Трещина в стене
Прошло всего несколько дней, но в памяти всё казалось будто зыбким, почти неосязаемым — как будто та ночь была не реальностью, а странным, туманным сном. Иногда Изара ловила себя на мысли, что могла бы списать всё на воображение, если бы не тянущая ломота в плече, не лёгкий след от бинтов, не затерявшиеся в теле призрачные прикосновения.
Маркиз Винтер вернулся в своё поместье, и вместе с ним исчезло постоянное давление со стороны герцога. Больше не было записок, требующих встреч. Не было внезапных визитов, от которых сжимался живот. Воздух стал другим — словно от него убрали гнет, дав ей передышку. И всё же в этой передышке что-то тревожило.
Зима вступала в свои права. Изара распахнула окно, впустив в комнату поток холодного, обжигающего воздуха. Он пронзил кожу, будто стараясь вытеснить из неё всё, что осталось от осени, от прошлой жизни. Запах снега, сырости и хвои щекотал нос, пробуждая что-то древнее, почти детское — ощущение, что впереди праздник, хоть в её жизни праздников давно не было. Она вдохнула полной грудью и задержала дыхание — как будто надеялась сохранить этот момент в себе подольше.
Снег искрился, словно кто-то рассыпал по лесу пыль из бриллиантов. Всё вокруг было до странного тихим. Только её дыхание и лёгкое поскрипывание пола под ногами.
Холод стал покусывать пальцы. Она нехотя захлопнула окно, но продолжала смотреть в стекло, пока в отражении не увидела себя. Бледное лицо, волосы, собранные в спешке. Сегодня — день благотворительного представления. Школьники, дети, члены королевской семьи... Это было больше, чем просто мероприятие. Это был день, когда её будут видеть.
«Ты должна выглядеть достойно, мисс Дэйли», — ровным, чуть усталым голосом напомнила вчера директор школы. Та встреча всё ещё звенела в голове — слова о внешности, о репутации, даже о её велосипеде, будто он был преступлением.
— Что плохого в велосипеде... — проворчала Изара, стягивая волосы в прическу.
Она закончила довольно быстро, благодаря опыту, накопленному в этом учебном году. Но тут же память подбросила ей голос, холодный, ленивый:
— Эта прическа тебе не идёт.
Герцог. Даже в своей голове она не могла от него спрятаться. Эти слова он сказал ей осенью, на дороге, засыпанной листьями. Солнце тогда пробивалось сквозь платаны и падало на её волосы почти точно так же, как сейчас — узкими полосками света.
«У тебя красивые волосы. Как шерсть», — эхом донёсся его прежний голос.
Она снова отвернулась от зеркала, будто боясь встретиться с его взглядом, даже если он — всего лишь в её голове. Его комплименты пугали её больше, чем оскорбления. Потому что они были правдой. Потому что в них было что-то, чего она не могла понять.
Плечо больше не болело. Синяки почти исчезли. Он действительно сдержал обещание в ту ночь. Несмотря на всё — на страх, на отчуждение, на ту чудовищную напряжённость в начале... Он не причинил ей боли. Он успокаивал её — не словами, а прикосновениями, мягкими, почти врачебными, осторожными, как будто пытался сказать: «Я вижу, как тебе больно. И я не враг».
И всё же он оставался им. Или должен был быть.
Изара вздрогнула, заметив время. Она вскочила и бросилась искать туфли. Новое платье сидело безупречно, но она уже знала, как будут ныть ноги к вечеру. Однако она была готова вытерпеть. Сегодня это имело значение.
Когда она вышла из комнаты, её встретил отец. Лука сиял, как будто увидел не просто дочь, а звезду на сцене.
— Ах, ты сегодня настоящая красавица, моя девочка! — воскликнул он с искренним восхищением, ставя на стол завтрак. — Ты затмишь всех в Кальдервине, вот увидишь!
— Папа, там будут дамы с такими нарядами, что рядом со мной я буду смотреться как серая мышка, — фыркнула Изара, но в голосе была нежность.
— Пф! Ни золото, ни серебро не заменят настоящую красоту. А она у тебя в глазах, в сердце. Ты светишься!
Изара усмехнулась и покачала головой. В его глазах она была идеальной — даже если проспала и пришла с грязной обувью. Но именно в этом была его сила — видеть в ней то, чего она сама в себе не замечала.
— Ах, подожди... — Лука вдруг замер, вспоминая. — Твой браслет. Почему бы не надеть его?
— Браслет? — переспросила она и вдруг вспомнила — тонкое украшение, подаренное им в прошлом году.
— Тот самый. Ты носила его на балу у герцога. Он идеально подойдёт.
Она кивнула, уловив ту мягкую гордость в голосе отца, и вернулась в комнату. Порывшись в ящике, нащупала холодный металл и застегнула браслет на запястье. Он оказался чуть свободен, но сидел прочно. Она вышла, протянув руку, словно демонстрируя сокровище.
— Ну? — спросила она, полуулыбаясь.
— Абсолютное совершенство! — с теплотой проговорил Лука, обняв её за плечи.
Он вдруг задержал взгляд, став чуть серьёзнее.
— Будь осторожна, Изара. С таким видом ты точно привлечёшь внимание. Только не давай никому шанса забрать тебя.
Она кивнула. В его словах была шутка, но и тревога — отцовская, щемящая, почти предчувствие.
— Обещаю, папа. Я вернусь домой.
***
Издали она казалась всего лишь точкой — слабым силуэтом на фоне серебристого утреннего света, затерянным среди деревьев и густого тумана. Но он знал. Он всегда знал. Даже с такого расстояния — почти в милю — его глаза безошибочно узнавали изгиб её походки, то, как она держит руки, как останавливается на секунду, будто колеблясь, а потом всё же продолжает идти.
Уголки его губ едва заметно дрогнули, будто от слабого, призрачного воспоминания. Это была она. Изара.
Её фигура медленно приближалась, двигаясь по узкой тропе между охотничьими угодьями, ведущей к старому розовому саду позади особняка. Он склонил голову набок, взгляд стал внимательнее, а брови удивлённо нахмурились.
— Почему она сегодня идёт пешком?
Руан тихо присвистнул, чуть подался вперёд, ближе к стеклу, и вытянул указательный палец — будто приглашал кого-то. Маленькая лисица бесшумно подбежала и устроилась рядом, будто давно привыкла к этому утреннему ритуалу. Он поднял её на руки, приподняв на уровень глаз, так, чтобы её пушистая мордочка оказалась на фоне приближающейся девушки.
Лиса была тёплой, мягкой, но не она занимала его мысли. Он снова прислонился к подоконнику, помещая зверька среди тяжёлых дамасских штор, тянущихся с потолка. Полотно шуршало от лёгкого сквозняка, обрамляя фигуру Руана, скрывая его от внешнего мира. Он медленно пошевелил рукой — как будто хотел подарить лисицу той, кто не подозревал о его наблюдении. Но зверёк вывернулся и юркнул обратно в клетку.
Знакомство Изары с его лисой не задалось — и всё же он не считал это полной неудачей. Он всё равно остался у окна, глядя туда, где она исчезала из поля зрения.
Утренний свет мягко ложился на пол, в уголке комнаты потрескивал огонь в камине, но Руан ничего этого не замечал. Уже давно он сделал привычкой садиться сюда, на этот подоконник, каждое утро — и просто ждать. Он ждал, пока она выйдет из маленькой, причудливой хижины лесника и неуклюже ступит на тропинку, ведущую через лес. Просто чтобы идти на работу. Просто... чтобы быть.
Он видел её так почти каждый день. Но теперь — после той ночи — всё было иначе.
— Ей лучше? — спросил он самого себя, чуть слышно, так, что даже огонь в камине будто стих.
Перед глазами всплыло то, как она выглядела в последний раз, когда он держал её на руках: бледная, с дрожащими пальцами, испуганная и измождённая. Он не мог забыть ни её болезненные рыдания, ни то, как она сжалась, как будто прячась от всего мира — даже от него.
Блестящие, заплаканные глаза. Щёки, красные от слёз. Он чуть не зарычал — от бессильной ярости, от странной боли, которую не умел назвать. Чёрт возьми, почему он так реагирует? Почему она не выходит у него из головы?
Он мог бы снова встретиться с ней. Мог бы подойти, как делал раньше — с ухмылкой, с язвительным замечанием. Но что-то изменилось. В ту ночь... в ту ночь в нём что-то сдвинулось.
Он оттолкнулся от окна и медленно опустился в кресло у камина. Взял газету, но взгляд скользил по строкам, не вникая ни в одно слово. Мысли упрямо возвращались — к ней, к той сцене, которую он прокручивал в голове снова и снова.
Изара, измождённая, почти без сознания, когда он перевязывал её раны. Лекарство в его руках, её настороженный взгляд, когда он поднёс бутылку к её губам. Она вздрогнула, когда он коснулся её лица — слишком резко, слишком властно. Осторожно приоткрыл её рот и влил жидкость в горло. Она глотала, как солдат — быстро, с отвращением.
Он запомнил всё до мелочей: как вытер остатки лекарства с её губ своим носовым платком. Как сунул ей в рот конфету — сладость, будто искупление за горечь. Как она замерла, зажав её губами, ни разу не пытаясь ни проглотить, ни выплюнуть. И как снова пошли слёзы, бесшумно, непрерывно, как ручьи весной.
Он коснулся её щёк — неумело, неловко, будто впервые касался живого человека. Они были мокрые. Горячие. Он продолжал — стирал их одну за другой, а она только дрожала. Она не протестовала. Она сдалась. Но не из доверия — скорее из изнеможения.
— Тебе всё ещё больно?
Он задавал этот вопрос, зная, что не может ничем помочь. И от этого чувствовал себя ничтожно малым. Она кивнула. Тогда он просто обнял её — крепко, как мог. И она не вырвалась. Она осталась в его объятиях. Рыдала, пока весь его свитер не пропитался её слезами.
Это воспоминание жгло. Он отложил газету и откинул голову назад, долго смотря в потолок, как будто там можно было найти ответы. Он не мог забыть тот взгляд — неразбериху, пустоту в её глазах. Обычно, когда она плакала, он чувствовал возбуждение. Ему нравилось играть с её чувствами, нравилось видеть, как страдает её милое лицо. Но тогда... он не знал, что делать.
Эти слёзы были другими. Они не были слезами боли или страха. В них не было ни капли сопротивления. Только пустота. Как будто она больше не надеялась ни на что.
Он вдруг понял — он ненавидит такие слёзы.
Ему захотелось... заставить её снова чувствовать. Вернуть её к жизни. К себе. Придушить её — не в буквальном смысле, а только чтобы выбить из неё эту пустоту. Стереть. Сломать, но так, чтобы потом собрать по кусочкам — только для себя.
И всё же... это чувство не было злым. Оно было мучительным. Будто он наконец дотронулся до чего-то настоящего, глубоко спрятанного внутри себя, и это что-то начало болеть. Как первая трещина в стене, которую ты строил всю жизнь.
Он хотел её. Всю. Её страхи, её радость, её мечты. Её слёзы. Но только если они — из-за него.
Он вспомнил, как откидывал волосы с её лица, как ждал, когда её дыхание станет ровным. Как надеялся, что она будет ему доверять. Что эта странная, почти святая радость, которую он тогда ощутил, вернётся. Но она не вернулась. И он не знал, как её вернуть.
В этот момент раздался стук в дверь. Руан вздрогнул — как будто его вырвали из транса.
— Господин, это Аларик, — донёсся голос.
— Входи.
Он выпрямился, медленно поворачиваясь к слуге. Аларик подошёл с обычной степенной вежливостью.
— Мадам Айла спрашивала насчёт вашего расписания, — начал он. — У неё температура, поэтому она не сможет поехать на благотворительное представление с мадам Хавой. Она хотела бы, чтобы вы поехали вместо неё. Если у вас нет других планов...
Руан хмыкнул, приподняв бровь.
— Благотворительное представление?
— Оно будет в Кальдервине. Его устраивают несколько школ. Даже дети из деревни участвуют.
И тут всё встало на свои места. Он понял, почему Изара была одета иначе. Почему шла пешком. Почему смотрела вокруг не так, как обычно.
Он медленно встал, на губах заиграла тень улыбки.
— Что ж... с удовольствием сопровожу свою бабушку. Нам стоит подготовиться как следует. Благотворительное мероприятие, говоришь?.. Прекрасно.