50
Прошло чуть больше месяца с того дня, как Дана написала письмо Глебу. Оно всё так же лежало в ящике её тумбочки, аккуратно сложенное вдвое, исписанное слезами и эмоциями, которые сжигали её изнутри. Иногда она открывала его, просто чтобы прикоснуться, взглянуть, вспомнить, каково это — выпустить из себя хоть каплю этой боли.
За это время многое изменилось.
Черри — та самая Черри, которую Сима когда-то вытаскивал из квартиры за шкирку, — уже два месяца в рехабе. Лицо посветлело, кожа стала ровнее, под глазами исчезли жуткие тени. Она даже улыбалась — изредка, сквозь боль, но всё же.
Сегодня был важный день. Врачи разрешили приезд друзей. Впервые. Кирилл не смог — у него были съёмки, но он передал ей большой привет и пообещал, что скоро заглянет. А вот Серафим и Слэм пришли. Они оба держали в руках пакеты — кто с фруктами, кто со сладким, кто с журналами, кто с какими-то теплыми мелочами, что были важны только тем, кто любит.
Когда они зашли в палату, Черри в первые секунды остолбенела.
Она сжала одеяло, а потом вскочила с кровати и кинулась к Серафиму.
— Сима... — прошептала она, уткнувшись лбом в его плечо.
— Эй, тише, Черри, мы здесь, — обнял он её крепко, будто сам не верил, что держит её в живых, живее некуда.
Слэм подошёл чуть позже, обнял и положил руку на её спину:
— Ты как?
— Лучше, — тихо сказала Дана, отстраняясь. — Спасибо, что пришли. Я... я так скучала.
Она посадила их на стулья, сама села на кровать, не отпуская руку Серафима. Они говорили обо всём.
О Кирилле, о новых треках, о студии, о том, что творится в городе, как будто хотели заполнить каждую дыру в её сердце хоть чем-то тёплым и настоящим. Но в какой-то момент она замолчала. Улыбка медленно сползла с её губ. Дана опустила взгляд и прошептала:
— А вы... знаете что-то о Глебе?
Тишина. Мёртвая, давящая.
Слэм и Сима переглянулись. Им запрещали. Врачи сказали: ни слова о Глебе. Даже Рома был против — он боялся рецидива, новой волны боли, и без того еле затыкаемой. Но как можно молчать, когда глаза Черри светятся от надежды?
Серафим глубоко вдохнул. Его голос дрожал:
— Он... жив. Мы знаем точно.
Губы Даны задрожали. Она зажала рот ладонями, чтобы не разрыдаться, но слёзы всё равно покатились по щекам.
— Жив? — прошептала она. — Правда?
Слэм кивнул, отводя взгляд:
— Правда. Он жив и... в безопасности.
— Где он? Почему он не пишет, не звонит? Почему... почему он меня бросил? — голос Черри становился всё тише, но в нём было столько боли, что даже стены сжимались.
Серафим опустился на колени перед ней, взял её за руки:
— Мы не можем всё рассказать. Прости. Но ты должна знать — он не мёртв, и... всё не так просто.
Слэм молчал. Он знал больше. Ему позвонил человек и предупредил: «Если проболтаешься, отец Даши всё прикроет. Карьеры не будет ни у тебя, ни у твоих артистов». А ведь Слэм — продюсер Глеба. Он знал, где Глеб, знал, что тот в рехабе, где-то в другом конце города, в закрытом учреждении, и что это была инициатива Даши и её семьи. Но сказать этого не мог.
Дана встала, подошла к тумбочке и достала письмо.
Тот самый лист, написанный месяц назад.
— Передайте ему это, — она протянула его обеим дрожащими руками. — Пожалуйста. Если увидите его. Если услышите. Просто передайте.
Серафим взял письмо, словно это был осколок её души. Он не знал, получится ли. Дойдёт ли. Но пообещал:
— Обещаю, Дана. Сделаю всё, что смогу.
Слэм молчал. Ему будто бы жгло пальцы. Но он кивнул:
— Он должен это прочесть.
Перед уходом Дана обняла обоих. Слэм впервые почувствовал, как она дрожит — не от страха, а от безумной, нечеловеческой надежды.
Когда за ними закрылась дверь, Дана впервые за долгое время улыбнулась — светло, с болью, но по-настоящему.
Она повернулась к окну, посмотрела на небо и прошептала:
— Жив... значит, ещё не всё потеряно.