Твои глаза - Мой приговор.

Прошло шесть дней.

Шесть бесконечных, серых, липких дней с той ночи на крыше. Шесть дней с того момента, как Нираги, этот ломаный, искалеченный ублюдок, впервые произнес «прости» и сбежал, захлопнув за собой дверь в ад, в котором оставил ее одну.

И за эти шесть дней не произошло... ничего.

Абсолютно. Ровным счетом. Ничего.

Пляж продолжал жить своей фальшивой, карнавальной жизнью. Солнце палило, музыка орала у бассейна, люди смеялись, пили и трахались, делая вид, что завтрашней ночи и новых смертей не существует. А Нираги... он просто исчез из ее реальности.

Нет, он не уехал, не умер на игре. Он был здесь. Рэн видела его мельком на построениях боевиков, видела его спину в столовой. Но он... стер ее. Словно той ночи не было. Словно не было того сумасшедшего, окровавленного поцелуя на краю бездны. Не было его обнаженной боли в глазах. Не было этого тихого, добивающего «прости».

Он снова надел свою любимую маску ледяного, высокомерного безразличия. Он проходил мимо нее, даже не поворачивая головы, словно она была пустым местом, прозрачным стеклом, сквозь которое он смотрел на мир. И эта пустота, этот тотальный игнор выедали Рэн изнутри похлеще любого вируса. Это было больно. Не физически — физическая боль от ушибленных ребер уже притупилась, сменившись желто-зелеными синяками. Это была другая боль. Ментальная. Глухая, давящая, удушающая боль от осознания собственной ненужности. Она, идиотка, поверила, что пробила его броню. Поверила, что между ними есть что-то... настоящее, пусть и уродливое. А оказалось — просто показалось. Просто минутная слабость психопата, о которой он уже пожалел и которую вычеркнул из памяти.

И чтобы добить ее окончательно, Пляж подкинул новую переменную в это уравнение.

В составе боевиков появилась новенькая. Лия.

Дерзкая, яркая, чертовски уверенная в себе сучка с фигурой гитары и хищным оскалом. На Пляже к новеньким относились с подозрением, но Лии было плевать. Она сразу поняла правила игры и выбрала себе самую опасную, самую лакомую цель.

Сугуру Нираги.

И он... он ответил ей взаимностью.

Рэн наблюдала за этим фарсом каждый божий день, сидя в углу столовой или у бара, и внутри нее медленно умирало все живое. Она видела, как он общается с Лией. Как он, мать его, ухмыляется — не той мертвой, волчьей ухмылкой, которой награждал всех остальных, а... по-другому. Как он флиртует. Как шепчет ей что-то на ухо, заставляя Лию заливисто смеяться и игриво толкать его в плечо.

Сначала это казалось игрой. Способом задеть ее, Рэн. Устроить очередную проверку на прочность. Нираги ведь любил держать людей на расстоянии, манипулировать ими, заставляя плясать под свою дудку. Он чувствовал эту темную, неправильную связь с Рэн, и, возможно, Лия была просто инструментом, чтобы заглушить этот резонанс. Играть с новой игрушкой, пока она тянет, пока она забавна — это было в его стиле. Он не знал любви. Он знал только правила, которые устанавливал сам.

Но дни шли, и этот фарс становился все невыносимее. Его ухмылка при виде Лии становилась все шире. В его глазах, когда они случайно пересекались с глазами Рэн, больше не было той темной, обнаженной боли. Там была насмешка. Чистая, концентрированная, победная насмешка. Будто он знал, что делает ей больно. Будто специально, садистски выкручивал ручку боли на максимум, наслаждаясь ее молчаливым мучением.

"Странно", — думала Рэн, делая очередной глоток виски. Но глубоко внутри, там, где раньше было сердце, что-то сжималось в судороге. Ревность? Глупость какая. Ей все равно. Должно быть все равно. Это просто уязвленное эго. Просто обида за то, что ее так легко заменили на более новую, несломанную модель.

Так она говорила себе. Каждую минуту. Каждый час этих шести проклятых дней. Пока не наступил этот вечер.

После очередной Пиковой игры, на которой они, слава Шляпнику, были в разных командах и даже не пересеклись, часть выживших собралась в баре у бассейна. Неоновые огни отражались в темной воде, музыка орала так, что вибрировали стаканы на стойке. Здесь были все: выжившие боевики, Анн, Чишия, лениво крутящий бокал с чем-то прозрачным.

Атмосфера была накаленной до предела. Все были на взводе после игры, адреналин еще не выветрился из крови, смешиваясь с алкоголем и создавая опасную, взрывоопасную смесь. Рэн сидела у барной стойки, уже третья порция двойного виски приятно обжигала горло. Она пыталась раствориться в этом шуме, в этой фальшивой веселости, но не могла. Ее взгляд то и дело скальзывал в сторону, ища одну конкретную фигуру. И в его глазах... в глазах Нираги, которого она видела мельком у входа, был огонь. Тот самый темный, опасный огонь, который предвещал бурю. Все это было слишком сложно, слишком запутано. Но что, если... что, если в этом баре, среди всех этих игр и манипуляций, она тоже сыграет свою роль? Плевать, что это будет ложь. Плевать, что это будет больно. Главное — перестать быть этим чертовым прозрачным стеклом.

— Ты с таким выражением лица сидишь, будто готова взорвать этот бар к чертям собачьим вместе со всеми нами, — раздался рядом ленивый, проницательный голос Анн. Рэн вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и сделала очередной, слишком большой глоток.

— Плевать, — бросила она, отмахиваясь. — Просто устала после игры.

Анн скептически подняла бровь, качая бокалом с розовым коктейлем.

— Ага, конечно. Устала она. Ты этот «плевать» уже шестой день как мантру повторяешь.

Рэн тяжело вздохнула, ставя пустой бокал на стойку и требуя у бармена повторить.

— Он просто бесит, Анн. Реально бесит. Своим существованием.

— Ну, с этим сложно поспорить, — Анн ухмыльнулась, но ее глаза оставались серьезными. Она видела Рэн насквозь. Видела, что за этой напускной агрессией и безразличием скрывается такая глухая, выжирающая изнутри боль, которую никакая стойкость не могла скрыть. И это не было похоже на ее обычную боевую ярость. Это было что-то... сломанное. Ломающее.

Они продолжили пить. Анн рассказывала какие-то забавные сплетни про Шляпника и его «Элиту», Рэн даже пару раз искренне усмехнулась. Алкоголь начал действовать, создавая приятную, теплую иллюзию безопасности. Было даже почти весело.

Но через час мир снова рухнул.

Тяжелая дверь бара распахнулась, и внутрь, привнося с собой запах пороха, дешевых духов и ментолового дыма, завалился Сугуру. Не один.

Лия висела на его здоровой руке, заливисто хохоча и прижимаясь к нему всем телом. Они оба были очевидно, в хлам пьяные. Их поведение, эта развязная неадекватность, громкий смех — все это резало по нервам Рэн, как бритвой.

Нираги сел за один из центральных столиков, прямо под неоновую вывеску. И его взгляд мгновенно, с садистской точностью, упал на Рэн, сидевшую у барной стойки. Это не было случайностью. Он целенаправленно хотел ее задеть. Вызвать реакцию. Сорвать эту ее маску «плевать». Он ведь знал, Сугуру все знал. Знал, что ей неприятно его присутствие, знал, что Лия — это соль на ее открытую рану. И он наслаждался этим.

Он подсел ближе к Лие, и та, не теряя времени, с торжествующим видом забралась к нему на колени. На глазах у всех, под прицелом десятков взглядов, она обхватила его лицо руками и начала целовать. Нагло, напоказ, жадно.

Это было как прямой удар приклада в лицо. Физический, ощутимый удар.

Рэн замерла. В горле мгновенно поднялся горький ком, а внутренности скрутило в такую судорогу, что ей показалось, будто ребра снова треснули. Все вокруг замерло. Музыка стала глухим шумом. Перед глазами было только это зрелище — Нираги, позволяющий другой женщине делать то... что еще неделю назад делал с ней. И он смотрел. Поверх головы целующей его Лии, он смотрел прямо на Рэн. Смотрел так, будто хотел вывести ее из себя, заставить закричать, броситься на них. Неужели он всерьез думал, что она будет его ревновать?! Да это не ревность. Это была агония.

— Ты реально будешь молчать и смотреть на это? — Анн крутила в руках стакан, задумчиво глядя на Рэн. Ее голос прозвучал удивительно серьезно.

— О чем говорить? — безразлично бросила Рэн, хотя ее голос сорвался на хрип. Она заставила себя сделать очередной глоток, но алкоголь показался ей на вкус как яд. — Мне реально плевать, Анн. У каждого свои способы развлекаться. Я не собираюсь бегать за ним и устраивать сцены.

Анн прищурилась, и в ее глазах мелькнула опасная искорка.

— Ага, конечно. Рассказывай. Ты даже не смотришь в их сторону, Рэн, потому что если посмотришь, тебя просто разнесет на куски прямо здесь. Я вижу, как у тебя пальцы на стакане побелели.

Рэн скрипнула зубами, чувствуя, как внутри все горит от унижения и боли.

— Анн, серьезно... Хватит. Я не буду устраивать цирк. Я выше этого.

— Вот и зря, — Анн лениво потянулась, но ее глаза сверкнули лукаво и зло. — Потому что он как раз это делает. Он устраивает цирк специально для тебя. И если ты не ответишь, он победит. В этой их уродливой игре, которую вы оба ведете.

Рэн не выдержала. Она бросила быстрый, болезненный взгляд в сторону Нираги. Они с Лией действительно выглядели... слишком близкими. Слишком фальшивыми, но для всех остальных это выглядело как страсть. И ее пальцы сжали стакан с такой силой, что он жалобно хрустнул. Внутри нее поднялся звериный, черный вой. Она больше не могла это терпеть. Ей нужно было что-то сделать. Разбить эту стеклянную стену, которой он отгородился от нее.

— И что ты предлагаешь? — едко, с ненавистью к самой себе спросила Рэн.

Анн лениво улыбнулась, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Разбей ему его же игру. Покажи, что ты тоже умеешь играть.

Рэн усмехнулась, и в ее глазах, влажных от невыплаканных слез, вдруг загорелось что-то опасное, безумное. Голодное. Она допила виски одним глотком, чувствуя, как ярость окончательно вытесняет страх.

— А знаешь, Анн... Ты, возможно, права. Хватит быть стеклом.

Рэн поднялась со стула. Ее шатало, но не от алкоголя, а от переполнявших ее эмоций. Она не пошла к Нираги. Нет. Это было бы слишком просто, слишком предсказуемо. Это было бы поражением. Она пошла в противоположную сторону. Туда, где в тени, за дальним столиком, сидел Чишия.

Он сидел в стороне, лениво крутя бокал, отрешенный от всего этого грязного фарса. Единственный, кто не был замешан в этой игре. Единственный, кто смотрел на все это со своей вечной, всезнающей полуулыбкой. Взгляд Рэн, когда она подошла к нему, был ледяным, но внутри нее горел настоящий ад. Ад, который требовал выхода.

— Ты сегодня в ударе, — заметил Чишия, лениво прислоняясь к стойке и поднимая на нее взгляд своих умных, мертвых глаз.

Рэн усмехнулась, чувствуя, как внутри нее все вибрирует от напряжения. Она специально, нарочито громко бросила быстрый взгляд в сторону Нираги, который все еще был с Лией, но уже не так весело — он следил за каждым ее движением.

— Просто наслаждаюсь вечером, Шунтаро. Разве это запрещено?

Чишия чуть склонил голову, поднимая стакан в безмолвном тосте.

— Ну, скажем так... я тебя поддерживаю. В любом твоем начинании.

Рэн взглянула на него с внезапным, острым интересом. Чишия никогда ничего не делал просто так.

— Поддерживаешь? В каком плане?

— В том, что ты сейчас просто играешь против него в его же игру, — он сделал ленивый глоток, не сводя с нее глаз. — И это забавно. Посмотрим, насколько хватит его хваленого безразличия.

Рэн усмехнулась, чувствуя, как эта идея — грязная, фальшивая, уродливая — овладевает ею.

— А тебя вообще хоть что-то выводит из равновесия, Чишия? Тебе вообще не бывает... больно?

Тот чуть склонил голову, и на его лице промелькнула тень чего-то... похожего на грусть.

— Возможно... Но я научился с этим жить. Стеклянные люди не ломаются, Рэн. Они просто разбиваются. — Он медленно поставил стакан на стол и вдруг приблизился к ней. В опасную, интимную близость.

Рэн не отстранилась. Напротив, она чуть приподняла бровь, принимая этот вызов. Ей было плевать. Плевать на Чишию, плевать на себя. Ей просто нужно было, чтобы
он увидел.

— Ты уверена, что хочешь пойти дальше? — спросил Чишия голосом, в котором скользила ленивая насмешка, но глаза были серьезными. — Пути назад не будет.

— Почему бы и нет? — Рэн ухмыльнулась, хотя внутри ее тошнило от самой себя. И прежде чем успела передумать, прежде чем этот липкий, парализующий страх снова сковал ее, она протянула руку, схватила Чишию за воротник его белой толстовки и притянула его к себе.

И поцеловала.

Чишия сначала удивился — его тело на долю секунды напряглось, но он быстро подстроился, отвечая на поцелуй с ленивой, уверенной опытностью. Это был не страстный поцелуй. В нем не было того безумия, той окровавленной безнадежности, которая была с Нираги. Это был вызов. Спектакль. Грязная, фальшивая игра двух сломанных людей на глазах у всего Пляжа.

Но самое важное было не это.

Самое важное было то, как они оба почувствовали на себе сверлящий, выжигающий кожу взгляд.

Нираги.

Он видел все.. С самого начала. С того момента, как она подошла к Чишие. И сейчас, когда она целовала этого белобрысого ублюдка, в глазах Нираги загорелся гнев. Нет, не гнев. Настоящий, первобытный, убийственный фурор. Бешенство зверя, у которого отбирают его добычу.

Он резко, с силой столкнул Лию со своих колен, даже не глядя на нее, и та с визгом повалилась на пол. Нираги этого не заметил. Он встал, и быстрым, хищным шагом направился к барной стойке. К Рэн и Чишие.

Анн в это время наблюдала за этой сценой как за самым захватывающим фильмом в своей жизни. Она лениво покрутила бокал и ухмыльнулась.

— О, сейчас будет весело.

Лия, поднявшись с пола, психовала и орала на весь бар:

— Какого хрена?! Сугуру! Ты охренел?!

Но Нираги ее не слушал. Для него Лия больше не существовала. Его лицо было напряженным, как тетива лука, взгляд темным и мертвым. Он шел к цели.

Рэн и Чишия прервали поцелуй за секунду до того, как Нираги подошел к ним. Чишия даже не удостоил его взглядом — он лишь лениво усмехнулся, вытер губы тыльной стороной ладони и допил свой напиток, словно ничего не произошло. Его невозмутимость бесила Нираги еще больше.

А вот Рэн... Рэн специально задержала на Чишие взгляд, ласково погладив его по плечу, а затем медленно повернула голову к Нираги. Ну и что ты теперь сделаешь, палач?

Нираги подошел к ним и остановился в опасной близости. От него пахло бурбоном, яростью и ментолом.

— Ты совсем охренела, Кано? — рявкнул он на Рэн, его здоровый кулак сжался до хруста костей. Голос сорвался на рычание.

Рэн невозмутимо скрестила руки на груди, хотя внутри ее всю трясло, и разбитые ребра ныли от напряжения.

— А ты? Что за дешевый цирк ты устроил с этой Лией?

Нираги скрипнул зубами с таким звуком, что бармену показалось, будто у него сейчас челюсть треснет.

— Это другое! Я — боевик, мне...

— Ах, конечно, — Рэн ядовито усмехнулась, и эта усмешка была насквозь фальшивой и болезненной. — «Другое». Другое только тогда, когда удобно тебе, да? Когда ты можешь таскать за собой каждую первую сучку, а я должна сидеть в углу и делать вид, что не замечаю?

Чишия с ленивым интересом наблюдал за перепалкой, словно за игрой в теннис, а затем не спеша встал.

— Знаешь, Нираги, — он ухмыльнулся своей фирменной, чарующей улыбкой, в которой не было ни капли тепла. — Если бы ты не вел себя, как полный, клинический идиот, может, Рэн не пришлось бы искать компанию в другом месте. Ты сам подтолкнул ее.

Нираги напрягся так, что казалось, у него сейчас жилы лопнут на шее. Здоровый кулак сжался еще сильнее.

— Да я тебя сейчас...

— Ты меня что? — невозмутимо спросил Чишия, даже не моргнув перед угрозой. — Ударишь? На глазах у всех? Веди себя как взрослый, Сугуру.

Нираги замер. Его трясло от бешенства. Еще мгновение, еще одно слово от Чишии, и он бы реально врезал ему, наплевав на правила Пляжа. Но он резко, со свистом выдохнул и отвернулся.

— Иди к черту, — бросил он Чишие через плечо, прежде чем повернуться к Рэн.

Она все еще смотрела на него вызывающе, хотя ее лицо было бледным, как смерть.

Нираги не стал больше говорить. Он резко схватил Рэн за запястье здоровой руки и с силой рванул за собой. Веревки в подвале были нежнее, чем его хватка.

— Ты че творишь, а?! — огрызнулась она, пытаясь вырваться, но он тащил ее к выходу, не обращая внимания на ее сопротивление.

— Мы поговорим. Прямо сейчас, — бросил он ледяным тоном, таща ее за угол, прочь от бассейна и любопытных глаз.

Чишия, глядя им вслед, лишь лениво ухмыльнулся и снова сел за столик:

— Забавный он все-таки. Как дикое животное в клетке.

Анн пожала плечами, делая глоток:

— Согласна. Идиот клинический.

— Это одно и то же. Стеклянные люди не умеют любить, они умеют только разбивать.

— Возможно.

Нираги грубо затащил Рэн за угол главного корпуса, в темный, глухой проулок, где пахло сыростью и бетоном. Он с силой впечатал ее спиной в холодную стену, сжимая ее запястье так сильно, что Рэн могла поклясться — еще чуть-чуть, и кость треснет. Но она не пикнула. Только смотрела на него безумным, горящим взглядом.

— Какого хрена ты творишь, Кано?! — его голос сорвался на глухое, звериное рычание. Он навис над ней, блокируя все пути отхода. — Что это, мать твою, за цирк с Чишией был?! Ты решила, что можешь трахаться с каждым встречным на моих глазах?!

Рэн дико, яростно дернула руку, но он не отпускал. Боль в запястье была невыносимой, но боль внутри была еще хуже.

— А ты что творишь, Нираги?! — ее голос был ядовитым, сорванным. — Разве не то же самое ты устраиваешь с этой Лией?! Думаешь, можешь таскать за собой каждую первую сучку Пляжа, шептать ей на ухо, а потом еще злиться, когда я не сижу в углу, страдая и глотая слезы?! Ты думал, я буду твоей верной собачкой, которая ждет, пока хозяин наиграется?!

Нираги скрипнул зубами с таким звуком, что в тишине проулка это прозвучало как выстрел.

— Это другое! Она — новенькая, я просто...

— Ах, конечно. «Другое». — Рэн наклонилась ближе к нему, игнорируя опасность, игнорируя его сжатые кулаки. Ее губы почти касались его уха, обжигая горячим дыханием. — У тебя — «другое». У тебя — забава. А у меня? У меня — вызов. Ты можешь флиртовать с кем угодно, а я нет? Ты думал, что запер меня в том подвале навсегда?!

— Да мне плевать, что ты там делаешь! С кем спишь, кого целуешь! — взорвался он, но его глаза метались по ее лицу с такой дикой, панической скоростью, будто пытались разгадать, насколько сильно этот поцелуй с Чишией был настоящим. Он врал. Ему было не плевать. И эта ложь душила его.

— Правда? — Рэн ядовито усмехнулась, чувствуя, как внутри нее все вибрирует от торжества и боли одновременно. — Тогда какого черта ты меня сюда затащил, Сугуру? Зачем ты испортил Лие настроение? Ты ведь ревнуешь. Ревнуешь меня к Чишие. Как собака к своей кости.

Он замер. Это слово — «ревность» — ударило его сильнее, чем пуля. Гнев в нем вскипел, словно вулкан. Гнев на нее, на Чишию, на этот гребаный Пляж, но больше всего — на самого себя. За то, что он, палач Сугуру Нираги, позволил какой-то мелкой девчонке пробраться ему под кожу.

Его здоровая рука рванула вверх, схватив ее за подбородок с такой силой, что ее челюсть жалобно хрустнула. Он заставил ее посмотреть прямо в его пылающие, безумные глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме тьмы и первобытной жажды обладания.

— Ты меня испытываешь, Рэн? — голос его был низким, опасным, срывающимся на хрип. — Хочешь проверить, насколько быстро я сорвусь?

Рэн не отстранилась. Она только ухмыльнулась этой своей дерзкой, ломаной ухмылкой, хотя ее сердце колотилось в горле, как бешеная птица.

— А ты не боишься проиграть в эту игру, Сугуру? Не боишься признать, что ты проиграл? Что я — единственное, что ты не можешь контролировать на этом чертовом острове?

— Если ты думаешь, что можешь меня разозлить, Кано, ты ошибаешься, — прошептал он ей прямо в губы, и его горячее дыхание смешалось с ее дыханием. — Я уничтожу тебя. Сломаю. Так же легко, как Чишию.

— Тогда почему ты так бесишься? — усмехнулась она, чувствуя, как ее собственное тело предает ее, подаваясь навстречу ему, вопреки всей боли и ненависти. — Почему ты до сих пор не ушел?

Мгновение тишины. Удушающей, звенящей тишины, в которой слышалось только их рваное, тяжелое, безумное дыхание. Время остановилось. Неоновые огни бара казались далекими звездами. А затем он рывком наклонился ближе, и их лица оказались в миллиметре друг от друга.

Его губы были в сантиметре от ее губ. Рэн видела каждый шрам на его лице, каждую ссадину, видела эту дикую, обнаженную тьму в его зрачках. И внутри нее все выло от желания, чтобы он снова поцеловал ее. Жестко, окровавленно, как на крыше. Чтобы он заполнил эту удушающую пустоту, которую она так фальшиво пыталась заполнить Чишией.

— Ты доведешь меня, Рэн... — его голос срывался на хриплый, мучительный шепот. — Я убью нас обоих.

— Отлично. Значит, я все делаю правильно. В этой нашей больной, сломанной игре.

На секунду в его глазах вспыхнуло что-то темное, необъяснимое. Что-то, похожее на... мольбу. Его пальцы скользнули по ее щеке — бережно, почти нежно, так контрастируя с его хваткой на подбородке. Но затем он резко, с диким хрипом отпрянул. Словно сам себя удерживал на краю этой бездны. Оборвал эту невидимую нить, которая снова начала затягиваться у них на шеях.

Он выпустил ее лицо, выпустил ее руку и отступил на шаг назад. Его грудь высоко поднималась, лицо было бледным, как смерть. Он снова надевал свою маску. Тяжелую, уродливую маску безразличия.

— Это еще не конец, Кано, — бросил он через плечо, но его голос был странно хриплым, ломаным. Он не смотрел на нее. — Мы еще сыграем в «Кровавый расклад». И тогда ты пожалеешь, что вообще появилась на Пляже.

Железная дверь в конце проулка с грохотом захлопнулась за ним.

Рэн выдохнула. Ее ноги подкосились, и она медленно сползла по холодной бетонной стене на землю. Ее всю крупно трясло. Черт, почему ее сердце так бешено, так сумасшедше стучит? И почему в этом стуке нет ни капли триумфа от ее маленькой победы с Чишией? Только глухая, выжигающая изнутри боль и это жуткое осознание: Чишия был прав. Стеклянные люди не умеют любить. Они умеют только разбивать и разбиваться.

Рэн провела пальцами по губам, все еще ощущая его близость, его запах, его ментоловый вкус, который засел у нее на языке. Поцелуй с Чишией был ложью. Был ошибкой. А вот это... эта ненависть, эта боль, этот безумный, смертельный резонанс с Нираги — это было самым настоящим, самым живым, что у нее осталось.

Ее сердце бешено стучало в ушибленные ребра.

Она не понимала, что только что произошло в этом темном проулке. Была ли это ее победа или ее полное поражение?