55
Прошло две недели с того момента, как Черри отдала своё письмо. Письмо, в котором она будто выплеснула всю душу, вывернув каждую боль, каждую трещину, каждый остаток надежды. Все эти дни она жила мыслью, что, возможно, Глеб держал это письмо в руках. Читал. Молчал. Может, плакал, может, улыбался — она не знала. Но знала, что её сердце всё ещё бьётся только ради этого ответа.
И вот сегодня был особенный день — впервые за всё время врачи разрешили, чтобы к Дане приехали сразу четверо: Рома, Слэм, Серафим и Кирилл.
Кирилл не видел Дану почти два месяца, и когда она вышла к ним во двор реабилитационного центра, он на секунду замер. Она была... другой. Всё ещё худая, всё ещё с потухшим взглядом, но в ней уже не было той бездонной темноты, что раньше засасывала всех рядом. Она двигалась медленно, но уверенно. Улыбнулась, сдержанно, но искренне. Это была уже не «та» Черри — это была та, кто начинает снова.
— Привет, Черри, — сказал Сима и сразу крепко обнял её.
— Ты держишься, — добавил Кирилл, глядя с лёгкой грустью. — Ты правда держишься, Черри. Ты молодец.
— Я стараюсь, — шепнула она. — Спасибо, что приехали.
Рома был рядом, как всегда, чутко наблюдая, чтобы никто из парней случайно не сказал что-то о Глебе. Он всё ещё считал, что этой теме не место в жизни Даны. Что она должна двигаться вперёд без этого привязанного прошлого.
Слэм это понимал, но в нём зрело другое — он держал в кармане маленькую бумажку, ту самую, которую ему отдал Глеб. На ней — короткий ответ, но он был. И Слэм знал: Дана должна это увидеть. Сегодня.
Когда Рома на время отошёл с врачом поговорить о лечении, Слэм подошёл ближе к Дане. Весь разговор был о ней, о её прогрессе, но Слэм наклонился и, как бы между прочим, вложил в её ладонь бумажку.
— Только прочитай, когда будешь одна. Поняла? — тихо сказал он.
Дана ничего не ответила. Просто сжала бумажку, будто это спасательный круг.
Потом были прощания, объятия, обещания, что скоро снова приедут. И, наконец, когда она вернулась в пустую палату, Черри осталась одна. Сердце билось в бешеном ритме. Она достала клочок, аккуратно развернула, будто боясь повредить.
На нём было всего лишь:
«Живи, Вишенька, даже если мы никогда больше не встретимся.»
Только эти слова.
Дана замерла. Поначалу даже выдохнула облегчённо — он читал. Он держал письмо в руках. Он знал.
Но спустя секунду по телу прокатился холод. Это был не тот ответ, которого она ждала. Где чувства? Где «я люблю тебя»? Где хоть намёк на то, что он тоскует так же, как она? Что его тоже ломало?
"Живи, даже если мы никогда не встретимся..."
Значит, он не собирается возвращаться. Он прощается. — пронеслось в мыслях у Даны.
Сначала было онемение. Потом внутри что-то оборвалось. Словно стекло треснуло — тонко, с хрустом, а потом осыпалось миллионами мелких осколков прямо ей под кожу.
Она села на кровать, уставившись в стену. Руки дрожали. Глаза налились влагой, но она не плакала — ещё нет. Просто сжимала бумажку, как будто могла выжать из неё больше слов. Какие-то другие слова. Более тёплые. Более... честные.
— Почему, Глеб? — выдохнула она в пустоту. — Почему ты молчишь? Почему не написал, что скучаешь? Я столько дала тебе. Я... отдала тебе всю себя, а ты...
Слёзы пришли, как лавина. Она упала на подушку, зарылась лицом и рыдала. Рыдала, как в те первые недели — но теперь иначе. Тогда — от неведения. А теперь — от истины. Он выбрал уйти. Оставил её жить, но без него. Он даже не спросил, может ли она.
Позже, когда ей всё-таки удалось успокоиться, она села на пол, всё ещё сжимая тот клочок бумаги. Она вспомнила слова Влада:
"Ты должна жить для себя."
Но как жить для себя, когда в себе — дыра?
Она взяла письмо, аккуратно сложила его и спрятала в тетрадь. Туда же, где хранилось её письмо Глебу — копия, сделанная перед тем, как она его отдала. Теперь они были рядом. Два письма. Как две противоположности. Как они с Глебом — любовь и боль.
Дана вытерла слёзы и сказала:
«Ты выбрал так. Ты хочешь, чтобы я жила. Я попробую. Только... не обещаю, что получится сразу.»