46
Прошла неделя с того момента, как Дана оказалась в реабилитационном центре. Семь длинных, вязких дней, каждый из которых был как отдельная жизнь — пустая, чужая, безвкусная.
За всё это время она ни разу не появилась на терапевтических сессиях. Ни в группе, ни на индивидуальных встречах.
Она молчала, даже когда к ней подходили врачи. Выходила только один раз в день — в столовую, чтобы что-то съесть. Под давлением врачей.
Но даже за столом никто не слышал от неё ни слова. Она ела медленно, машинально. И снова исчезала в своей палате.
И всё это время — она ждала. Ждала, что он придёт. Что случится чудо.
Что дверь откроется, и Глеб скажет: «Ну что ты... малышка Д, пойдём домой».
Но ничего не происходило.
Только тишина.
И её ломка.
На третий день Черри начала выть от боли в теле. Ломило руки, кости, даже голос — всё внутри просило дозу. Она каталась по полу, шептала его имя, плакала, стонала. Её с трудом удерживали медики, вводили препараты, которые помогали смягчить симптомы. Но ничто не помогало от главного — от него не было вестей. Глеба не было.
На шестой день Дана просто... сломалась.
В столовой, когда персонал отвлёкся, она украла нож. Его не должно было быть — пациентам выдавали тупые приборы. Но, видимо, кто-то из персонала допустил ошибку.
Черри спрятала его под кофту и вернулась в палату. Закрыла дверь. Задёрнула жалюзи. Мир сжался до одной комнаты и одного движения.
— Я не хочу так больше жить... — шептала она, глядя на лезвие, дрожащими руками водя по внутренней стороне предплечья. — Без него... без нас... без дыхания его рядом...
Нож скользнул по коже. Первый порез — не глубокий, но острый. Потом второй. Кровь тонкой линией потекла по руке, капнула на пол.
— Прости, Глеб...но я больше не могу без тебя...— выдохнула она.
И тут открылась дверь.
— Дана?! — это был Влад, её психолог.
Он замер на секунду, затем мгновенно подскочил, вырвал нож из её руки.
— Тихо. Всё. Я здесь, Дана, я с тобой. Слышишь меня? Всё хорошо. Сейчас будет помощь.
Она не сопротивлялась.
Только смотрела в одну точку и повторяла его имя.
— Глеб... Глеб...
Прибежали медики. Быстро, слаженно. Обработали раны, наложили повязки. Ничего критичного — но больно было не коже, а душе.
Когда всё утихло, Влад присел рядом с ней на пол и сказал мягко:
— Дана, сейчас ты можешь либо поговорить со мной... либо лечь и отдохнуть.
Она повернула к нему голову. Глаза были пустыми, но губы дрогнули.
— Я хочу... поговорить.
Они пошли в его кабинет. Сели. Психолог включил ту же мягкую музыку, что и в первый раз.
Не было блокнота. Не было барьера. Только человек и человек.
— Ты знаешь, что могло быть хуже, — сказал он тихо. — Я рад, что ты жива. Очень рад.
Она кивнула. Едва заметно.
— Я не могу обещать, что тебе станет легче завтра, — продолжил он. — Но ты сделала шаг. Ты не одна. Я здесь. У тебя есть твой брат и твой друг Серафим. Даже если ты никому не веришь — поверь просто в то, что ты имеешь право выжить.
Дана долго молчала. Потом хрипло сказала:
— У меня ничего не осталось. Всё было в нём. Во мне... не было ничего. Я была только, когда он смотрел на меня. Понимаешь?.. Только тогда я существовала.
— Я понимаю, — сказал Влад. — И хочу попросить тебя об одном. Не прямо сейчас, не сегодня, а когда будешь готова. Напиши ему письмо. Всё, что хочешь сказать. Всё, что не успела.
— А если он это никогда не прочтёт?
— Ну и что? Это важно будет, потому что ты это скажешь. Не для него. Для себя.
Дана опустила взгляд. Уперлась пальцами в край кресла.
— Я не знаю... смогу ли.
— Ты сможешь. Когда будешь готова. Просто храни это в голове. Хорошо?
Она кивнула. И это был первый осознанный жест за всю неделю.
Письмо Глебу.
Может, она напишет его завтра. Может — через неделю.
Но в ней что-то дрогнуло.
И впервые за всё время...
Она не думала о том, чтобы умереть.
Она думала о том, что хочет сказать ему правду.