Твои глаза - Мой приговор.

Смысла в времени больше не было. Минута, час, вечность — какая, к черту, разница, если в грудной клетке вместо сердца образовалась черная, смердящая дыра, заполненная густой, ледяной пустотой? Рэн сидела на голом полу, поджав колени к подбородку. Каждое дыхание давалось с нечеловеческим боем: ребра сводило жесткой судорогой, а легкие словно засыпали мелким, толченым стеклом. В ушах стоял непрекращающийся, визжащий ультразвук — так звучит абсолютная, выжигающая изощренность горя, когда человеческая психика просто ломается пополам и отказывается воспринимать реальность.

Поначалу тебе кажется, что ты сможешь это выдержать, но потом боль въедается прямо в костный мозг, и ты начинаешь задыхаться просто от того, что твое сердце всё ещё по инерции качает эту бессмысленную кровь.

Перед глазами стояла только одна картина. Зацикленная, как сломанная кассета в старом проекторе, выжженная на сетчатке раскаленным штампом.

Анн.

Ее голова у Рэн на коленях. Белоснежный, всегда такой безупречный пиджак, превратившийся в месиво из густой, липкой, алой крови. Это страшное, животное ощущение на собственных пальцах — когда ты судорожно пытаешься зажать рваную, пульсирующую рану на ее груди, а пальцы беспомощно скользят по теплым, пропитанным кровью тканям. И её глаза... Боже, эти глаза. Все еще открытые, но медленно выцветающие, теряющие свою глубину, словно стекленеющие. Анн хотела что-то сказать. Ее губы дергались, из угла рта текла тонкая темная струйка, но вместо слов вырывался только влажный, смертный хрип. А потом — тишина.

В полутьме комнаты молчаливо сидел Чишия. Его белая толстовка едва угадывалась в серых сумерках. Он не лез с поддержкой. Не пытался обнимать, не нес дебильную чушь про «все будет хорошо». Он просто сидел у стены истуканом. В его привычно отстраненном взгляде не было фальшивой жалости, но за этой ледяной маской проглядывало то, что Чишия прятал глубже всего: тяжелое понимание того, что Рэн прямо сейчас медленно умирает от внутреннего кровоизлияния души.

Рэн повернула к нему одеревеневшую шею. Губы растрескались в кровь, голос не слушался.

— Спасибо тебе, — тихо сказала Рэн, и ее голос треснул, рассыпавшись сухою крошкой. — Спасибо, что ты со мной... но мне нужно побыть одной. Пожалуйста.

Чишия чуть сдвинул бровь. В его глазах на короткую долю секунды вспыхнула настоящая, нескрываемая тревога. Он слишком хорошо знал этот тон. Так говорят люди, которые уже приняли самое главное, окончательное решение.

— Не вздумай делать глупостей, Рэн, — тихо, со своей фирменной, но на этот раз абсолютно сухой и серьезной полуухмылкой проговорил он.— Здесь все еще есть люди, которым ты дорога.

— Да... конечно, — соврала Рэн.

Она едва натянула губы в подобие улыбки — просто чтобы он отвязался. Чтобы не стоял над душой и не мешал сделать то, что должно было быть сделано еще сорок минут назад. Она коротко обняла его — её руки были сухими, тяжелыми, как у трупа. Ощутив сквозь его одежду ровный, отстраненный холод, она поднялась.

Ноги не слушались. Вены словно забило жидким свинцом, коленные чашечки дрожали, но Рэн на пределе автопилота шла по узкому, воняющему сыростью коридору.

Крыша.

Тяжелая железная дверь поддалась с оглушительным, ржавым скрежетом. Ночной ветер мгновенно ударил в лицо, с ходу взъерошив слипшиеся от слез и грязи волосы.

Здесь все дышало Анн. Вот у этих ржавых перил она стояла пару дней назад, тонкие пальцы сжимали сигарету, ветер трепал полы ее пиджака, а Рэн стояла рядом, слушала её спокойный, умный голос и думала, что пока Анн жива — этот ад можно вытерпеть. Есть люди, которые становятся твоим единственным персональным солнцем в абсолютной тьме, и когда это солнце гаснет, ты понимаешь, что больше никогда в жизни не сможешь согреться, сколько бы костров вокруг тебя ни горело.

Но Анн больше не было. Были только сухие, горячие дорожки слез, въедающиеся в разбитые щеки, и глухая, всепоглощающая пропасть под ногами.

Рэн подошла к самому краю. Забралась на шершавый, вымороженный бетонный парапет, свесив ноги над многометровой черной бездной. Внизу, на территории Пляжа, мигали желтые гирлянды, гремела басами глупая музыка у бассейна, кто-то пьяно орал и хохотал. Там кипела жизнь. Иллюзия спокойствия. А здесь, на высоте тридцати метров, Рэн стояла на ветру один на один с абсолютной небытиёй.

— Ты была моим солнцем, Анн... — выдохнула она в темноту. Голосок вырвался жалким, тонким писком, который тут же разорвал ночной сквозняк.

В памяти всплыли ее последние слова. Прощальный, хриплый шепот, доносящийся из самого центра сгоревшего сердца: «Девочка моя, живи ради меня...»

— А как, Анн?! Как?! — закричала Рэн, и ее голос сорвался на удушливый, истеричный хрип. — Как жить, если каждый вдох режет легкие изнутри?! Как жить в этой гнили без тебя?!

Она встала на самые кончики кед. Носки обуви повисли над пропастью. Один шаг. Простой, легкий шаг вперед. Гравитация сделает всё остальное. Три секунды свободного падения — и эта адская боль в груди наконец-то замолкнет навечно.

— Я не могу... Прости меня, я правда так не могу... — прошептала Рэн, закрывая глаза. Она затаила дыхание, натянула мышцы ног, готовая податься корпусом вперед, в темноту — Моя дорогая... я не так далеко...

— Ну давай. Прыгай.

Голос прорезал ночную тишину, как ржавый скальпель. Громкий. Застуженный. Знакомый до судорог.

Рэн дернулась всем телом, потеряв равновесие, замахала руками и каким-то нечеловеческим чудом, в последний миг, удержалась на краю. Резко развернулась, чуть не соскользнув вниз.

Из черной, непроглядной тени за вентиляционной шахтой вывалился Нираги.

Выглядел он как ходячий, разлагающийся труп. Мятая, пропитанная старой кровью рубашка, перебитый нос с запекшейся коркой под ноздрями, дикие, воспаленные, налитые дурной кровью глаза на искаженном, белом лице. Он еле держался на ногах — его все еще колотило после того кошмара, который он устроил у нее в номере со своим пистолетом, когда умолял выстрелить ему в череп.

Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее без единой эмоции на изуродованном лице. Только жила на его шее билась так, будто готова была порвать кожу.

— Чего застыла? Прыгай, — холодно, без единой капли жалости каркнул он. — Я даже мешать не стану. Успеешь еще ручкой своим дружкам внизу помахать.

— Ты... — Рэн растерянно глотала ледяной воздух, ее колотило от смеси шока и вспыхнувшего ненавистного огня. — Ты совсем окончательно свихнулся, Сугуру?!

— А ты думала, я тебя умолять буду? Или слезы лить? — выплюнул он, сделав шаг вперед по скрипучему, усыпанному крошкой бетону. — Нет, Рэн. Хочешь сдохнуть? Давай. Сдыхай. Но делай это по-настоящему, а не ради дешевой жалости.

Рэн замерла на краю, тяжело и рвано дыша. Слезы застилали глаза, превращая его силуэт в темное, расплывчатое пятно.

— Только знай одно... — его застуженный, прокуренный голос вдруг сорвался на низкой ноте, но он тут же сжал челюсти. — Если ты сейчас прыгнешь — я тебя дергать не стану. Но как только твой череп разлетится о бетон... я шагну за тобой.

Рэн застыла. Слова застряли в горле. Смятая, оглушенная этим сумасшедшим заявлением, она медленно сошла с парапета, ступив двумя ногами на твердую, безопасную крышу. Нираги тут же сократил расстояние между ними. Он подошел почти вплотную, обжигая ее лицо своим горячим, отравленным табаком и перегаром дыханием.

— Я ведь обещал себе не лезть к тебе! — зарычал он ей прямо в губы, и его глаза вспыхнули диким безумием. — Ты думаешь, я хотел сюда идти?! Я себе тысячу раз в день повторял: «Нираги, она просто очередная, забудь ее!». Я с Лией трахался, я в дерьмо напивался, лишь бы выжечь твое имя из башки! И знаешь, что я чувствовал, когда лапал других?!

Он больно, до синяков схватил ее за плечи, встряхивая так, что у Рэн замкнуло шею.

— Пустоту! Потому что в моей башке круглосуточно торчишь только ты! С твоим невинным лицом, с твоим вечным «пошел вон, Нираги» и с этим упрямством!

— Отпусти! Замолчи, хватит! — закричала Рэн, закрывая уши ладонями и пытаясь вырваться из его мертвой хватки.

— Нет, ты будешь слушать! — рявкнул он, наклоняясь еще ближе. — Я не романтик! И уж точно не тот, кто может говорить "я люблю тебя". Я отмороженный, гнилой ублюдок, и я знаю, что попаду в ад! Но если ты сейчас прыгнешь — я разбьюсь с тобой в обнимку, потому что жить в этом мире без твоего душного присутствия я больше не буду, поняла?!

Самый страшный ужас заключается не в том, что ты смотришь в глаза монстру, а в том, что этот монстр готов сжечь весь мир и сдохнуть сам, только бы не оставаться в одиночестве без твоей боли.

Рэн вспыхнула. Ледяная отстраненность мгновенно сменилась отчаянной яростью. Она со всей дури ударила его кулаками в грудь:

— Уходи, Нираги! Уходи отсюда! Мне и без тебя тошно! Зачем ты постоянно суешь свой нос?! Зачем ты приперся ко мне в номер с этим блядским пистолетом?! Зачем ты заставлял меня нажимать на курок?!

Нираги резко перехватил её тонкие запястья одной рукой, сжимая их так, что кости затрещали.

— Потому что я здыхаю без тебя, понятно тебе?! — выкрикнул он, и его рычащий голос эхом пронесся по всей крыше. — Я сдохнуть хочу, но только с твоей руки! А ты собираешься сигануть вниз за Анн, бросив меня в этом аду одного?!

— Ты же сам орал, что я тебе никто! — рыдала Рэн, пытаясь выкрутить руки. — Ты орал, что я должна выстрелить! Ты сломал меня, Сугуру! Ты убил во мне всё живое!

— Да! Я мудак! — зажегся он, его лицо исказила горькая ухмылка. — Я конченный, больной мудак! Но я не дам тебе превратиться в кровавое месиво на тротуаре! Ты не Анн! Ты — Кано! И ты обещала, что выживешь!

— Не смей называть её имя! — закричала Рэн и с размаху ударила его лбом в подбородок.

Нираги даже не качнулся. Только зубы сжал со скрежетом. Вся его ярость, весь этот искусственный, звериный напор вдруг резко, в одну секунду выдохся, оставив лишь тяжело  смертельное истощение.

Он не выдержал. Ноги Нираги подкосились, и он, не выпуская её рук, буквально рухнул вниз — прямо на ледяной, покрытый цементной пылью бетон. Рэн не удержалась вслед за ним, ее вымотанные колени подогнулись, и они оба упали на жесткий пол крыши.

Нираги уселся, тяжело дыша и опираясь спиной о шершавую кирпичную стену шахты. Но запястья Рэн он так и не выпустил. Наоборот — перехватил её ладонь, силой вплетая свои узловатые пальцы в её дрожащие. Притянул ближе, заставляя усесться рядом.

Вокруг гулял ночной ветер. Внизу гремел фальшивый Пляж, а здесь, на высоте, между ними повисла оглушительная, натянутая как раскаленная струна тишина.

Рэн обняла колени свободной рукой, ощущая, как мелкая, неконтролируемая дрожь проходит по всему телу. Слезы на щеках высохли, оставив зудящие, стягивающие кожу дорожки. Она долго смотрела на их сцепленные руки: его сожженные, в ссадинах и синяках руки и свои — испачканные уже окончательно засохшей, темной кровью Анн.

— Зачем?.. — обессиленно прошептала Рэн. — Зачем ты всё это делаешь, Сугуру?..

Нираги дернул скулой. Свободной рукой с трудом полез в карман брюк, выудил помятую пачку, достал изогнутую сигарету и с третьей попытки высек огонь из зажигалки. Огонек на секунду выхватил из темноты его изуродованное гематомами лицо. Он сделал глубокую затяжку, затянувшись до самого дна легких, и выдохнул сизый дым в ветреную ночь.

— Что «всё»? — хрипло выплюнул он, не смотря на нее.

— Зачем ты ворвался ко мне в номер? Зачем тащил этот пистолет? Зачем заставлял упирать дуло тебе в лоб? Зачем глумился, ломал, а потом упал на колени и просил прощения?.. — Рэн медленно повернула к нему голову. Ее глаза были опухшими, но в них горел прямой, въедающийся вопрос. — Зачем ты до сих пор делаешь это? Почему ты не можешь просто уйти и дать мне спокойно сдохнуть?

Нираги долго молчал. Слышно было только, как с тихим треском горит сигаретная бумага на ледяном ветру. Он сделал еще одну глубокую затяжку, сжав фильтр зубами и его взгляд застыл на тлеющих, мертвых огнях.

— Ты правда хочешь услышать? — прохрипел он, будто проталкивал сквозь горло битое стекло. — Хочешь, чтобы я рассказал тебе увлекательную историю о том, какой я несчастный и сломанный мальчик?

— Я хочу услышать правду, — тихо, но твердо произнесла Рэн. — Хоть один раз в жизни. Без твоего автомата. Без твоих мерзких ухмылок. Без этой блядской маски. Мы оба с тобой изгажены до самого дна, Нираги. Анн убили у меня на руках. Ты стоял с пистолетом у лба. Кого ты сейчас пытаешься обмануть?

Нираги замер. По его лицу пробежала судорога, но он не выдернул свою руку из ее пальцев. Наоборот — стиснул их еще сильнее, до хруста, словно Рэн была его единственной соломинкой над раскаленной бездной ада.

— Ты бесишь меня, Кано, — тихо, без привычного яда проговорил он. — Бесишь с самого первого дня нашей встречи.

— Чем? Тем, что не стала ползать перед тобой на коленях?

— Тем, что ты не сломалась, — выдохнул он прямо ей в лицо вместе со струей сигаретного дыма. — Понимаешь? Все вокруг меня ломались. Кто-то превращался в сук, кто-то в трусливых тварей, кто-то просто лез в петлю или на рожон в играх. Я сам... я сам превратил себя в такое дерьмо, что меня тошнит от собственного отражения. Я ненавижу этот мир, Рэн. Я ненавижу каждого урода, который ходит по этой земле, потому что до Пограничья они сделали из меня ничтожество. Избивали, травли, втаптывали в грязь, ржали надо мной. Я дал себе клятву: когда у меня будет сила, я сожгу всех. Я буду бить первым. Я буду ломать каждого, кто попытается подобраться близко.

Он замолчал, тяжело сглотнув. Его челюсти ходили ходуном от нахлынувшей желчи.

— А потом появилась ты, — продолжал Нираги, и в его хриплом голосе прорезалась та самая искренность, от которой у Рэн сжалось все внутри. — С твоим чертовым, недоверчивым взглядом. С твоим Кио, который растоптал тебя так же, как меня когда-то ломали. Я видел в тебе себя. Видел эту же черную, выжженную дыру. И вместо того чтобы пройти мимо... меня потянуло к тебе, как конченного психа.

— И поэтому ты решил доломать меня сам? — тихо спросила Рэн, чувствуя, как глубоко под ребрами закипает горькая тоска.

— Приставишь пистолет к виску — и сразу видно, из чего сделан человек, — Нираги бросил окурок на бетон и раздавил его подошвой. — Я хотел доказать себе, что ты такая же, как все. Что ты сломаешься, струсишь, заскулишь, предашь... А ты стояла. Смотрела на меня своими карими глазами и молчала. Ты даже не молила о пощаде, сука. И тогда я понял, что попал. Что если ты сломаешься — значит, в этом мире вообще ничего настоящего нет. А если не сломаешься... значит, ломаться придется мне.

Рэн смотрела на его профиль — острый, израненный, подсвеченный серым светлячком подступающего утра.

— Ты ведь спал с Лией, — тихо напомнила она. — Ты пытался стереть меня.

— Да, спал! — резко, с привычной злобой рявкнул Нираги, повернувшись к ней. — И выть хотелось прямо на ней! Потому что каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя! Твое лицо! Твой голос! Твой блядский запах! Я сходил с ума, Рэн! Я пытался выжечь тебя из башки бухлом, бабами, мордобоем! Я ненавидел тебя за то, что ты залезла ко мне под кожу без спроса! Я же чудовище, понимаешь?! Мне нельзя никого подпускать! Все, к чему я прикасаюсь, превращается в дерьмо и кровь!

— Какая удобная позиция, — прошептала Рэн, натянуто, горько ухмыльнувшись. — Сказать «я чудовище» и продолжать уничтожать все вокруг.

— А ты думаешь, мне легко?! — его голос сорвался на сиплый хрип. — Ты думаешь, я искал этого?! Я пришел вчера в твой номер, потому что меня колотило от мысли, что ты останешься с Чишией! Что ты посмотришь на него так, как никогда не смотрела на меня! Я хотел забрать тебя себе, даже если придется вырвать тебя из жизни с мясом! А когда ты стояла у края... когда я понял, что ты реально прыгнешь... у меня внутри словно сердце с мясом выдрали, Кано. Все рухнуло.

Рэн опустила глаза на их сцепленные пальцы, ощущая, как его ладонь отдает живым теплом.

— Анн была единственной, кто держал меня, — тихо сказала она. Голос звучал ровно, омертвело. — Единственной, кто не просил ничего взамен. Не пытался сломать. Просто была рядом. Пила этот отвратительный, сгоревший кофе, подшучивала надо мной, обнимала, когда меня трясло... Шляпник поставил ее на колени. Выстрел — и ее больше нет. Моего единственного дома больше нет.

Нираги молчал. Он не перебивал, не язвил. Он просто слушал, как из нее по капле вытекает эта тяжелая боль.

— А потом начались галлюцинации... — продолжала Рэн. — Я видела ее здесь, на крыше. Она стояла в шаге от меня. Живая. Просила жить ради нее. А я стояла и понимала: я не хочу. Я устала ломаться, Нираги. Я устала сомневаться, бояться, ждать удара в спину. Я просто хотела, чтобы все закончилось.

— И поэтому ты решила сбежать? — тихо спросил Нираги. В его голосе больше не было агрессии. Осталась лишь глухая, тупая тоска.

— Я устала быть одна, — Рэн посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты не одна, — перебил он.

— А кто у меня есть?! — вспыхнула Рэн. — Что у меня осталось, Нираги?! Этот блядский Пляж?! Эти карты?! Ты со своими психозами?!
Нираги не отстранился. Он выдержал ее напор, смотря на нее с дикой, неопалимой упрямостью.

— Я остался, — выплюнул он. — Паршивый. Конченный. Сожженный ублюдок. Но я здесь. Сижу с тобой на этой долбаной крыше, в грязи и крови, вместо того чтобы глушить виски.

Рэн замерла. Ее дыхание перехватило.

Они сидели друг напротив друга на холодном бетоне. Две развалины. Две искалеченные душонки. Проблем между ними было столько, что хватило бы на десяток сломанных судеб: Кио, издевательства, ствол у виска, Лия, ссоры, взаимная ненависть, переросшая в эту болезненную, ядовитую привязанность.
Но прямо сейчас этот тяжелый, больной, разрушительный разговор был им нужен как единственный глоток воздуха перед штормом.

— Ты ведь не изменишься, — тихо произнесла Рэн, проведя тыльной стороной ладони по его разбитой скуле. Пальцы оставляли на его горячей коже холодный след.

Нираги чуть зажмурился от этого прикосновения, но не отстранился.

— Не изменюсь, — честно ответил он. — Я останусь мудаком. Я буду орать, буду беситься, буду ненавидеть все вокруг. Но я больше никогда... слышишь меня, Рэн?.. Ни-ког-да не позволю кому-то тронуть тебя.

— Я сама уничтожу Шляпника, — прошептала Рэн. В ее глаза медленно возвращался тот самый опасный, живой огонь. — За Анн.

— Я помогу тебе подавать патроны, — с кривой ухмылкой ответил Нираги.

Он крепче сжал ее ладонь своей горячей рукой. На этот раз Рэн не выдернула пальцы. Она сжала его руку в ответ — крепко, до хруста в суставах.

Серое, подсвеченное розоватыми полосами утро медленно накрывало крышу Пляжа, окрашивая их силуэты в холодный, стальной цвет.

Этот разговор не исцелил их. Он не сгладил прошлые уродливые шрамы, не вернул Анн и не сделал Нираги святым. Но он дал им нечто другое — твёрдую, как застывший бетон, точку опоры.

Они знали: совсем скоро здесь начнется настоящий кошмар. Пляж потонет в огне, крови и предательствах. Игра выйдет на новый уровень.

Но сейчас они сидели плечом к плечу на краю пропасти, слушая свист ветра.