49
Дана долго смотрела на чистый лист бумаги. Пальцы дрожали, ручка не слушалась. Казалось, что даже бумага боится того, что вот-вот на ней появится. В голове бушевал хаос. Столько слов хотелось сказать, столько боли, обиды, тоски... Она боялась начать — потому что знала: стоит только открыть этот шлюз, всё прорвётся, и уже не остановить. Но где-то внутри шептало: напиши, пусть он никогда не прочтёт, но ты должна освободиться.
Она глубоко вдохнула и начала.
«Глеб. Ты, сука, сломал меня.
Я ненавижу тебя, Кот. Ненавижу за то, что не дал мне ни слова, ни шанса, ни объяснения. Ты исчез, как трус.
Как слабак. Как тот, кем ты клялся никогда не быть.
А я осталась.
Я осталась с грязными руками, с голосом, полным боли, и с тату на ключице, которое теперь жжёт невыносимо.
Ты говорил, что если пойдёт дождь — ты рядом. И знаешь, дождь шёл. И я, как дура, разговаривала с небом. Ты был там?Ты слышал, как я кричала?Ты чувствовал, как я умираю без тебя?
Серафим, Рома, все стараются и хотят, чтобы я жила, но я не хочу. Слышишь??? Я не хочу жить!!!
Не хочу жить в мире, где тебя нет.
Ты был моим наркотиком, Глеб. Моей дозой, моим воздухом, моей точкой возврата.
Я не знаю, как быть. Я просто... жду. Жду, даже если сама себе вру, что больше не жду.
А ещё, знаешь что? — Я скучаю. Скучаю по тебе в тех тупых штанах, которые ты носил по дому. По утреннему кофе, который ты делал, переливая через край. По тому, как ты мог замолчать посреди фразы и просто смотреть на меня. Как ты гладил мои волосы, когда думал, что я сплю. Я скучаю по твоим немного грубым пальцам на моей спине, по твоим смс в 3 ночи, по твоим «Малышка Д», по твоему «Ты – моя Черри, моя Вишенка.
Твоя (или уже нет?) Вишенька.
Черри. Дана. Как хочешь.
Но я до сих пор сплю с твоим худи и сжимаю ту бумажку с координатами твоей квартиры, написанные тобой, которые пахнет тобой.
И да, если ты это читаешь — значит, я ещё дышу. Но я не знаю, надолго ли.»
Дана уронила ручку. Лист дрожал в её руках, как дрожали её губы. Она почти не плакала — всё уже давно было выжато, но на бумаге было пару капель от слёз. Она сидела, глядя на написанное, будто это не она, а кто-то другой, из другой жизни. Кто-то, кто ещё умеет чувствовать.
Письмо было её исповедью. Её финальным аккордом. Или, может быть, первым шагом. Никто не знал. Даже она сама. Она аккуратно свернула лист, положила его в ящик тумбочки и легла на кровать.
Сквозь открытое окно в комнату ворвался тёплый ветер, шевеля тонкие занавески. Где-то вдали глухо прогремел гром.
Она закрыла глаза и прошептала:
— Если ты где-то рядом... услышь.
И впервые за долгое время уснула без кошмаров.