больше всего на свете я сейчас не хотел пересекаться с одной конкретной девчонкой. С Рэн.

На щеке до сих пор горел, пульсировал багровый след от ее ладони. Сука. Сильная она все-таки, несмотря на хрупкий вид. Но боль физическая была ничем по сравнению с тем, какой хаос творился в башке.

Кто я такой? Вопрос, который я глушил в себе с самого первого дня попадания в этот Токио. Сугуру Нираги — забитый, ничтожный школьник, об которого старшеклассники тушили сигареты и швыряли в школьный туалет. Тряпка. Мусор. Жалкий слабак, который забивался под парту и тихо скулил от страха. А здесь? Здесь я примерил маску монстра. Взял автомат, нацепил ухмылку психопата, научился нажимать на курок без дрожи в пальцах. Стал штатным садистом Пляжа, от одного взгляда которого люди шарахаются в стороны. Я создал это чудовище, чтобы выжить. Чтобы больше никто и никогда не посмел сделать мне больно.

Но эта маска... она приросла к лицу слишком плотно. И я прекрасно, до дрожи в суставах знаю, на что способен этот внутренний зверь. Я запросто могу сломать, уничтожить, причинить самую страшную, непоправимую боль. Я животное. И именно поэтому я устроил этот цирк у бассейна.

Когда я увидел, как Рэн смотрит на меня утренними, заспанными глазами, когда прочитал ее немую благодарность за то, что притащил ее в номер после ночной стычки... внутри меня завыла сирена. Паника. Дикий, липкий страх. Она начала привязываться ко мне. И, что еще страшнее, я сам начал привязываться к ней. Искал ее взглядом в толпе, беспокоился, оставлял эти глупые, слюнявые записки на подушке.

Это ошибка. Огромная, смертельная ошибка. Со мной нельзя быть рядом. Я — выжженная земля, я — токсичный отход. Рано или поздно мой психоз сорвется с поводка, и я сделаю ей больно. Обязательно сделаю, по-другому я просто не умею общаться с людьми. А я... я не хотел этого. Ради нее самой, ради ее безопасности, я обязан был уничтожить эту хрупкую связь.

Вся та ярость, вся та ненависть, которую она сейчас ко мне испытывает после бассейна — это полностью моя заслуга. Мой идеальный, просчитанный план. Я специально полез лапать ту новенькую девчонку на ее глазах. Специально нацепил самую грязную, похотливую ухмылку. Я хотел, чтобы Рэн увидела во мне то самое ничтожество, каким меня считают все остальные. Хотел, чтобы она отвернулась, вычеркнула меня, возненавидела до глубины души. Это самый надежный способ спасти ее от меня самого.

Я сделал очередной большой глоток виски. Бутылка опустела. Я со злостью швырнул ее в угол комнаты, слушая, как стекло со звоном разлетается на мелкие осколки. Прямо как мое сознание.

Хотя в самой глубокой, тщательно спрятанной от чужих глаз глубине души... господи, как же мне не хотелось всего этого делать. Как же тошно от этой роли! Мне до удушья, до ломоты в костях хотелось абсолютно другого. Хотелось просто прийти к ней нормальным. Без оружия. Без этой наглой, блядской маски боевика. Хотелось просто сесть рядом на кровать, обнять ее крепко-крепко, уткнуться носом в ее хрупкое плечо и замереть. Забыть про Пляж, про игры, про трупы.

Просто выговориться. Рассказать всю правду про свои школьные годы, про шрамы на теле, про то, как мне безумно, до чертиков страшно оставаться одному в этой темноте. Хотелось, чтобы кто-то просто был со мной рядом. Не потому что боится моего автомата, а просто так. Потому что я — это я. Сугуру.

Но этого никогда не будет. Монстры не заслуживают спасения.

В ушах стоял гул. Перед глазами, пробивая пьяный туман, снова встала та самая сцена у ночного бара. Сцена, от которой меня до сих пор выворачивает наизнанку.

Тот жилистый подонок из боевиков. Я караулил Рэн из темноты, держался в тени, когда этот урод осмелел. Я до секунды помню, как его грязные, вонючие пальцы сжали ее тонкое запястье. Помню, как он прижал ее к себе, дыша перегаром прямо в лицо.

Но сильнее всего в мою болящую память врезался ее взгляд.

Не яростный. Не дерзкий, каким она обычно мерила весь этот гребаный Пляж. Нет. В ее расширенных, почти черных от ужаса зрачках застыл дикий, парализующий, липкий шок. Полная беспомощность. На секунду Рэн показалась мне совсем маленькой, абсолютно беззащитной девочкой, которая даже закричать не может — воздух застрял у нее в горле, пока ее затягивает в кошмар. Ее тело просто отказалось подчиняться.

И в эту самую секунду внутри меня словно адовы ворота распахнулись. Этот ее взгляд... он перемкнул в моей больной башке все предохранители. Во мне проснулся не просто боевик. Во мне проснулся беспощадный, безумный палач.

Я помню, как вылетел из полумрака коридора. Хруст чужого носа под тяжелым прикладом моего автомата прозвучал для меня как самая прекрасная музыка на свете. Я помню, с каким животным, одуряющим наслаждением вбивал тяжелый тыльник в лицо этого ублюдка. Снова. И снова. И снова. Я размазывал его чужую, горячую кровь по полу, пока он скулил, захлебывался и молил о пощаде.

«Ты тронул ее. Ты, сука, посмел ее испугать. Ты заставил ее так смотреть», — стучало в моих висках с каждым яростным ударом.

Я не просто защищал. Я уничтожал саму мысль о том, что кто-то в этом мире, кроме меня, может иметь над ней власть или причинить ей боль. Когда эта мразь уже не могла даже ползти, хрипя в собственной крови, я хладнокровно, с пугающей ухмылкой навел дуло прямо ему в центр груди. Взгляд Рэн — полный дикого страха — все еще стоял перед моими глазами.

Щелчок. Вспышка. Выстрел.

Сухой звук глухо разнесся по коридору, ставя кровавую точку. Я даже не стал вытирать брызги с лица.

Я подошел к Рэн. Она была почти без сознания, обмякшая, беспомощная. Внутри меня все сжалось от дикого, панического страха за нее. Я аккуратно, стараясь случайно не задеть ее раненую ногу, поднял ее на руки. Она была такая легкая... такая хрупкая.

Я не понес ее в ее комнату. Нет. Там было небезопасно. На Пляже полно шакалов. Я понес ее прямо к себе. В свой номер. По одной простой причине: в мой номер ни одна живая сука пересечь порог не посмеет, если не хочет получить пулю в лоб. Только там, за моей закрытой дверью, она была в полной, абсолютной безопасности. От всего мира. И от меня самого... пока я держу себя в руках.

Я принес ее, бережно уложил на свою кровать, укрыл одеялом. А потом просто опустился на пол рядом.

Я сидел на корточках у изголовья и часами неотрывно смотрел на нее, пока она спала. На ее бледное лицо, на то, как медленно вздымается ее грудь. Меня трясло. Лихорадило от осознания, насколько она уязвима и как сильно я боюсь ее потерять. Я касался пальцами воздуха возле ее щеки, не смея прикоснуться наяву, чтобы не осквернить ее своей грязью, и тихо шептал сквозь зубы:

— Все, малявка... Больше тебя никто не тронет. Никто и никогда.

Алкоголь окончательно ударил в голову, превращая мысли в сплошной, бурлящий поток ярости, обиды и пьяного упрямства. Токсичная смесь из невысказанных слов и боли требовала выхода. Логика отключилась начисто. Внутри вспыхнуло глупое, дикое желание увидеть ее. Прямо сейчас. Наплевать на план, наплевать на то, что я сам заставил ее ненавидеть меня. Меня ломало без нее.

Я должен посмотреть в ее глаза, пусть и в последний раз, но я должен.

Я шатаясь поднялся на ноги. Мир вокруг качнулся, но я удержался, хватаясь за ремень автомата. Глаза горели лихорадочным, безумным огнем. Хватит сидеть в этой норе.

Быстрыми, неровными шагами я вышел из своего номера, громко хлопнув дверью. Коридоры Пляжа расплывались перед глазами, но ноги сами, по мышечной памяти, вели меня в ее крыло. Я шел, с трудом сдерживая хриплое, пьяное дыхание, а внутри все клокотало от нарастающего хаоса. Я шел совершать самую большую глупость в своей жизни.

Вот и ее дверь. Номер Рэн.

Я не стал стучать. Я просто выставил вперед ногу и со всей дури, вкладывая в этот удар всю свою пьяную боль и ярость, выбил замок.

Дверь с грохотом распахнулась, ударяясь о стену. Воздух в комнате мгновенно сгустился. Я шагнул внутрь, тяжело дыша и впиваясь диким, растерянным взглядом в ее фигуру на кровати.

— ...Чe? Ты спишь? — хрипло пробормотал я, делая шаг вглубь комнаты. Точка невозврата была пройдена.