51
Парни вышли из реабилитационного центра молча. Солнце било в глаза, но ни Серафим, ни Слэм его не замечали. Оба несли в себе тяжесть этой встречи, как будто тянули на плечах чужую боль, от которой не было спасения. В руках у Серафима — свернутое письмо. Тот самый лист бумаги, на который Черри боялась даже смотреть весь этот месяц. Он держал его аккуратно, будто боялся смять или запачкать. Будто бы передавал не письмо — часть живого человека.
Они сели в машину, и только когда выехали с территории клиники, Слэм заговорил:
— Сима, ты вообще понимаешь, что с этим делать? — Он кивнул на письмо. — Отдать? Не отдать? А если всё снова начнётся?
Серафим смотрел в окно. Было невыносимо душно, даже несмотря на включённый кондиционер.
— Я не знаю, — выдохнул он. — Но я знаю одно — она будет ждать. Она будет надеяться. Её вытаскивает не терапия, не таблетки, не мы. А вот это. А точнее Глеб.
— Да, но ты же понимаешь, что мы не можем просто взять и отнести ему письмо. Ты знаешь, в какой ситуации он. — Голос Слэма стал тише. — Если мы сделаем это — под ударом окажется всё. И ты, и я, и сам Глеб.
Серафим молчал. Он прокручивал в голове момент, когда Дана протянула ему письмо. Её глаза. Как будто отдавала последний шанс на спасение, на чудо, на то, что в этом мире осталась хоть какая-то справедливость.
— Я не могу ей соврать, — наконец сказал Сима. — Она доверилась. Она дала мне это не как другу, а как последней нитке. Если она узнает, что я спрятал письмо или выкинул... она сломается и возненавидит нас.
Слэм нервно барабанил пальцами по рулю.
— Слушай, ты думаешь, мне легче? Я видел её взгляд, когда ты сказал, что Глеб жив. Она будто вернулась к жизни. А я стою и понимаю, что знаю гораздо больше, и что, если скажу хоть слово — всё рухнет.
— Я не прошу говорить. Я прошу помочь, — тихо сказал Серафим. — Мы можем сделать это аккуратно. У меня идея.
Он достал из кармана телефон, что-то быстро пролистал, потом поднял глаза:
— У тебя же осталась та связь с охранником клиники, где лежит Глеб?
Слэм нахмурился.
— Осталась. Но ты же понимаешь, это риск.
— Тогда сделаем анонимно, — Сима заговорил быстрее, его голос обретал решимость. — Мы не скажем от кого письмо. Просто передадим. А дальше — будь что будет.
Слэм кивнул медленно.
— Надо будет переделать почерк. Или просто напечатать, чтобы никто не узнал, что это Черри.
— Нет. — Серафим крепче сжал листок. — Это должно быть её почерком. Глеб тогда точно поймёт от кого письмо. Он обязан понять.
— Ладно. — Слэм выдохнул. — Я подумаю, как это организовать. Только ты должен понимать: если об этом кто-то узнает... конец. Нам. Лейблу. Может, даже и Глебу.
— Я понимаю. Но знаешь... — Серафим наконец повернулся к нему, его глаза горели. — Если он хоть что-то к ней чувствует — пусть читает. Пусть знает, что она жива. Что она борется, что она всё ещё любит.
Машина ехала по городу, по улицам, где раньше витала музыка, смех, запах кофе и сигарет. Воспоминания о вечерах на студии, о записях, о вечной паре «Глеб и Черри» — теперь казались будто частью другой реальности.
Серафим молчал, но внутри всё бурлило. Он вспоминал, как Черри еще до реабилитации, была в квартире у него, обнимала себя руками и шептала имя Глеба. Он не мог забыть, как она взглянула на них сегодня — с надеждой, такой ясной и чистой, что на секунду ему стало страшно. Ведь если надежда рухнет... что тогда останется?
Слэм повернул к студии.
— Я заеду, у меня встреча. Ты куда?
— Я домой.
— Сима...
— Что?
— Ты реально веришь, что Глеб... — Слэм замялся. — Вернётся к ней?
Серафим усмехнулся, но в этом смешке не было радости.
— Я не знаю. Но если он её любит хоть наполовину так, как она — то да. Вернётся.
Слэм кивнул и хлопнул по рулю:
— Тогда давай делать всё по-тихому. Главное — без следов. Мы слишком глубоко в это влезли.
Серафим кивнул, выходя из машины. Он сунул письмо во внутренний карман куртки, как будто хотел защитить его от всего мира.
Письмо. Сердце Черри. Вся её душа — в нескольких строчках, исписанных дрожащей рукой.
И теперь эта душа лежала на весах — между страхом, честью, репутацией... и любовью.
Серафим сделал шаг. И ещё один.
А внутри гремело только одно:
Пусть прочитает. Ради неё. Ради них.