Твои глаза - Мой приговор.

Сначала не было ничего. Ни боли, ни звуков, ни времени. Только оглушительная темнота.
Рэн казалось, что она просто плывет в темной, прохладной воде, где больше ничего не болит. Ни прожженная пламенем кожа, ни сорванное от крика горло, ни разрывающееся на части сердце.

«Я умерла? Это и есть конец?..» — мысль пронеслась в её сознании не страхом, а усталым облегчением. Если это смерть, значит, всё кончилось. Значит, огонь Пляжа наконец догорел, и больше не нужно бороться за каждый проклятый глоток воздуха.

Но потом вернулась боль.

Рэн с трудом открыла веки. Свет больно резал глаза, всё вокруг размывалось, пока перед лицом не сложились контуры серого, разбитого асфальта и мелкой крошки бетона. Она лежала на улице, в заброшенном переулке. Вокруг стояла звенящая тишина. Ни горящего отеля, ни криков. Только пустые стены и ветер, гоняющий пыль. Рэн попыталась подняться, но тело отозвалось волной слабости, и она бессильно упала обратно. Кожу на руках и лице жгло, одежда превратилась в обугленные тряпки. Кто-то вытащил её из этого ада, протащил сквозь пламя, отнес подальше и просто бросил здесь. Она перевернулась на спину, глотая пыльный воздух, и в тот же момент память вернулась — резкой, пронзительной болью в голове.

Что произошло? Как она здесь оказалась? И главное... где он?

Крыша. Жара. Чишия с бледным, холодным лицом и направленным баллоном. Вспышка ревущего пламени.

Нираги, вспыхнувший прямо у неё на глазах, как живой факел.

Перед глазами Рэн с ужасающей чёткостью снова прокрутилась эта секунда: его обгоревшая, почерневшая рука, вытянутая к ней в безнадёжном порыве, его безумные, налитые кровью глаза и то, как тяжёлое притяжение сорвало его с края парапета — прямо в кипящую, ревущую пропасть огня.

— Нет... — вырвался из её груди тихий, сорванный выдох.

Рэн сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Слез не было — глаза выжгло еще там. Внутри больше ничего не оставалось. Ни страха за собственную жизнь, ни желания идти дальше. Тот единственный человек, который принял всю её тьму, тот, кто держал её за руку среди этого безумия — превратился в пепел.

— Ты же обещал, Нираги... Ты обещал, что мы пройдем через это... — шептала она в пустой бетон, и её голос срывался на хриплый, болезненный кашель.

Она кое-как поднялась на ноги. Ноги подкашивались, в глазах темнело, но Рэн заставила себя идти. Брела по пустым улицам Токио, не разбирая дороги. Кажется, она просто искала место, где можно упасть и больше не вставать. Но инстинкты и глубинные, заблокированные пласты памяти сами завели её в знакомый квартал. Рэн замерла на углу улицы, узнав низкие дома и покосившиеся калитки. На самом краю стоял двухэтажный дом её детства. Когда-то давно на этой веранде стоял её детский велосипед. Из этих окон по утрам доносился запах свежесваренного маминого кофе и громкий, добрый смех отца, который подбрасывал её к самому потолку.

Рэн подошла к нему шаг за шагом, и реальность перед глазами на мгновение размылась. Вспыхнула картинка из прошлого: палисадник залит ярким летним солнцем, на крыльце сидит мама в светлом платье с чашкой кофе и ласково улыбается, из дома выбегает отец, подхватывает маленькую Рэн на руки, кружит её, и её детский смех разносится по всей улице. В воздухе пахнет сиренью, утренней свежестью и безграничным счастьем. Рэн протянула дрожащую руку к калитке, металлическая петля тихо звякнула — и иллюзия мгновенно рассыпалась в пыль. Солнце потухло, смех отца сменился давящим гулом ветра. Перед ней снова стоял лишь заброшенный дом с темными, мертвыми окнами. Ни мамы, ни отца, ни жизни.

Рэн поднялась по ступеням, потянула за ручку, и дверь тихо поддалась. Внутри стоял запах многолетней пыли и старых вещей. Закатные лучи солнца пробивались сквозь щели в деревянных жалюзи, разрезая полумрак длинными, золотистыми полосами. В этих лучах медленно танцевали пылинки.

Рэн шла по коридору очень тихо, почти беззвучно, словно боялась спугнуть витающие здесь призраки. Каждая деталь отзывалась в её сердце невыносимой тоской: облупившаяся краска на перилах лестницы, старый комод, детская чашка с отбитой ручкой, стоящая на полке.

Она поднималась по деревянным ступеням, чувствуя, как к горлу подступает горячий комок.

Рэн толкнула дверь в родительскую спальню, где время будто застыло в день их гибели. Большая заправленная кровать, туалетный столик с флаконами высохших духов. А на прикроватной тумбочке, под слоем пыли, лежало несколько пожелтевших документов и один плотный, запечатанный конверт.

Рэн подошла ближе, едва переставляя ноги.

На пожелтевшей бумаге конверта аккуратным, красивым и таким знакомым маминым почерком было выведено:
«Семье Шунтаро. Лично в руки».

Её пальцы, измазанные в саже и подсохшей крови, затряслись. Она сорвала печать и вытащила сложенный вдвое лист бумаги. Это письмо не было адресовано ей, но каждое слово пробивало сознание насквозь:

«Дорогая Акеми, если ты читаешь это — значит, нас больше нет. Значит, они всё-таки пришли за нами. Мы знали, на что шли, когда отказались молчать, но мы не думали, что ценой станет наша жизнь. Нас уберут в ближайшие дни, подстроив всё под случайность, под катастрофу, чтобы никто ничего не заподозрил.

Акеми... Я умоляю тебя на коленях, зазови к себе нашу Рэн. Она ещё совсем крошка, она засыпает только тогда, когда ей гладят волосы, она так боится темноты... Она ничего не знает и не должна знать об этом кошмаре. Забери её. Будь ей матерью, которую у неё отняли. Назови её своей дочерью, спрячь её, убереги её от этих людей.

Акеми, у меня разрывается сердце. Я смотрю, как она спит сейчас в своей кровати, и понимаю, что больше никогда не обниму её, не увижу, как она взрослеет, не расчешу её волосы. Моя девочка останется одна в этом холодном мире... Забери её в свою семью. Присмотрите за ней. Я отдаю тебе самое дорогое, что у меня есть. Пожалуйста, сохрани мою малышку.

Твои Канэко и Рю Кано».

Акеми... Тетя Акеми. Родная сестра её матери, которую Рэн смутно помнила по детским снам. Но если родную сестру её мамы звали Акеми Шунтаро...

Рэн опустилась на пол, прижимая письмо к губам, и из её груди вырвался первый, судорожный, раздирающий горло крик. Слезы хлынули из глаз, обжигая свежие ожоги на лице. Родители знали. Они знали, что умрут. Это была не просто авария — их убили, а её отдали в чужую семью, стёрли память, выбросили в этот мир сиротой.
Дрожащей рукой Рэн достала из конверта то, что лежало на самом дне — старую фотографию. На обороте рукой матери было написано: «Рэн и её единственный защитник». Рэн перевернула снимок. На фотографии была изображена маленькая, пятилетняя девочка в ярком сарафане с размазанным по щеке мороженым. А за её спиной, обнимая за хрупкие плечи и смотря прямо в кадр, стоял мальчик лет восьми. Темные волосы. Чуть заметная, лукавая и невероятно мягкая улыбка.

И эти глаза. Ледяные, внимательные, до боли знакомые глаза.

Шунтаро Чишия.

Рэн принялась перебирать документы один за другим, вскрывая конверты и просматривая всё, что попадалось под руку. Среди бумаг начали находиться фотографии — сначала одна, потом ещё несколько.

Вот они с Чишией дурачатся в детском бассейне. Вот он тащит её на спине по этой самой улице, потому что она разбила коленку. Вот он сидит на краю её кровати и читает ей книжку, пока она засыпает.

— Не может быть... — прохрипела Рэн, и в этот момент стена в ее памяти, простоявшая годы после амнезии, рухнула с сокрушительным треском.

Воспоминания хлынули неудержимым, диким потоком.

Детская площадка. Маленькая Рэн плачет над сломанной игрушкой. Восьмилетний Чишия опускается перед ней на колени, аккуратно вытирает её слезы своим рукавом и протягивает подклеенную куклу: «Перестань реветь. Я отнял её у тех мальчишек. Запомни: пока я рядом, тебя никто не тронет».

***
Вечер в гостиной. Мама заплетает Рэн косы и ласково говорит: «Чишия — твой двоюродный брат, Рэн. У твоей тети Акеми и у нас нет ближе людей, чем вы друг у друга. Вы одна кровь. Вы должны беречь друг друга всю жизнь».

***
Дождь. Маленькая Рэн расшибла колени до крови и кричит от боли. Чишия сажает её себе на спину и тащит домой через всю улицу, тяжело дыша: «Ты тяжелая, Рэн. Смотри под ноги, а то мне придется носить тебя всю жизнь».

***
Больница. Проклятый день после аварии. Восьмилетний Чишия стоит за стеклом палаты, где Рэн лежит в коме, опутанная проводами. Он бьется кулаками в стекло, плачет, выкрикивает её имя, пока врачи пытаются оттащить его в сторону... И потом — пустота, которая стерла из её головы его имя, его лицо и всю их общую жизнь.

***

Рэн согнулась пополам на холодном полу, сжимая фотографии у самой груди, содрогаясь от рваных рыданий. Пазл сложился. Каждая деталь этого кошмара обрела свой настоящий, страшный смысл.

Чишия узнал её. Он узнал её в самую первую секунду, когда встретил на Пляже. Но когда он подошел к ней, она смотрела на него глазами полной незнакомки. Она не помнила его. И Чишия промолчал. Он ни слова не сказал про их прошлое, про погибших родителей, про детство. Он понял, что ее память заблокирована травмой, и не захотел снова ломать её психику этой страшной правдой. Он решил просто быть рядом.

Все это время на Пляже и на играх Чишия держался в тени. Он делал вид, что он циничный, холодный одиночка, которому плевать на всех. Но он ни на шаг не выпускал Рэн из виду. Он контролировал каждую игру, где она участвовала, незаметно подстраивая всё так, чтобы она выживала.

И именно поэтому он так ненавидел Нираги.

Чишия видел, как Нираги ломал её, как причинял боль, как тянул за собой в безумие. И Чишия — её старший брат, который с самого детства клялся защищать её от любой дряни — просто не мог этого простить. Он подпалил Нираги на крыше не ради игры. Он уничтожил монстра, который мучил его младшую сестру.

— Чишия... — шептала Рэн, задыхаясь от слез, сжимая в дрожащих пальцах пожелтевшие снимки. — Ты же всё помнил... Ты один все это помнил...

Она лежала на полу пустой комнаты, полностью разбитая. Нираги мертв. Человек, которого она любила до сумасшествия, за которого готова была отдать всё, сгорел у неё на глазах. Но человек, который молча спасал её всё это время, который принял на себя всю тяжесть их прошлого — был её собственной кровью. Её единственной семьей. Её старшим братом.

И он всё еще был где-то там, один, в этом проклятом городе.

---

Мне кажется вы немного в шоке, с того что узнали)