Твои глаза - Мой приговор.

Ночной ветер над крышей Пляжа казался живым существом. Он завывал в стальных балках, полосовал обжигающим холодом и трепал их одежду, но ни Рэн, ни Нираги не шевелились. Время здесь словно завязалось в узел, растянувшись в вечность.

Они сидели на шершавом, покрытом цементной пылью бетоне. Нираги вытянул ноги, вжавшись лопатками в кирпичную кладку, а Рэн подтянула колени к подбородку. Свесив ноги в темноту она больше не пыталась уйти отсюда, у нее не было ни сил, ни желания.

— Перестань меня так сжимать, —обессиленно проговорила Рэн, глядя на его пальцы. — Синяки оставишь.

— Да плевать мне, — прохрипел Нираги, даже не повернув головы. Голос его был похож на скрежет сухого металла. — Отпущу — и ты снова начнешь дергаться. Искать, обо что ещё себе башку разбить.

— Я даже не дергаюсь, — выдохнула она, откинув затылок на холодный кирпич рядом с его плечом. — Я просто пытаюсь понять, какого черта мы с тобой здесь делаем.

— Выживаем, Рэн. Или ты забыла, где находишься?

— Мы не выживаем, Нираги. Мы умираем, — она повернула к нему лицо. В сумерках ее карие глаза казались почти черными, выжженными изнутри. — Скажи мне честно... тебе самому от себя не тошно? От того, как ты орешь на людей, от того, как размахиваешь своим стволом, от всей этой дешевой грязи?

Нираги дернул скулой. На его бледном, изрезанном лице заиграли желваки. Он медленно достал из кармана мятую пачку, чиркнул зажигалкой и жадно затянулся. Огонек на секунду выхватил из темноты его воспаленные глаза и растрескавшиеся губы.

— Тошно, — без единой капли привычного яда сказал он. Струя сизого дыма ударила в ночной воздух. — Каждую секунду тошно. Каждое утро, когда я открываю глаза и понимаю, что всё еще дышу в этом сранном месте. Я смотрю в зеркало и вижу тварь. Неуправляемую тварь, которая умеет только ломать и жрать чужой страх.

— Так почему ты не изменишься? Почему ты просто не сбросишь маску?

— Потому что если я ее сброшу — от меня ничего не останется! — выкрикнул он, резко развернувшись к ней всем корпусом. Дым вырвался из его рта вместе со срывающимся хрипом. — Меня в той жизни втаптывали в дерьмо! Смешивали с пылью, ржали, делали из меня ничтожество! Я пообещал себе, что здесь я никогда больше не буду жертвой. Я буду тем, кто бьет первым. Тем, кого боятся!
Так легче...

— И ты решил, что со мной нужно точно так же? — Рэн горько, поджав губы, ухмыльнулась. — Бить первым? Приставлять ствол к моей голове? Доказывать свою силу за мой счет?

— С тобой всё пошло не так! — рявкнул он, и его пальцы на её запястье сжались еще сильнее. — С тобой всё с самого первого дня превратилось в какой-то конченный ад! Ты стояла перед мной, вся такая правильная, упрямая, недоверчивая... Не скулила, не просила пощады. Я хотел заставить тебя сломаться, чтобы доказать самому себе, что ты такая же, как все остальные в этом месте! А ты не сломалась. Ты смотрела на меня так, будто видела меня насквозь. Видела, какой я на самом деле.

Рэн замерла. Сердце в груди пропустило тяжелый, болезненный удар. Она смотрела на его профиль, на то, как судорожно сжимались его пальцы на фильтре сигареты, и чувствовала, как между ними рушатся последние невидимые стены.

— Я не считала тебя трусом, — тихо произнесла она. — Я считала тебя психом. Больным человеком, к которому нельзя поворачиваться спиной.

— А теперь? — Нираги бросил окурок на бетон и раздавил его подошвой. Он повернул к ней голову. Его взгляд впился в ее лицо, налитый такой болью, от которой перехватывало дыхание. — Кем ты считаешь меня теперь, Рэн?

— Я не знаю, — выдохнула она, и в ее голосе прорезалась дрожь. — Я не знаю, Сугуру... Ты издевался надо мной. Ты доводил меня до безумия. Ты спал с другими, пытался сделать мне как можно больно, а потом... потом ты прибегаешь на крышу, вытаскиваешь меня с края и орешь, что не дашь мне сдохнуть. Что с тобой не так?!

— Всё со мной не так! — выплюнул он, подавшись к ней еще ближе. Их дыхание смешалось в холодном воздухе. — Я не умею по-другому, понимаешь?! Я не умею быть нормальным! Я путаю нежность с яростью, я сжимаю так, что остаются синяки, потому что если я ослаблю хватку хоть на секунду — ты уйдешь! Ты посмотришь на какого-нибудь другого, ты закроешься в своем мире или просто шагнёшь вниз! Я сходил с ума каждую ночь, Рэн! Я пил этот долбаный виски, я ложился с чужими бабами и выть хотел прямо на них, потому что перед глазами была только ты! Твое упрямое лицо, твой голос, твои карие глаза! Ты залезла ко мне под кожу так глубоко, что я готов был сам себе грудину разодрать, лишь бы тебя оттуда вытащить!

Рэн молчала. Слова застряли в горле. Вся ее ярость, вся отчаянная защита, которую она строила неделями, рассыпалась в прах под этим сокрушительным потоком его искренности.

— Ты пугаешь меня, Нираги... — прошептала она, и первая за долгое время горячая слеза скатилась по ее щеке, смывая пыль.

— Я знаю, — тихо проговорил он, и его рука медленно, почти неуверенно поднялась к ее лицу. Сбитые, шершавые пальцы касались ее щеки — осторожно, с таким болезненным трепетом, от которого у Рэн перехватило воздух. — Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Но, черт возьми... если бы ты сегодня шагнула с этого края... если бы я увидел, как ты летишь вниз... я бы выпустил себе пулю в висок прямо здесь.

— Зачем?.. — одними губами спросила она, не отстраняясь от его горячей ладони.

— Потому что без тебя здесь невыносимо, — Нираги горько ухмыльнулся, — А с тобой... с тобой я хотя бы чувствую, как у меня внутри всё болит. Я хотя бы чувствую себя живым, Кано.

Ночной ветер снова накрыл крышу хриплым свистом, но они оба его уже не замечали.

Рэн посмотрела в его глаза — воспаленные, с темными кругами, полные жгучего, неопалимого безумия и той самой искалеченной любви, о которой они оба больно молчали.

Ее внутренний щит окончательно раскололся.

Рэн издала долгий, судорожный выдох и подалась вперед. Она не стала вырывать руку. Вся ее усталость, вся накопившаяся тоска заставили ее сделать то, чего она никогда от себя не ожидала.

Она медленно склонила голову и уткнулась лбом в его подбородок, а затем опустила макушку на его жесткое плечо.

Она обняла его. Ее свободная рука поднялась и крепко, судорожно впилась пальцами в ткань его рубашки на груди. Рэн замерла, вжимаясь в его тело, чувствуя, как от него исходит обжигающее тепло, и как его сердце стучит прямо под ее ладонью.

Нираги замер, словно его ударили током. Его руки зависли в воздухе на целую вечность. Человек, который привык к дракам, выстрелам и крикам, оказался абсолютно беспомощен перед этим простым жестом.

А потом его сорвало.

Его руки рывком обвили ее талию и спину. Нираги притянул её к себе, будто хотел врастить её под свои ребра, защитить от всего мира, от холода, от мрака этой ночи. Он уткнулся носом в ее волосы, жадно вдыхая их запах, и его собственная грудь заходила ходуном от тихих, невидимых судорог.

— Кано... — прохрипел он ей в макушку, сжимая ее так, что хрустели ребра. — Ты совсем с ума сошла...

— Молчи, — прошептала Рэн, крепче впиваясь пальцами в его спину. — Просто молчи, Нираги. Хватит орать. Хватит защищаться.

— Я не умею по-другому...

— Учись, — она подняла голову.

Ее лицо было совсем близко. В ее карих глазах сквозь невысохшие слезы горел огонь, который он так искал в ней.

— Я ненавижу тебя, — тихо, но со жгучей страстью проговорила она, глядя на его рассеченную губу. — Ты превратил мою жизнь в ад. Но ты единственное, что держит меня в реальности прямо сейчас.

Нираги смотрел на нее, и в его глазах вспыхнул пожар.

— Если мы сгорим, Рэн... — выплюнул он, его голос вибрировал от внутреннего напряжения, — я заберу тебя с собой на самое дно. Я ни кому тебя не отдам.

— Сгорим вместе, — выдохнула она.

Он впился в её губы поцелуем, пропитанным вкусом табака, соли от слез и железа. Он сжал ее затылок, пальцами спутывая ее волосы, притягивая ее так близко, что между ними не осталось ни единого миллиметра воздуха. Он кусал ее губы, выпивал её дыхание, отдавая взамен всю свою накопившуюся боль, всю сумасшедшую преданность, которую не умел выразить словами.

Рэн не оттолкнула его. Она ответила с той же дикой, безумной яростью. Ее руки обвили его шею, царапая кожу сквозь волосы, тянули его к себе.

— Ты моя... — прошипел он ей в кожу, его дыхание опаляло шею. — Слышишь меня, Кано?! Ты моя! Никакая смерть, ни один урод в этом мире тебя у меня не заберет!

— Поклянись... — выдохнула Рэн, закидывая ноги ему на бедра, притягивая его еще ближе, стирая все границы между ними. — Поклянись, что мы дойдем до конца!

— Клянусь. — выплюнул он и снова с голодным, безумным напором вонзился в ее губы.

Это больше не могло оставаться просто поцелуем. Напряжение, накопившееся между ними за всё время — через издевательства, приставленный к виску ствол, ядовитые взгляды, дикую ревность и животный страх потерять друг друга — достигло той критической точки, когда предохранитель взрывается, выжигая все дотла.

Нираги повалил ее спиной на бетон, нависая сверху, удерживая свой вес на локтях. Его губы со срывающимся рыком переместились на ее челюсть, на шею, оставляя горячие, обжигающие поцелуи, пока Рэн под ним выгибалась, судорожно хватая ртом холодный ночной воздух. Ее пальцы судорожно впились в его жесткие волосы, притягивая его лицо еще ближе, стирая между ними последние миллиметры воздуха.

— Нираги...

— Молчи, Кано... просто молчи, — прохрипел он, и его голос ломался от дикого, неописуемого голода. Его дыхание опаляло ее чувствительную кожу, вызывая по всему телу Рэн мурашки.

Его руки действовали рывками, на грани безумия и отчаянной, до боли осторожной нежности. Нираги дрожащими, горячими пальцами забрался под ее кофту, касаясь обнаженной, прохладной кожи на ее талии. Рэн от этого первого прямого прикосновения выгнулась в спине, судорожно втянув воздух через сжатые зубы, и закинула ноги ему на бедра, окончательно замыкая его в своих объятиях.

Холодный бетон под спиной перестал существовать. Ночной ветер, свистящий над Пляжем, растворился. Осталось только его тяжелое, горячее тело нависающее сверху, его бешаный пульс, стучащий прямо в ее ребра, и эта ядовитая, болящая страсть, от которой у обоих темнело в глазах.

Нираги одним движением дернул ткань ее одежды, обнажая плечи и грудь, и замер на секунду, тяжело дыша.

— Ты уверена?.. — прошипел он с сорванным хрипом, и его пальцы больно, до белых пятен, сжались на ее бедрах.

— Заткнись и не останавливайся, Сугуру, — выдохнула Рэн, и в ее карих глазах блеснули слезы, смешанные с пламенем. Она сама впилась пальцами в его плечи, сорвала с него рубашку и притянула к себе, прижимаясь своей обнаженной грудью к его горячей, вздымающейся.

Каждое прикосновение его огрубевших ладоней к ее чувствительной коже ощущалось как вспышка электрического тока. Нираги сходил с ума от ее мягкости, от того, как она дрожала под ним, от ее откровенных, срывающихся стонов, когда его губы и зубы спускались всё ниже, исследуя каждый изгиб ее тела. Он кусал ее, тут же зализывал укусы горячим языком, оставляя ярко-алые, недвусмысленные метки — знак того, что она принадлежит ему и только ему.

Рэн царапала его спину, оставляя на его коже глубокие красные полосы, сходила с ума от его тяжести, от движения его бедер, заставлял ее закидывать голову назад и судорожно хватать ртом воздух. Это было  сжигающее дотла сплетение двух измученных душ, где боль неотделима от удовольствия, где ненависть окончательно переросла в эту исступленную, безумную любовь.

— Ты моя... — рычал Нираги ей в губы, сжимая ее талию. — Слышишь?! Моя, Рэн!

— Твоя... — на грани крика отвечала она, прогибаясь под каждым его движением, растворяясь в этом тепле, в его запахе табака и пота, в его сильных руках, которые держали ее так словно удерживали весь ее мир от падения в бездну.

***

Нираги бессильно опустил голову ей на плечо, уткнувшись носом в ее шею, и тяжело, рвано дышал. Его руки всё так же намертво обнимали ее талию, не давая отстраниться ни на сантиметр. Рэн лежала под ним на шершавом бетоне, запуская пальцы в его жесткие волосы, и смотрела в темное небо, чувствуя, как внутри расцветает дикое, непоколебимое спокойствие.

Спустя некоторое время Нираги чуть сместился, осел рядом, уперевшись спиной в кирпичную стену, и перетянул Рэн к себе. Она устроилась у него между ног, откинув затылок ему на грудь. Он запеленал ее в свои объятия, сцепив пальцы у нее на животе в крепкий замок.

Ночь казалась бесконечной. Она вечно тянулась над заснувшим Токио, не торопясь уступать место утру. Они не спали. Ни Рэн, ни Нираги не закрыли глаза ни на секунду, впитывая каждую минуту этой тишины, разбавляемой лишь свистом ветра.

— Эй, — тихо прохрипел Нираги ей в макушку, слегка сжав ее ладонь.

— Что? — отозвалась Рэн, глядя на то, как на самом краю горизонта черное небо начинает медленно Наливаться густым, фиолетово-розовым светом.

— Завтра здесь начнется ад. Шляпник сойдет с ума, когда поймет, что игры становятся жестче. Пляж утонет в дерьме.

— Я знаю, — ровно ответила Рэн, проведя пальцами по его исбитым суставам.

Нираги тихо хмыкнул. Его грудь вздрогнула под ее головой, и он прижался губами к ее виску, оставляя долгий, горячий поцелуй.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта, окрашивая крышу, ржавые конструкции и их переплетенные тела в холодный, алый цвет рассвета. Они сидели на самом краю мира — два искромсанных огня, готовых сжечь все на своем пути.