Твои глаза - Мой приговор.

В номере Нираги всегда царил особый, тяжелый полумрак. Здесь пахло смесью сгоревшего пороха, сигарет и прохладного ночного воздуха, который с трудом пробивался сквозь плотно задёрнутые, тяжелые шторы. В эту ночь тишина за окном казалась почти противоестественной. Снаружи больше не гремела надрывная музыка у бассейна, не слышались пьяные вопли боевиков и сухой треск случайно выпущенных в воздух очередей. Пляж замер, словно предчувствуя, что в его глубоких, прогнивших недрах уже произошло кое-что необратимое и страшное.

Шляпник был мёртв.

Рэн сделала это сама. Она дотянулась до него, преодолев всё — страх, сомнения, липкую дрожь в пальцах. Она оставила его исходить кровью на холодном полу, и теперь это осознание лежало у неё внутри тяжелым камнем. Больше не было суеты. Дело было сделано.

Рэн лежала на боку, уткнувшись лбом в жесткое, пахнущее табаком, порохом и ее собственным запахом плечо Нираги. Ей казалось, что если она отпустит его хоть на секунду, пол под ними провалится прямо в ад. Нираги сидел рядом, откинувшись спиной на деревянное изголовье. Его длинные, сбитые в суставах пальцы перебирали её тёмные, слегка спутанные волосы — с неожиданной для него осторожностью.

— Нираги... — тихо позвала она.

— М-м?

— Спасибо. За то, что был рядом в ту ночь. За то, что не дал мне просто сойти с ума.

Нираги на секунду замер, затем поднял голову и посмотрел на нее с каким-то злым взглядом:

— Не смей говорить мне «спасибо», Кано. Ты — мое. Я — твое. Мы не благодарим друг друга за то, что дышим одним воздухом. Запомни это.

Нираги молча потянулся к почти догоревшей сигарете, зажатой между пальцами, и сделал глубокую затяжку. Кончик тлеющего табака на мгновение ярко вспыхнул, а затем он медленно выдохнул сизый дым в полумрак комнаты.

— Ты думаешь, Анн сейчас где-то видит это? — тихо, едва слышно произнесла Рэн. Её голос прозвучал в темноте комнаты мягко, без прежнего болезненного надрыва. Имя Анн отозвалось в груди светлой, но бесконечно глубокой тоской.

— Если там что-то есть... то вряд ли она смотрит на этот гадюшник, — так же тихо ответил Нираги, не прерывая плавных движений пальцев. — Забудь о Шляпнике, Рэн. Его больше нет. Всё кончено.

Рэн приподнялась на локти, глядя на него сверху вниз. В сумерках комнаты его лицо казалось высеченным из камня — темные глаза, искусанные губы, шрамы. Но в том, как он смотрел на нее, было столько тепла, сколько он никогда в жизни не показывал ни одному человеку на этой земле.

— Сугуру... Они отняли у меня единственного человека, которого я не смогла защитить. Теперь я заберу у них всё, что смогу. Я найду каждого, кто был в этом замешан. Я сожгу Пляж.

— Ты не одна собралась всё это жечь, слышишь меня, сумасшедшая? — прорычал он тихо, и его пальцы сжали её затылок, слегка подтягивая волосы. — Ты от меня теперь хрен избавишься. Мы с тобой вместе в это дерьмо влезли, вместе и догорит всё до основания.

— Ты же понимаешь, что мы отсюда уже не выберемся нормальными? — тихо прошептала Рэн, протянув руку и проведением пальцев по его щеке, задев шрам на губе. — Мы с тобой сломаны, Нираги. Окончательно.

— А я когда-то претендовал на нормальность, Кано? — он хрипло рассмеялся, прильнув губами к ее ладони и прижавшись к ней горячей щекой.

Рэн положила голову ему на грудь, слушая, как ритмично стучит его сердце. В этой комнате, среди запаха крови, сигарет и пороха, они были единственным настоящим островком жизни.

— Знаешь... — тихо протянула Рэн. — А ведь если бы мы встретились в том, настоящем мире... Мы бы наверняка прошли мимо.

— В том мире ты бы от меня на другую сторону улицы перебежала, Кано, — с ухмылкой проговорил он. — Ты выглядела бы как та самая девчонка, которая даже не замечает таких, как я.

— Неправда, — Рэн чуть приподняла голову, заглядывая в его темные, горящие глаза. Ее ладонь скользнула выше, к его шее, пальцы заботливо прикоснулись к пульсирующей жилке. — Я бы тебя заметила. Ты слишком упорно делаешь вид, что тебе никто не нужен. Такие люди всегда бросаются в глаза.

Нираги повернул к ней голову и молча посмотрел прямо в глаза. Не отводя взгляда, он несколько секунд изучал её лицо, словно взвешивая что-то про себя. Затем медленно склонил голову набок, и на его губах появилась привычная, едва заметная ухмылка.

— А помнишь рулетку? На той долбаной игре, когда барабан револьвера крутился, а у тебя был выбор: вписать пулю мне в башку или тому сопливому парню.

Рэн коротко ухмыльнулась, вспомнить ту игру до сих пор было странно — пульс тогда зашкаливал, а в руках стоял холод.

— Помню, — ответила она, подавшись чуть вперед и мягко, едва касаясь, поцеловала его в угол губ. — Ты тогда стоял с такой рожей, будто уже попрощался с жизнью. Зубы сжал, оскалился, как пес, и смотрел на меня так, будто насквозь прожечь пытался.

— А я и попрощался, — Нираги прищурился, его пальцы жестче, но без боли сжали ее волосы на затылке, подтягивая Рэн чуть ближе к своему лицу. — Я думал: «Ну всё, сука. Сейчас эта мелкая дрянь меня и завалит. Ей же проще сливать боевика, чем непонятного пацана». А ты даже секунды не думала. Просто повернула ствол и спустила курок в того бедолагу. Нахрена, Рэн?

Рэн положила подбородок ему на грудь и с улыбкой посмотрела прямо в его воспаленные, карие глаза:

— Понятия не имею. Наверное, уже тогда знала, что твоя сумасшедшая рожа мне еще пригодится. Ты был настоящим, Нираги. А тот парень... он бы всё равно сдох на следующей же игре. Зато ты потом обязан мне был по гроб жизни.

Нираги нахально оскалился. Он резким, но удивительно бережным движением приподнял её за талию, переворачивая и укладывая под себя.

Рэн оказалась прижата к матрасу. Нираги навис сверху, опираясь на локти по обе стороны от ее головы, и в его взгляде смешались привычная дикая мания и преданность. Он наклонился и впился в ее губы поцелуем — длинным, глубоким, пахнущим табаком и каким-то сладким безумием. Рэн обняла его за шею, притягивая еще ближе, чувствуя, как его горячее тело полностью накрывает ее от всего внешнего мира.

Когда они со сбившимся дыханием отстранились друг от друга, Нираги уткнулся носом в сгиб ее шеи, оставляя там цепочку мелких, обжигающих поцелуев.

— Обязан, говоришь? Ты забываешь, кто кого потом вытаскивал, Кано, — хрипло прорычал он ей прямо в кожу, отчего по спине Рэн пробежала приятная дрожь. — Помнишь тот парк аттракционов?

Рэн засмеялась, вспоминая ту кошмарную игру. Огромный внедорожник, монстр на гигантских колесах, который несся за ними по узкой улице, снося столбы, бетонные блоки и давя замешкавшихся людей в кровавое месиво. Из кузова машины по бегущим без остановки полировали из крупнокалиберных пулеметов.

— Я тогда так упала, что думала — всё, — тихо проговорила Рэн, проводя пальцами по его плечу. — Нога была рассечена до самой кости, кровь хлынула... Внедорожник этот гребаный уже ревел прямо за спиной, асфальт дрожал. Я ждала, что меня просто в лепёшку раскатают.

— А я хрен знает зачем развернулся, — хрипло ухмыльнулся Нираги, его глаза блеснули в полутьме воспоминаний. — На всех играх правило одно — беги и не смотри назад. А я вижу: ты лежишь, кровь валит, а эта дура на колесах в десяти метрах от тебя всё сносит. Я тебя как мешок схватил, на плечо закинул и рванул так, будто за мной сам дьявол гнался. Чуть легкие не выплюнул, пока до финиша добежал.

— Да, ты ему еще башку из автомата разнес буквально в миллиметре от моего уха. Я потом три дня на правое ухо глухая ходила, Нираги!

— Зато живая ходила, — он приподнялся, ухмыляясь своей фирменной ядовитой ухмылкой, и мягко прикусил её нижнюю губу.

— А ещё ты потом тащил меня через весь Пляж и матерился так, что тебя слышали все, — с теплотой прошептала Рэн.

Нираги замер. Его ухмылка на секунду погасла, уступив место какому-то очень глубокому, незащищенному выражению лица. Он просто смотрел на нее — на ее растрепанные волосы, на темные глаза, отражающие сизый свет фонаря, на ее губы, которые только что говорили ему эти слова.

Он снова опустился к ней, уткнувшись лбом в ее лоб. Их дыхание смешалось.

— А что потом, Рэн? — тихо спросил он. Впервые за всё время в его голосе не было ни капли издевки. — Когда всё это кончится... Когда мы отсюда выберемся. Что мы будем делать в том мире? Ты представь: мы с тобой придем в обычный магазин за продуктами.

Рэн тихо засмеялась, представляя эту картину, и крепче обняла его за плечи, переплетая свои пальцы с его.

— Зайдем в магазин, ты наорешь на кассира за то, что он медленно пробивает товары, а я буду делать вид, что вообще с тобой не знакома.

— Ничего подобного. Ты будешь стоять рядом. А потом мы купим самую дорогую еду, залезим на какую-нибудь крышу и будем смотреть на нормальный город. Без карт. Без автоматов. Без игр.

— Без игр... — повторила Рэн, зажмурившись от нахлынувшего чувства странного, хрупкого уюта. — А кем ты был до того, как попал сюда, Сугуру? Ну... до того, как взял в руки этот автомат?

Нираги мгновенно замер. Его пальцы прекратили перебирать её волосы, а ладонь опустилась на матрас. Он молча потянулся за новой сигаретой, но, повертев её между пальцами, так и не закурил. Его лицо в полумраке исказилось отвращением к самой мысли о том, чтобы ворошить ту гниль, которую он так тщательно заталкивал на самое дно памяти.

— Заткнись, Рэн, — сходу отрезал он. Голос его стал сухим, хриплым и ядовитым. — Тебе не нужно знать. Там не было ничего, о чём стоит вспоминать с улыбкой. Забудь.

— Не забудь, — возразила Рэн, — Я хочу знать. Не молчи со мной, Сугуру. Расскажи. Я же вижу, как тебя от этого корёжит.

Нираги несколько секунд молча смотрел на неё. Он хотел огрызнуться, оттолкнуть ее, привычно спрятаться за злобой, но, встретившись с её ровным, понимающим взглядом, лишь тяжело выдохнул, отводя глаза в сторону.

— Это была беспросветная, сучья дрянь, Рэн, — глухо произнёс он, и каждое слово будто царапало ему горло. — Не жизнь... существование. Каждый день начинался с одной мысли: только бы меня сегодня не заметили.

Он ненадолго замолчал, уставившись куда-то в стену.

— Но замечали всегда. Им даже повод был не нужен. Я мог просто пройти мимо — и этого уже хватало. Меня вжимали лицом в кафель и смеялись, пока я пытался подняться. А стоило мне встать — валили обратно. Забирали вещи просто потому, что могли. Знали, что я ничего не сделаю. А я... и правда ничего не делал. Самое паршивое было не это. Самое паршивое — через какое-то время начинаешь им верить. Просыпаешься утром, смотришь в зеркало и думаешь: «Наверное, они правы. Наверное, я действительно жалкое ничтожество». И знаешь, что? Это убивает куда сильнее, чем любые синяки.
Я научился по шагам понимать, кто идёт за спиной. И до сих пор иногда ловлю себя на том, что прислушиваюсь.

Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого.

— Дома было не лучше. Всем было плевать. Никто ни разу не спросил, почему я прихожу домой весь в крови. Или почему однажды я просто перестал разговаривать. Будто меня вообще не существовало.

Он тяжело выдохнул.

— А потом я оказался здесь. И впервые в жизни понял, что люди начинают бояться меня. Не жалеть. Не унижать. Бояться. Когда мне дали оружие... я поклялся себе, что больше никогда не позволю никому поставить меня на колени. Лучше я стану чудовищем, чем снова тем мальчишкой, который молча глотал кровь и делал вид, что ему не больно.

Он замолчал. Его плечи дрожали от напряжения, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.

Рэн молча подняла руку и осторожно провела большим пальцем по его разбитой костяшке. На ней ещё оставались старые, плохо зажившие ссадины. Она долго рассматривала её, словно пыталась представить того мальчишку, о котором он только что говорил.

— Теперь я понимаю... почему ты никого к себе не подпускаешь.

На несколько секунд в комнате снова воцарилась тишина. Рэн опустила взгляд, задумчиво поглаживая большим пальцем его ладонь.

— А я... почти ничего не помню из своего детства, — тихо сказала она, опустив взгляд. — Я помню родителей. Помню дом. А потом — будто кто-то просто вырвал из моей жизни несколько лет. Всё, что мне сказали врачи, — это то, что была авария. А потом — больница и бесконечные белые стены. Запах лекарств, капельницы, уколы, врачи... Я почти выросла среди них. Иногда мне кажется, что до больницы у меня была совсем другая жизнь, но сколько бы я ни пыталась её вспомнить, перед глазами только пустота. И, наверное, самое страшное — понимать, что ты потерял часть себя, даже не зная, какой она была.

Нираги повернул голову и посмотрел на неё. Его кулак под её ладонью медленно разжался, и он переплёл свои пальцы с её.

— Две бракованные куклы.

— Наверное, — согласилась Рэн.

Они проговорили практически всю ночь. Время потеряло свой привычный счет. Разговор плавно, шаг за шагом перетёк в те темы, о которых на Пляже никто и никогда не смел заикаться даже шёпотом — в мысли о будущем. Они с замиранием сердца, словно боясь выдать себя или вспугнуть эту хрупкую надежду, фантазировали о том, что будет, если они все-таки выберутся из этого ада. Нираги с непривычной, светлой полуулыбкой говорил о том, что уедет куда-нибудь подальше от больших городов. Рэн говорила, что просто хочет тишины, уютной маленькой комнаты с окнами во двор и возможности больше никогда, ни на секунду не оглядываться назад. В эту ночь они были не монстрами и не жертвами. Они были просто двумя выжившими, застрявшими в центре катастрофы, но крепко державшимися друг за друга.

Рэн заснула только ближе к рассвету, когда за окном небо стало приобретать грязно-серый оттенок. А когда открыла глаза, постель рядом с ней уже остыла. Нираги не было. Его тяжелый автомат, обычно стоявший у тумбочки, тоже исчез.

Она только-только успела подняться, сесть на краю кровати и провести ладонями по лицу, чтобы прогнать остатки тяжелого сна, как в дверь раздался торопливый, почти панический стук.

Рэн поднялась, подошла к двери и дёрнула замок. На пороге стоял Арису. Он выглядел так, будто бежал без остановки через весь отель: запыхавшийся, бледный, с дикими, растерянными глазами.

— Рэн! Наконец-то! — выдохнул он, хватая её за руку. — Пошли скорее! Там... в главном зале кое-что произошло! Всех собирают, ты должна это видеть!

— Что стряслось, Арису? — сдерживая внутреннее напряжение, спросила Рэн.

— Я не могу объяснять! Пошли в главный зал!

Рэн молча потянула руку назад, высвобождаясь из его хватки, но пошла за ним. Они миновали длинные пролёты отеля, спустились по широкой лестнице и вышли в огромный главный зал — то самое место, где Шляпник обычно толкал свои пламенные речи о картах, вере и возвращении домой.

Сейчас там собрался практически весь Пляж. Сотни людей стояли в гробовой тишине. Никто не перешептывался, никто не смеялся.

В самом центре зала, на медицинской каталке с ржавыми колёсиками, лежало тело Шляпника. Его голова была неестественно повёрнута набок, а вокруг огнестрельной раны давно запеклась потемневшая кровь. Бархатный халат на груди и плечах потяжелел от бурых пятен, пропитавших ткань насквозь. Даже сейчас казалось, будто смерть застала его на полуслове.

Чуть в стороне от каталки стоял Агуни. Его лицо казалось высеченным из серого камня, но в глазах застыло что-то тяжелое, неподъёмное.

Нираги стоял прямо у каталки, опираясь на свой автомат. Увидев Рэн, он лишь встретил её взглядом. На его губах мельком вспыхнула едва заметная ухмылка — предназначенная и понятная только ей одной. Рэн сдержанно, едва уловимо улыбнулась ему в ответ.

Нираги сделал шаг вперед, вскидывая оружие и со своей привычной, дерзкой манерой осматривая замерших людей.

— Итак, уродцы! — загремел его голос, разлетаясь под высокими сводами зала. — Шляпник всё! Склеил ласты! Нам не нужен больше этот цирк с проповедями! Теперь главный здесь — Агуни. Боевики берут всё под контроль. А теперь у меня простой вопрос... Кто-нибудь против?

Он взвёл затвор. Звук металла о металл заставил людей вжать головы в плечи. Нираги медленно проходил мимо первых рядов, упирая ствол то в одного, то в другого. Люди молча, не сопротивляясь, один за другим поднимали руки вверх. Своя шкура была дороже.

— У кого-то есть возражения? Кто-то против того, чтобы Агуни был главным?! — Нираги сделал паузу, глядя на приближенных. — Поднимите руки, если вы за Агуни. Давайте!

Толпа замерла в ужасе. Сражаться никто не хотел. Один за другим приближенные начали судорожно поднимать руки вверх — не из любви к Агуни, а из страха перед дулом Нираги.

Нираги подошёл к Чишии. Он, в отличие от остальных, явно догадывался, чьих рук это дело, его хитрые глаза метались от трупа к Рэн, но он молчал, плавно доставая руки из карманов, поднял их на уровень плеч.

Нираги не спеша подошел и к Рэн. Он остановился напротив, оскалившись в ухмылке. Рэн посмотрела на него и слабо, уголочками губ, улыбнулась ему в ответ. После чего спокойно подняла обе руки вверх, отдавая свой голос. Нираги чуть заметно подмигнул ей и пошел дальше.

***

Когда собрание окончилось и напуганная толпа начала бесшумно расползаться по углам отеля, Рэн спустилась на первый этаж, в полутёмный бар. Ей нужен был её привычный утренний кофе, чтобы согреться и окончательно прийти в себя.

За барной стойкой стоял бармен — человек, который помнил Рэн ещё с самого первого дня её появления на Пляже. Завидев её, он без лишних слов кивнул и сразу же взялся за турку. Он знал её вкус наперечёт: ровно столько кофе, сколько нужно для крепкого, терпкого вкуса, и ни капли сахара.

Пока бармен занимался напитком, к стойке подошла Куина. Девушка выглядела уставшей, но завидев Рэн, она тепло и искренне улыбнулась.

Бармен поставил перед Рэн чашку с густым, ароматным напитком, налил Куине её чай и отошёл в противоположный конец стойки, давая им пообщаться.

— Спасибо, — тихо сказала Рэн бармену, обхватывая горячую керамику пальцами.

— Можно к тебе? — раздался сбоку знакомый голос.

Рэн повернула голову. Рядом опустилась Куина. В своей неизменной майке, со своими дредами и незажженной сигаретой в зубах. Но в ее обычно веселых глаза сейчас стояла искренняя печаль.

Куина оперлась локтями о стойку и тихо проговорила:

— Я слышала про Анн... Мне очень жаль Рэн, мне правда жаль. Она... она была особенной.

— Да, — мягко ответила Рэн, сделав глоток любимого напитка. — Она была лучшей из нас. И... я не успела сказать ей, как много она для меня значила.

— Она знала. — Куина мягко улыбнулась. — Поверь, знала.

Куина накрыла ладонь Рэн своей теплой рукой, слегка сжав её пальцы в знак поддержки. Они говорили долго. О том, какой была Анн, о том, в какую гниль превратился Пляж, и о том, что прежняя жизнь окончательно рухнула. Рэн всегда видела Куину невероятно энергичной, громкой, веселой девчонкой, но они почти никогда не общались так глубоко. А сейчас Рэн смотрела на нее и понимала: Куина достойна знать. Этот человек заслужил шанс спастись.

— Пошли отсюда. На крышу. Там нет лишних ушей.

— Куда? — нахмурилась Куина.

— На крышу.

Они поднялись на самую вершину отеля, миновав пустые лестничные пролёты. На крыше бушевал свежий, прохладный ветер, расправляющий волосы и открывающий потрясающий вид на мёртвый, застывший Токио.

Это место было для Рэн особенным, здесь случилась половина ее жизни тут. Именно сюда Анн впервые привела её, чтобы показать город и успокоить. Они провели тут немало тихих минут. И именно здесь Нираги когда-то остановил Рэн, не дав ей прыгнуть вниз, в ту же ночь они с ним окончательно сожгли все границы между собой на этом ледяном бетоне.

Девушки подошли к парапету. Куина вдохнула полную грудь прохладного воздуха и улыбнулась:

— Чёрт, а здесь и правда дышится совсем по-другому. Тихо. Понимаю, почему Анн любила это место.

Рэн смотрела на неё — на эту яркую, энергичную, невероятно сильную девушку, которая всегда находила силы улыбаться. Рэн понимала: Куина заслуживает знать правду. Она была тем человеком, который обязан спастись.

— Куина, слушай меня внимательно, — произнесла Рэн, поворачиваясь к ней всем телом. Её голос был ровным, сухим, но наполненным глубокой заботой.

Куина нахмурилась, повернув к ней голову:

— Ты меня пугаешь, Кано. Что стряслось?

— Я собираюсь сжечь Пляж.

Куина замерла. В её глазах отразилось удивление, но она видела: Рэн говорит абсолютно серьезно. В её словах не было безумия — только взвешенное решение покончить с адом.

— Завтра... — Рэн сделала паузу, выдерживая тяжелый взгляд Куины. — Завтра ты должна уйти отсюда. Забери Арису, Усаги, кого угодно. Но уходи из отеля. Убегай как можно дальше. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

— Что?! — Куина от неожиданности едва не выронила сигарету. — Ты о чем вообще?! Куда уходить? Почему завтра?

— Это место сгнило, Куина, — ровно проговорила Рэн. После смерти Шляпника всё станет только хуже, начнется хаос. Агуни долго не продержится. Я сожгу это место. Я уничтожу Пляж до последнего камня. Я не оставлю от этого гадюшника ничего, кроме пепла.

Куина застыла, глядя на Рэн в полном шоке. Но видя безумную, стальную решимость в ее карих глазах, Куина поняла — это не шутка. Не пустые слова.

— Ты сумасшедшая, Кано... — тихо выдохнула Куина, качая головой. — Ты действительно собираешься пустить всё по ветру?

— Я пообещала себе. За Анн. За себя. За всех нас. Пляж должен сгореть. Пожалуйста, Куина... просто уйди. Я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты одна из немногих, кто достоин выжить.

Куина долго молчала, выпуская дым в небо. Наконец она тяжело вздохнула и горько усмехнулась:

— Черт... Ты правда ненормальная. Но ты права. Это место давно стало склепом.

Они пробыли на крыше еще долго, разговаривая обо всем на свете. О прошлых днях, о том, как скучают по нормальной жизни, о доме.

В какой-то момент Куина повернулась к Рэн и с хитринкой в глазах спросила:

— А Нираги?.. Вы с ним... я же видела, как он на тебя смотрит. Это же дичь, Кано. Он же псих. Как вы вообще не переубивали друг друга?

Рэн тихо ухмыльнулась, глядя в далекий горизонт:

— Он псих, А я — сумасшедшая. — На губах Рэн появилась короткая, усталая усмешка. — Наверное, именно поэтому мы так хорошо друг друга понимаем. Он единственный, кто ни разу не пытался меня переделать. Просто принял такой, какая я есть.

— А Чишия? — ухмыльнулась Куина.

— Чишия умнее всех нас, — ответила Рэн. — Он поймет, куда дует ветер, и свалит первым. Ему Пляж не нужен.

Они простояли на крыше очень долго, провожая кроваво-красный закат, разговаривая о прошлом, о людях и о том, что ждёт каждого из них впереди. Наконец Куина сделала шаг вперед и тепло, крепко обняла Рэн за плечи.

— Спасибо тебе, — прошептала Куина. — Пожалуйста, береги себя, Рэн. Ты должна выжить.

— Ты тоже, — тихо ответила Рэн, обнимая её в ответ.