Твои глаза - Мой приговор.

Ты — мой худший выбор, Но единственный.

Запах спирта и йода, казалось, въелся Рэн под ногти. Анн затягивала эластичный бинт на ее грудной клетке с профессиональной, безжалостной точностью. Каждый оборот отзывался в позвоночнике острой, ослепляющей вспышкой боли.

— Дыши глубже, Кано. Ребра целы, просто сильный ушиб и трещина. Жить будешь, — Анн завязала узел и отошла к раковине, смывая с рук мыльную пену. — Но на пиковые игры я бы тебе ходить не советовала в ближайшие дни.

Рэн судорожно натянула чистую черную майку, морщась от каждого движения.

— Как будто у меня есть выбор, Анн. Нас распределяют как мясо на бойне.

— И это мясо сегодня на удивление слаженно работало, — Анн повернулась, опершись о медицинский стол, и прищурилась. — Нираги вытащил тебя. Ты вытащила его. Что между вами происходит?

Рэн замерла, поправляя край майки. Внутри все скрутилось в тугой, болезненный узел. Перед глазами до сих пор стоял бешеный, дикий взгляд Сугуру, когда он закрыл ее от пули, и то, как его лицо побелело, когда она сама снесла штурмовику голову, спасая его шкуру.

— Ничего, — глухо отрезала Рэн, сжимая кулаки. — Мы просто не дали друг другу сдохнуть, чтобы не портить статистику команды. Между нами стена, Анн. И мне плевать, что у этого психопата в башке.

— Ну-ну, — Анн покачала головой, явно не поверив ни единому слову. — Пойдем на воздух. Тебе нужно выпить чего-нибудь покрепче, чтобы снять этот адреналиновый ступор.

Они спустились к открытому бару у бассейна. Солнце палило нещадно, заливая Пляж слепящим, янтарным светом. Вокруг звенели бокалы, смеялись люди, играла музыка — эта фальшивая, карнавальная атмосфера рая посреди ада всегда вызывала у Рэн тошноту. Они сели за стойку. Рэн сразу заказала двойной виски. Алкоголь обжег горло, но притупил тупую, ноющую боль в груди.

— Признайся, ты ведь ждешь, что он придет? — ухмыльнулась Анн, лениво качая свой коктейль.

— Я бы предпочла сыграть еще в десяток Пиковых игр, чем видеть его рожу, — огрызнулась Рэн, делая еще один тяжелый глоток.

Их разговор прервал один из боевиков, подбежавший со стороны холла:

— Анн! Шляпник вызывает срочно!

Анн тяжело вздохнула, допила свой напиток и поднялась со стула:

— Ладно, Кано. Оставляю тебя. Постарайся не разнести этот бар, если твой напарник решит нарисоваться.

— С чего бы... — начала Рэн, но договорить не успела.

Стоило Анн скрыться за углом, как тень упала на стойку. Пространство рядом мгновенно пропиталось запахом пороха, дорогого парфюма и ментолового дыма.

— Ты заняла мое место, малявка, — раздался над ухом ледяной, хриплый голос, от которого у Рэн по спине пробежали колючие мурашки.

Нираги бесцеремонно сел на соседний стул. Его сломанная рука все еще была зафиксирована, лицо в багровых ссадинах, но в глазах горела та самая отстраненная, высокомерная стужа, которая выводила ее из себя больше всего. Он вел себя так, словно час назад они не захлебывались кровью в одном коридоре.

— О, прости, не заметила здесь таблички «место для вечно недовольного урода», — выплюнула Рэн, даже не повернувшись к нему и сжимая бокал так, что стекло жалобно звякнуло.

— Я бы сейчас очень обиделся, Кано, но твое жалкое, никчемное существование меня в принципе не волнует, — лениво протянул Нираги, здоровой рукой притягивая к себе бутылку бурбона и наливая полный стакан.

— Да неужели? — Рэн резко повернула к нему голову, ее глаза вспыхнули яростью. — Что же ты тогда не отлипал от меня всю игру? Забыл, как закрыл меня своей тушей?

Нираги медленно повернул к ней лицо. Его губы растянулись в хищной, мертвой ухмылке, обнажающей клыки. Взгляд был пустым, колючим, бьющим наотмашь.

— Ой, не льсти себе, девочка. Мне просто не улыбалось терять очки из-за того, что тупая девка не умеет вовремя пригнуть голову. Я спасал свою шкуру, а не твою.

— Как трогательно! — Рэн со стуком поставила бокал на стойку, чувствуя, как внутри срывает последние тормоза. Этот его холод, эта маска безразличия после всего, что было — это было невыносимо. — Да ты просто трусливый кусок дерьма, Сугуру! Строишь из себя ледяного короля, а сам...

— Заткни свой рот, — резко, опасно тихо оборвал ее Нираги. Его голос упал до зловещего шепота, от которого у бармена за стойкой перехватило дыхание, и тот поспешил ретироваться.

— Не заткнусь! — крикнула Рэн, вскакивая со стула. Напряжение между ними вспыхнуло с такой силой, что воздух вокруг, казалось, стал осязаемым, тяжелым, как перед грозой. — Ты вообще нормальный?! В чем твоя гребаная проблема?! Ты сначала орешь, что порежешь за меня любого, лезешь под пули, а теперь сидишь тут и делаешь вид, что я пустое место?! У тебя биполярка обострилась, псих недоделанный?!

Нираги резко поднялся, с грохотом отшвырнув стул назад. Он навис над ней всей своей массивной, угрожающей фигурой. Его зрачки сузились до размеров пулевых отверстий, лицо исказилось от бешеного, сдерживаемого гнева.

— Моя проблема?! — взревел он, и этот крик заставил нескольких людей у бассейна испуганно обернуться. — Ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь, шавка?! Ты решила, что раз я не пристрелил тебя в первый же день, то имеешь право орать на меня?!

— Да! Имею! — Рэн сделала шаг вперед, сокращая расстояние между их лицами до минимума, тяжело дыша ему прямо в губы. Ее трясло от ярости, от этой дурацкой, ломающей обиды, которую она не могла контролировать. — Потому что ты тупой, конченый психопат! Ты боишься! Боишься признать, что тебе не плевать!

— Мне плевать на тебя! Слышишь?! Плевать! — выплюнул Нираги, его здоровая рука сжалась в кулак так, что кожа на костяшках побелела.

— Лжец! — Рэн замахнулась, вкладывая всю свою злость, всю боль от разбитых ребер и этого безумного дня в хлесткую, сокрушительную пощечину. Ее ладонь уже летела к его лицу.

Но Нираги был быстрее. Намного быстрее.

Его здоровая рука мертвой хваткой перехватила ее запястье в сантиметре от своей щеки. Рывок — и он с силой рванул ее на себя, буквально впечатывая ее тело в свою грудь. Рэн вскрикнула от острой боли в ушибленных ребрах, но звук потонул в его горле.

Нираги жестко, по-животному впился в ее губы.

Это не было поцелуем. Это было нападением, дикой, необузданной агрессией. Его зубы больно полоснули по ее и без того разбитой нижней губе, смешивая их кровь. Его пальцы намертво впились в ее волосы на затылке, заставляя запрокинуть голову, не давая ни единого шанса вырваться или вздохнуть. Рэн ослепла от этого напора. В голове взорвалась сверхновая. Горячее, рваное дыхание, жесткие, требовательные губы, которые буквально выжигали ее изнутри. И самое страшное — она не чувствовала отвращения. Внутри нее разверзся настоящий, первобытный хаос, адреналиновый шторм, от которого заложило уши. Земля ушла из-под ног.

Толпа вокруг бара мгновенно затихла. Музыка казалась далеким шумом. Все смотрели на них со смесью шока и оцепенения. Никто не решался дышать.

Нираги резко, с трудом оторвался от ее губ. Его дыхание было тяжелым, свистящим, глаза горели диким, ненормальным огнем. Он не отпускал ее, продолжая держать за волосы, и наклонился к самому ее уху, обжигая кожу хриплым, угрожающим шепотом:

— Еще раз поднимешь на меня руку, Кано... и я сломаю ее. Следи за своим гребаным языком.

Он резко оттолкнул ее от себя. Рэн покачнулась, хватаясь за стойку, чтобы не упасть. Сердце колотилось в горле как сумасшедшее, губы горели от крови и его вкуса.

Нираги развернулся и яростным, быстрым шагом пошел прочь, даже не оглядываясь.

Рэн стояла в абсолютном ступоре, тяжело дыша, ее всю крупно трясло. Она коснулась пальцами губ — на них осталась свежая кровь.

Где-то со стороны шезлонгов раздался громкий, издевательский голос Агуни, который наблюдал за этой сценой издалека:

— Ну наконец-то! Я уж думал, они быстрее перестреляют друг друга, чем разберутся со своими гормонами! Свели-таки!

Боевики вокруг разразились громким, диким хохотом. Этот смех привел Рэн в чувство. Внутри вспыхнул такой бешеный, удушающий стыд пополам с чистой ненавистью, что ей захотелось сжечь весь этот чертов Пляж. Она ни на кого не посмотрела. Протянув руку за стойку, она просто цапнула целую, еще закрытую бутылку крепкого виски, развернулась и быстрым, ломаным шагом направилась к лестнице, ведущей на крышу главного корпуса. Ей нужно было исчезнуть. Срочно.

На крыше главного корпуса гулял ледяной ночной ветер. Небо над Токио было мертвым — ни одной звезды, только холодная, беспросветная тьма.

Рэн сидела на самом краю бетонного парапета, свесив ноги в пустоту. Внизу, далеко внизу, мерцал огнями бассейн Пляжа, доносились глухие отголоски непрекращающейся тусовки. Рядом лежала уже наполовину опустошенная бутылка виски. Алкоголь больше не обжигал — он просто тек внутрь, превращая мысли в тяжелую, вязкую жижу, но так и не давая желанного забвения. Каждое дыхание отдавалось тупой болью в ребрах, но Рэн было плевать. Она ненавидела себя. Ненавидела этот мир. И больше всего на свете ненавидела Сугуру Нираги.

За спиной раздался тяжелый, шаркающий шаг и тихий скрежет железа.

Рэн даже не обернулась. Она знала этот шаг. Знала этот рваный ритм дыхания.

Нираги подошел ближе и остановился в паре метров, прислонившись спиной к вентиляционной трубе. Его сломанная рука была прижата к телу, в здоровой дымилась сигарета. Огонек тускло выхватывал его бледное лицо, на котором снова застыла эта колючая, непроницаемая маска. Полное отсутствие эмоций. Лед.

— Ты дура, Кано? Тебя жизнь вообще ничему не учит? — глухо, с явным раздражением бросил он в пустоту. — Решила свести счеты с жизнью, свалившись отсюда по пьяни?

Рэн сделала медленный глоток прямо из горлышка, утерла рот тыльной стороной ладони и наконец повернула к нему бледное лицо. Ее глаза были воспаленными, дикими.

— А тебе-то какая разница, Нираги? Ты же сам сказал — твое существование меня не волнует. Чего приперся? Иди и дальше строй из себя ледяную статую.

Нираги сделал глубокую затяжку, морозный ветер тут же унес дым в сторону. Он посмотрел на нее исподлобья, жестко, без единого намека на тепло.

— Пришел посмотреть, как ты сдыхаешь. Жалею, что не пристрелил тебя в первый же день. Я тебя ненавижу. Ненавижу твой голос, твою тупую дерзость. Ты ходячая проблема.

— Взаимно, Сугуру, — Рэн горько, ядовито ухмыльнулась, чувствуя, как алкоголь бьет в голову, развязывая язык. — Я тебя тоже ненавижу. До тошноты. До дрожи в суставах. Ты жалкое чудовище, которое прячется за своим автоматом и пирсингом, потому что до смерти боится быть человеком.

Нираги дернулся, словно его ударили током. Он отшвырнул сигарету, и она яркой искрой полетела вниз, в темноту. В два широких шага он преодолел расстояние между ними, схватил ее здоровой рукой за плечо и с силой сдернул с парапета, ставя перед собой. Бутылка покатилась по бетону, глухо звеня.

— Заткнись... — прорычал он, приблизив свое лицо к ее лицу. В его глазах снова начали проступать опасные, безумные искры. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего!

— Так расскажи! — крикнула Рэн прямо ему в челюсть, вцепляясь пальцами в отвороты его куртки. Ее всю трясло, слезы злости и бессилия наконец закипели в глазах. — Зачем ты это делаешь, Сугуру?! Зачем ты лезешь ко мне?! Зачем спасаешь, если потом топчешь ногами?! Зачем целовал там, внизу?! Чего ты от меня хочешь, черт тебя дери?!

Они стояли вплотную, тяжело, загнанно дыша друг другу в губы. Между ними снова вспыхнуло то самое дикое, ненормальное напряжение, которое ломало все барьеры.

Нираги смотрел в ее заплаканные, полные ярости и боли глаза, и его маска безразличия наконец дала глубокую трещину. Под ней обнаружилось такое количество выжигающей, темной боли и безумия, что у Рэн перехватило дыхание.

— Я хочу, чтобы ты исчезла из моей головы, Кано, — хрипло, почти мучительно выдохнул он.

И в следующий миг его сдерживающий контур окончательно лопнул.

Нираги резко прижал ее к себе здоровой рукой, перечеркивая все свои запреты. Это был второй поцелуй, но он кардинально отличался от того, что был внизу. В нем не было прежней жестокости — в нем была чистая, первобытная, ломающая ребра страсть и отчаяние обреченных. Он целовал ее так, словно этот вдох был последним перед казнью, словно он пытался выпить ее душу через эти искусанные губы. Рэн ответила мгновенно, срываясь в этот омут с головой. Ее руки взлетели к его затылку, пальцы запутались в его волосах. Она прижималась к нему всем телом, наплевав на адскую боль в ребрах, растворяясь в его запахе, в его горячих, сумасшедших губах. Это было безумие. Абсолютный, чистый треш, сносящий крышу. Ветер выл вокруг них, а они целовались на краю бездны, как два смертника, у которых осталась одна секунда до взрыва.

Нираги стонал ей в губы, его здоровая рука судорожно сжимала ее талию, притягивая все ближе, ближе, ломая последние крупицы здравого смысла...

И вдруг он замер.

Сугуру резко отстранился. Его грудь высоко поднималась, дыхание было рваным, безумным. На губах блестела слюна пополам с кровью.

Рэн покачнулась, тяжело дыша, ее глаза были расширены от шока, зрачки огромные, шальные. Она смотрела на него, ничего не понимая, полностью потерянная в этом урагане эмоций.

Нираги смотрел на нее. В его глазах больше не было ярости — там была глухая, мертвая, бесконечная пустота человека, который только что собственноручно подписал себе приговор. Его губы дрогнули.

— Прости, — глухо, едва слышно выдавил он. — Просто... прости.

Это слово прозвучало так чуждо и страшно из его уст, что у Рэн похолодели пальцы.

Нираги резко развернулся. Не оглядываясь, шатаясь от переполнявших его эмоций и боли в сломанной руке, он быстрым шагом направился к двери с крыши. Железная дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, отсекая его от нее.

Рэн осталась стоять на ледяном ветру. Ее ноги подкосились, и она тяжело опустилась прямо на холодный бетон крыши. Голова шла кругом, сердце глухими ударами било в сломанные ребра. Она сидела в абсолютном, сокрушительном ахуе, глядя на закрытую дверь, а по ее щекам медленно катились горячие слезы.