52
План был один — анонимная передача. Быстро, тихо, безопасно. Без следов, без риска, без имени. Просто передать письмо Глебу — через кого-то, кому можно доверять. Но жизнь, как всегда, внесла свои коррективы.
Слэм сидел в офисе лейбла, когда раздался звонок.
— «Ты можешь его навестить. Только один. Только на час», — голос на другом конце линии был холоден, отчуждён, безэмоционален. Представитель центра, где держали Глеба. Как потом оказалось, это был юрист семьи Даши.
Слэм даже не сразу понял, что это разрешение.
После месяца запретов, давления, подписок о неразглашении, угроз... И вдруг — доступ.
Навестить Глеба.
Лично.
Он положил трубку и в ту же секунду набирал Серафиму.
— Сима. Срочно. Есть шанс. Я могу к нему попасть.
— К кому?
— К Глебу блять. Сегодня. Через три часа. Один. У тебя... у тебя с собой письмо?
Серафим будто проглотил воздух.
— Конечно. Оно всё это время у меня. Сейчас приеду.
Они встретились у выхода со студии.
Серафим достал письмо — всё ещё в том же виде, как Дана его передала. Бумага чуть потрепалась от времени, но почерк был всё такой же — узнаваемый, ломкий, живой.
— Ты уверен, что сможешь ему отдать? — спросил Серафим, крепко сжимая письмо в руке.
Слэм взял его осторожно. Кивнул.
— Да. В потайной карман положу. Отдам не на глазах. Просто... передам. Как часть разговора.
Серафим помедлил, затем заглянул другу в глаза:
— А если он не прочитает?
— Прочитает, — твёрдо сказал Серафим. — Он не может не прочитать, если это от неё.
Слэм посмотрел на письмо, и в этот момент оно показалось ему чем-то большим, чем просто листом бумаги.
Это было исповедание.
Последняя ниточка.
Сквозь боль, ломки, километры — до самого сердца.
Он сунул письмо во внутренний карман пиджака, вздохнул и обнял Серафима на прощание.
— Если что... ты не знал ничего, — тихо сказал он. — Никому. Ни слова.
— Да хрен с ним, Слэм. Лишь бы она была жива. И он тоже.
Слэм кивнул и уехал.
Через два с половиной часа Слэм стоял перед зданием реабилитационного центра. Закрытая территория, охрана, камеры. Всё выглядело как тюрьма для тех, кто слишком много чувствовал, слишком быстро падал и не умел останавливаться.
Охранник молча проверил документы. Слэма провели по длинному белому коридору, в одну из комнат для «безопасных встреч». Там не было окон, только свет и два кресла друг напротив друга.
И — время.
Час. Всего час.
Через несколько минут дверь открылась.
Глеб вошёл.
Он был худым, лицо ввалилось, под глазами — синие круги. Кудри чуть отрасли, но небрежно торчали в разные стороны. На руках — следы от капельниц. Но главное — взгляд.
Пустой. Без света и без того огонька.
Слэм не дышал.
Глеб подошёл, сел и молча смотрел на него.
— Йо, — тихо произнёс Слэм, стараясь не задеть лишнего. — Рад тебя видеть, брат.
— Ты единственный, кого пустили, — глухо ответил Глеб. — Все остальные — под замком.
— Я знаю. Мне дали добро на час.—Он замолчал.
Глеб смотрел сквозь него.
— Как ты? — неуверенно спросил Слэм.
— Зависит от того, о чём ты меня спрашиваешь. — Глеб усмехнулся, но это была горькая, чужая усмешка.
Слэм хотел ответить, но вместо этого достал из кармана письмо. Молча. Не спеша и протянул прикрывая рукой.
— Это тебе.
Глеб не взял сразу.
— Что это?
— От того, кого ты должен был бы помнить, даже если бы всё на свете забыл. Это от неё.
Глеб вздрогнул. В глазах — вспышка. Перемена. Боль.
— Я не могу...
— Это не обсуждается, — твёрдо сказал Слэм. — Прочитаешь — когда сможешь. Но прочти.
Он положил письмо на стол между ними.
Глеб смотрел на него так, будто боялся обжечься.
— Она жива? — прошептал он. — Черри...
Слэм отвёл взгляд.
— Жива. В рехабе. Полтора месяца уже. Она борется. И, Глеб... она всё ещё тебя ждёт.
Глеб крепко зажмурился, уткнулся лицом в руки. Молчал. Долго.
Потом поднял взгляд.
— Мне сказали, что она ушла. Что её не будет. Что я должен забыть.
— И что, получилось?
— Нет. Ни на секунду.
— Глеб, ты бы видел ее, она будто ходячий труп...
Они оба замолчали. Глеб от услышанного обомлел, он не мог представить, что его Черри настолько убита морально.
Время текло.
За стенами шумела жизнь, а здесь — два человека и одно письмо.
Письмо, которое может сломать или спасти.
Перед уходом Слэм сказал:
— Я не вмешиваюсь. Но если ты хоть на грамм её любишь — прочитай это письмо. Мне с трудом удалось его пронести.
Слэм встал, попрощался, кивнул и вышел.
А Глеб остался.
Сел.
Взял письмо.
И долго смотрел на него, прежде чем решиться развернуть.