56
Всю следующую неделю Черри будто исчезла. Нет, физически она всё ещё находилась в стенах реабилитационного центра, ела один раз в день по настоянию врачей, появлялась в столовой, но... её будто не было, как в первые недели пребывания в реабилитации. Она отказалась от визита Ромы, даже не вышла, когда он приехал. Влад, её психолог, каждый день приходил и стучал в палату, но получал в ответ лишь тишину. Он не настаивал — знал, что давление только усугубит состояние.
И никто не знал, что творится внутри неё.
А внутри — шторм. После письма Глеба, этих нескольких строчек, написанных чужим, холодным почерком, в Черри будто что-то окончательно рухнуло. Глеб дал ей разрешение жить — но будто забрал у неё право любить. Он отпустил. Сказал «Живи», но не сказал «Я жду», «Я рядом», «Я скучаю». Он просто отдал её этой боли, как будто она должна справиться одна.
И Дана справлялась — как умела. Тишиной. Отстранённостью. Молчанием.
Но однажды утром, едва забрезжил рассвет, что-то в ней щёлкнуло. Не громко. Без вспышек. Просто... как лёгкий толчок изнутри. Она проснулась, как обычно, в пустоте, но впервые не захотела снова отвернуться к стене.
Она встала. Босиком прошла по прохладному полу и, не раздумывая, направилась к кабинету Влада.
Он ещё не начал приём, но она просто распахнула дверь, влетела в комнату и, запыхавшись, как будто бежала километры, произнесла:
— Я хочу жить без него. Помоги мне.
Влад отложил ручку. Посмотрел на неё, ничего не сказал. Только кивнул. Этот момент был важнее тысячи сессий.
Через пару дней к Черри приехал Серафим. Он ждал этой встречи давно — хотел убедиться, что ей действительно становится лучше. Дана выглядела бледной, но в её глазах не было той бездонной ямы, что была в прошлый раз. Теперь там — решимость. Сломанная, уставшая, но настоящая.
— Ты выглядишь... по-другому, — сказал Сима, сев рядом на скамейку во дворе.
— Я пытаюсь, — ответила она, чуть прищурившись от солнца.
— Слушай, я давно хотел спросить... — Серафим запнулся. — Ты всё ещё хранишь ту бумажку? От Глеба?
Черри медленно повернулась к нему. На секунду в её взгляде промелькнула боль, но она быстро накрыла её холодом. Подняла руку и приложила палец к губам.
— Тссс. Не говори. Не спрашивай. Я больше ничего не хочу ни слышать, ни знать про Глеба. Он сделал выбор. Теперь мой черёд. Я хочу научится жить для себя, а не для него. Я ненавижу его и хочу забыть всё, что было между нами.
Серафим замолчал. Понял: это не просто слова — это новый рубеж. Глеб был как наркотик, и сейчас Черри пыталась от него «отказаться». Каждый вопрос — это как новая доза, новый откат назад.
— Прости, — тихо сказал он. — Я просто... волнуюсь.
Она посмотрела на него и кивнула. И даже улыбнулась — впервые за долгое время искренне.
— Спасибо, что приехал. Я очень ценю это.
Вернувшись в палату, Черри долго сидела на кровати. Перед ней лежал блокнот — тот, что дал Влад. Поначалу он показался ей глупостью. «Писать свои мысли, когда и так рвёт изнутри?» Но сегодня, после разговора с Симой, ей захотелось попробовать.
Она взяла ручку. И не думая, начала писать. Мысли текли одна за другой — без логики, без структуры. Просто поток сознания.
Она писала:
«Я устала. Я хочу выйти отсюда другой. Я больше не хочу плакать из-за того, кто даже не плачет по мне. Я не хочу жить в прошлом. Я — Дана. Я — Черри. Я была сильной. Я могу быть ею снова. Глеб, знай: я учусь дышать без тебя.»
Рука дрожала. Глаза щипало. Но она продолжала. Страница за страницей. Писала про детство. Про мать. Про то, как впервые попробовала наркотики. Про то, как встретила Глеба. Про то, как он впервые посмотрел на неё так, будто в ней что-то было важное.
Про их ночи. Про их тату. Про ту бумажку, которую она до сих пор хранила в потайном кармашке под подушкой.
А потом — про реабилитацию. Про Рому. Про Влада. Про своих друзей.
Каждое слово вытягивало из неё что-то тёмное. И с каждой строчкой ей становилось легче. На один грамм. На одно дыхание.
Черри закрыла блокнот и прижала его к груди. Она не знала, будет ли счастлива. Не знала, простит ли когда-нибудь Глеба по-настоящему.
Но она знала одно: этот путь — её. И сейчас она идёт по нему впервые не за кем-то. А сама.